Часть 8. Casa del loco

      — Само собой, один ты с ними не останешься! — успокаивал дядя Ларри Колина два дня спустя, пока шли последние приготовления к отъезду: Петал носил в машину чемоданы и давал короткие наставления прислуге. — В доме полно взрослых. Есть Мария, которая готовит. Есть Мария, которая убирает. Правда, вторая Мария уходит ночевать в соседнюю деревню… В конце концов, есть наш дорогой садовник Ману, и он снова на ногах и бодр, как олень! Да, Ману?       Дядя Ларри подмигнул тщедушному старикашке, который с видом сомнамбулы подпирал плечом колонну на террасе. Его седые усы обвисли до груди, глаза заплыли морщинами и, в целом, было непонятно с первого взгляда жив он или мертв. Колин с тоской подумал, что помощи с двумя бешеными подростками и так ждать было неоткуда, а за садовником самим нужен глаз да глаз — не ровен час отойдет в мир иной.       — Ну что ты раскис? — ободряюще хлопнул Колина по плечу дядя Ларри. — Я в твоем возрасте мечтал о возможности пожить без взрослых в свое удовольствие! Да и что может случиться? Не волнуйся, все, что эти двое способны учинить в наше отсутствие, нас уже не удивит. Лишь бы не убились, а то выйдет неловко! — Дядя Ларри рассмеялся и приобнял Колина: — Главное, молю тебя, дорогой, никакого геройства — во время пожара важно успеть выбежать из дома самому! Это так говорят… Надеюсь, никакого пожара не будет. Я уверен. О безопасности волноваться тоже не стоит: я договорился с местным офицером, полиция всегда будет рядом. Да и у Фернандесов в Колумбии дело пошло на лад, им удалось — как бы это правильно выразиться — взять ситуацию под свой контроль. В некотором роде…       Беседа шла на террасе, на которую, по случаю проводов хозяина, вышли все: кухарка и горничная, садовник, Хорхе и Фелипе. Последние были опрятно одеты, умыты, причесаны и сияли нравственной чистотой и безукоризненной воспитанностью, как это умеют делать на публику только самые отъявленные хулиганы. Колин знал по собственному опыту: настоящим послушным детям никогда не удается так убедительно принять вид ангелочков. Новые (явно не ношенные) костюмчики, отглаженные воротнички, белые манжеты, взгляды, полные смирения, и у каждого под кадыком красовалось по шелковому галстуку, завязанному бантиком. Ни дать ни взять — ученики католической школы самых строгих правил. Маскарад, призванный пустить пыль в глаза усыпить бдительность! На их фоне Колин в пляжных шортах и в футболке выглядел не заслуживающим доверия оборванцем.       Обормоты до того вжились в роль, что даже на строгие напутствия Петала («Слушаться во всем Колина и не перечить, а не то высеку!»), отвечали, скромно опустив глаза и спрятав руки за спины: «Si, señor». Паяцы!       — В кладовых полно еды, — продолжал дядя Ларри. — Телефон работает, и я буду звонить и узнавать, как у вас тут дела. Два дня пролетят незаметно! Так уж и быть, разрешаю вам, в качестве исключения, выпить за обедом немного вина, по стаканчику — не больше. Но спать ложитесь вовремя!       Его легкомыслие поражало. Не то он вдруг ослеп и оглох, и разом забыл, на что способны его юные протеже, не то издевался, не то мысли его были уже далеко. Колин не перечил. Его положение не очень званого гостя споров не предполагало.       Наконец, вещи были уложены, мотор запущен, Петал пожал руку Колину, показал кулак Фернандесам, а дядя Ларри, вдруг расчувствовавшись, прижал всех троих по очереди к своей груди. Хозяева и гости махнули друг дружке на прощанье, и машина выехала из ворот.       Колин готов был поклясться, что с момента, как зад Мерседеса скрылся за последним поворотом, прошла от силы минута, но, когда он обернулся к дому, оба Фернандеса уже стояли у бассейна голые, а в руках у Хорхе была бутылка вина, которой он радостно салютовал Колину, садовнику Ману и обеим Мариям. Кухарка глядела на это с укоризной, но ласково улыбаясь, и говорила: «Ай-яй-яй». Колин с трудом подавил желание сорваться с места и побежать вслед за Петалом и дядей Ларри, а лучше сразу прочь из Боготана домой — пусть и своим ходом через океан.       

***

             Весь день мальчишки веселились, ныряя в бассейн, бегая друг за дружкой по саду, дурачась, и даже успели подраться (но быстро помирились). Бутылка вина, которую Хорхе раздобыл не понятно где, мгновенно закончилась, он потребовал новую, получил от кухарки отказ, но быстро нашел другую. Только к обеду обоих наконец сморило и они улеглись в шезлонги.       — ¡Maria! — позвал Хорхе заплетающимся языком. — ¡Traed la comida aquí!       Та недовольно закричала из кухни, что есть на улице, тем более голыми, неприлично, и она не станет кормить у бассейна невоспитанных дьяволят.       Оба брата были в чем мать родила, только Хорхе напялил на голову шляпу, а Фелипе надел на нос солнечные очки дяди Ларри.       — Мы хотеть есть! — резвился Хорхе. — Мы мокрый и голый и в дом не пойти! Неси сюда! ¡Vamos, vamos!       — Мы умирать от голода и жажды! — вторил брату Фелипе.       Оказалось, убедить Марию несложно, достаточно лишь немного поднажать, и та, ворча, вынесла поднос с обедом.       Колин чувствовал себя как выжатый лимон. Несколько часов он провел в страхе, что не справится с подростковым буйством Фернандесов, и с радостью принялся за еду. Братья ели руками прямо с подноса, зачерпывая сальсу ломтями лепешек. Жареного цыпленка они разорвали пополам, как голодные волки, великодушно оставив Колину крылышко.       — Чем займемся вечером? — спросил он, мысленно вознося молитву Господу, чтобы сытые и пьяные мальчишки забыли о своих планах удрать в бордель.       — Na… — лениво отозвался Фелипе, разгрызая окорочек. — Придумать что-то.       — Санта-Феррейра нам не уйти, — поморщившись, сказал Хорхе. — Papá звонить и сказать, что если мы сунем нос за ворота, он приехать и спустить с нас шкуру, а потом отдать в военное училище, где с нас спустить шкуру опять. Мы бы все равно идти за любовь на деньги, но там, — Хорхе кивнул за границы поместья, — стоять машина с oficial, и он поймать нас. Он совсем не simpaticos, его не уговорить.       Колин выдохнул. Было уже легче.       — Мы играть в карты, да? — предложил Хорхе.       — У меня нет денег, — попытался отвертеться Колин.       — Можно на щелбан… — сказал Фелипе и тут же прикусил язык под грозным взглядом старшего брата.       — Зачем щелбан? — перебил тот. — Мы играть на желаний! Так интересный.       — На раздевание смысла уже нет, — усмехнулся Колин, выразительно смерив обоих взглядом.       — Мы придумать! — хитро улыбнулся Хорхе. — Веселый!       Когда с едой было покончено (увидев, какой остался бардак после обеда, Мария поцокала языком), Хорхе сбегал за штанами для себя и для брата и картами, в которые мальчишки, оказывается, играли все ненастные дни.       Игра называлась «Casa del loco», напоминала обычный жребий и была простой, как палка: колоду клали рубашками вверх и брали по одной, пока не выпадал джокер. Тот, кто его вытащил, считался проигравшим и обязан был выполнить дурацкое и унизительное задание, которое оглашалось заранее.       Первым джокера вытащил Хорхе и по условиям игры должен быть поцеловать жабу. Земноводное по жаре было не так-то просто отыскать в саду, но он справился — нашел, принес к бассейну и торжественно приложился губами к ее морде, после чего выпустил в воду, откуда та выпрыгнула и, брезгливо дергая лапами, направилась обратно под тень деревьев.       — Кто проиграть сейчас, целовать Мария! — объявил Хорхе, возвращаясь к картам. Новое испытание придумывал проигравший.       — Тоже мне вызов, — хмыкнул Колин. — Да она вас обожает.       — Не та Мария, который на кухне, — уточнил Хорхе, — а та, что в передник!       — Сеньорита Мария оторвать тебе голова, если ты к ней сунешься, — злорадно рассмеялся Фелипе.       Карты перемешали, и джокер выпал Фелипе. Тот, и без того уже порядком окосевший, приложился для храбрости в бутылке, пролил немного рубинового вина себе на грудь и ушел в дом, шлепая мокрыми ногами по каменной плитке. Оттуда сперва доносились его пьяные призывы: «¿Maria? Maria?», потом визг, звук смачной пощечины и негодующие крики:       — ¡Un bicho! ¡Pequeño bastardo!       Вернулся Фелипе довольный и с красным отпечатком пятерни на левой щеке. Глаза его горели азартом.       — Пусть теперь проигравший целовать… целовать… — он покрутил головой в поисках новой жертвы. — Целовай Ману!       — Фу! — разом отозвались и Хорхе, и Колин. — Гадость.       — Хорошо, — не унимался Фелипе. — Тогда пусть целовать меня в зад!       Он явно дошел до той стадии опьянения, когда смешными казались самые дурацкие шутки.       — А если ты сам проиграть, а, loco? — спросил Хорхе. — Сам себя в зад будешь целовать, а? Нет! Есть идея получше!       Старший брат поднялся, завязал покрепче узел на штанах и деловито ушел в кухню.       Колину стала надоедать эта игра. Было очевидно, что подвыпившие подростки не способны придумать ничего забавного и нового — одни гадкие глупости. Он сам налил себе стакан вина, решив, что сидеть трезвым в компании пьяных — моветон и напрасный подвиг. Вино показалось ему невкусным, слишком крепким, и от него запершило в горле. Зато досадная усталость заметно отпустила уже после нескольких глотков. А когда он осушил стаканчик до дна, день и вовсе заиграл новыми красками: тревожные мысли, которые преследовали его с самого утра, как-то сами собой испарились, дурацкая забава с картами уже не казалась такой скучной, да и вообще — он подумал, что заслужил возможность немного повеселиться.       Тут и Хорхе подоспел. С кухни, после нескольких минут ругани и препирательств, он вернулся, с хитрой ухмылкой пряча что-то за спиной. Уселся рядом и наконец показал то, зачем ходил — в руках у него была та самая мухобойка, которой оба брата получили от Петала по задницам в первый же вечер после приезда Колина.       — Вот, — будто хвастаясь подарком, показал он. — Кто проиграй, тот мы лупить по задний! Пять ударов!       Идея Колину понравилась. В свою удачу в картах он верил (должно быть, оптимизма добавляло вино), а мысль поглядеть на веселую порку была очень соблазнительной.       — Это ведь будет в шутку, да? — уточнил он. — Не слишком сильно?       — Зачем сильный? — фыркнул Хорхе. — Еле-еле, как Петал!       Фелипе тоже принял ставку. Колоду стосовали и принялись тянуть. Сперва решительно, но, по мере того, как карт убавлялось, все больше смущаясь и хихикая. Мухобойка так и притягивала общие взгляды.       После нескольких кругов нервного веселья (братья скрещивали пальцы на удачу и толкали друг друга локтями), джокера снова вытянул Фелипе.       — ¡Puta madre! — возопил он, поднимаясь под хохот Колина и Хорхе.       — Vamos, vamos, — подбодрил его старший брат.       «Лупить по задний» решили тут же, пока проигравший не передумал. Фелипе спустил штаны до щиколоток и перегнулся через изголовье шезлонга. Хорхе встал сбоку, злодейски улыбаясь и помахивая мухобойкой. Потом нахмурил лоб и крикнул Колину:       — Ты хотеть, а? Пять удар!       — Я пас, — ответил тот.       Фелипе завозился, устраиваясь поудобней, вцепился в подлокотники, и вскрикнул от первого удара — Хорхе брата не жалел. Широкая, но короткая полоска кожи хлопала по телу так же звонко, как пощечина, которую младший получил минутами раньше. Он верещал (но больше на публику), вилял задом, раскачивая шезлонг, и матерился по-испански.       Пять хлопков закончились быстро. След от мухобойки стыдливо розовел на голой заднице, которую Фелипе, смущаясь, спрятал в штанах.       — Следующий получать десять! — недовольно проворчал он, усаживаясь на пол.       — А если снова ты? — рассмеялся Хорхе. — Хотеть добавка?       — Лучше ты! — надулся Фелипе. — Или Колин!       — Как удача повезет, а? — подмигнул Хорхе. — Ладно. Понимает ставки! Пусть десять.       Веселье продолжилось. Солнце садилось, рисуя длинными тенями причудливые узоры на земле. Жара спала. Колоду стосовали. Колин выпил еще вина.       Откуда у него взялось убеждение, что фортуна на его стороне, было неясно. Он живо представил, как Фелипе получит еще десять или они достанутся Хорхе — что тоже было неплохо.       Карты ложились картинками вверх, стопка открытых росла, а проклятого джокера все не было.       — Этот кататься туда-сюда, — кивнул Хорхе в сторону полицейской машины, которая кружила вокруг поместья, будто зверь, поджидающий добычу. Колин отвлекся, чтобы налить себе еще полстаканчика.       Фелипе взял карту — ему выпал валет треф. Напряжение росло. Хорхе вытащил шестерку. Колин потянулся за своей, уже предвкушая будущую сцену с мухобойкой и чьим-то задом. Перевернул. Ему выпал джокер.       Фернандесы расшумелись от радости так, что залаяли соседские собаки. Хорхе тряс мухобойкой над головой и орал: «Десять! Десять! Десять!» — ликуя, как болельщик на футбольном стадионе. Фелипе улыбался от уха до уха и потирал руки.       Колин недоверчиво покрутил в руках карту с шутом. Осознание, что проиграл — он, и теперь ему получать ремня, приходило в голову как-то нехотя. Сквозь пелену хмеля мелькнула было мысль, что хорошо бы перевести все в шутку: мол, подурачились и хватит. Но оба брата явно были настроены решительно, они кричали и тянули его за руки.       — Черт, — выругался Колин. — Давайте хотя бы не здесь…       — Тогда идем к скамейка! Пороть Колина на скамейка!       Пришлось идти. Трепетать пятой точкой перед этими хитрыми мышами было как-то несолидно, но и отказаться было нельзя — правила есть правила. Сам ввязался.       Колин поплелся следом за пританцовывающими от радости Фернандесами. Мысль, что его сейчас выпорют двое пьяных оболтусов, за которыми он вроде как должен был приглядывать, вгоняла в краску. Очень было неловко и немного страшно — последняя порка в этом году досталась ему зимой — от отца, ремнем, за то, что он, якобы, препирался с ним в присутствии гостей на званом ужине и был недостаточно почтителен, — и воспоминания о ней были весьма неприятными. Задница тогда вся заплыла синяками и болела очень долго, а жгучее чувство стыда еще месяц последовало его, стоило поймать на себе отцовский взгляд. Конечно, сейчас все было по-другому, сейчас все было в шутку. Но все же…       Лавка под сенью деревьев уже успела просохнуть после дождей. Доски от полуденного зноя нагрелись так, что горячо было садиться. Колин, стесняясь, ослабил завязки на шортах, вопросительно посмотрел на Хорхе.       — Снимать, снимать! — безжалостно расхохотался тот. — Как мы!       Очень хотелось выругаться по-испански, но, как назло, ничего в голову не шло, так что он оголил зад, ворча по-английски. Улегся.       — Ха! Белый задница! — посыпались за спиной комментарии. — Юный лорд без штаны!       Колин решил шикнуть на братьев, приструнить как-то, чтобы те поменьше потешались, но не успел — удар впечатался пониже спины крепкий и весьма болезненный. Пришлось даже закусить губу, чтобы не вскрикнуть. И следом второй — такой же. Хорхе явно отводил душеньку.       — Ну, вы там! Полегче! — возмутился Колин. — В шутку же собирались…       — Ты мало-мало лежи, а то мы не считай!       Дальше, правда, лупили уже не так сильно, и зазвеневшую после первых ударов боль удалось вынести молча, без позорных воплей. В сумме оказалось терпимо. То ли вино помогло, то ли отцовские тренировки, но Колин был собою доволен — в грязь лицом не ударил, показал стойкость духа. На мордахах Фернандесов, когда он поднялся, даже мелькнуло что-то вроде разочарования.       — Теперь ты! — сказал ему Фелипе, когда Колин оделся.       — Что я? — удивился он.       — Загадывай!       И тут сдобренная вином и нежданной поркой злость на взбалмошных братьев, которая копилась уже несколько дней, нашла наконец выход. Колин хмыкнул и потянулся к ветке дерева, услужливо протянувшей ему практически идеальную розгу — длинную, голую (без сучков и листьев), не слишком тонкую. Отломил ее, на пробу помахал — та гнулась, свистела, но не ломалась.       — Двадцать, — сказал он, злорадно улыбаясь. — Следующий проигравший получает двадцать. И не этой фигней, — кивнул он на мухобойку, — а вот этим!