El castigo profundo. Суровое наказание

Когда опечаленная и далёкая полная луна озаряет своим потускневшим сиянием поле, где прорастали извечные белые цветы, у Гэнитиро умирают остатки сомнений, что нарывами искусали всю рельефную спину. Его взгляд скользит мягко, подобно тигровому хвосту, по возвышенностям и холмам приютившей его земли Асина, по массивным деревьям и переливающимся наклонам сияющих звёзд, вколоченных своим потоком в чёрно-синюю, нескончаемую небесную тропу неба. Сердце преданного Гэнитиро сталось закалённым, твёрдым, но не были вытеснены из тех образованных в пульсации дыр ни воспитанная кланом честь, ни самый корень явления милосердия, потаённого в огненном, поднебесном устремлении; его орудие, ныне спящее в расписанных ножнах, беспристрастно, поспевающее за каждым его движением, выпущенным из полураскрытого рта паром, остро, но по-прежнему изящно, будто распустившиеся цветы, угодные взору Аматэрасу. У Гэнитиро не остаётся под давно раскалённым сердцем ничего, кроме воинской решительности и тонущего желания в белеющих цветочных полях, что раскинулись под ласками губительного зарева, как зеркала разоряющих завоеваний. Гэнитиро осиротел стремительно, бессмысленно от той выросшей жестокости завоевания и, как пристало всякому извалявшемуся в грязи отродью, скорбно - ему казалось, что тому было суждено случиться, стоило взять играючи материнский нож, коим она разрезала то шёлк, то питательные, божественные травы, оставляя своё дитя без заботы и материнской ласки. Отец сгинул, не говоря ему и слова, и мудрости отцовой он не ведал, как и родительского тепла, что сотрясало каждый дом, мимо которого он смел двинуться сжавшись, уподобившись напуганной черепахе. Гэнитиро осиротел без шума, без отчаянного стона, без пронизывающего вопля костей, что раскинулись под утомлённой одиночеством кожей. Под раскинувшимися досками где поломанных, где сгоревших домов он дичал, изворачивался неумело, будто только-только появившийся на свет кот, увенчанный темными полосами. Под стенающим небом да склонёнными цветами полей он становился одинок, неслышим, непригляден, и в рычании том и сопении не было и пролетающей мухи треснувшего звука. Неприметен и худ, неумелый оборванец, копающий землю своими огрубевшими перстами, и грязь, забившаяся под лунные пластины ногтей, жгла те раны в наказание, словно мерцающая соль. В уши насвистывает пыль дорожных вихрей Асина, грохочут массивные повозки и жалобно визжат, будто при смерти, могучие и выносливые скакуны, покорённые воле своих всадников. Гэнитиро всё чаще различает разлагающие многолетнюю клятву шепотки: подчинённые выражают едва слышимые сомнения всякий раз, когда он молвит очередной приказ, глядя всякому в омуты смущённых выступами кабуто глаз, и те сумрачные наказы кажутся воинам Асина безумными, неправильными, еретическими, если не потопленными в отчаянии. Гэнитиро совсем не желает внимать их страхам, тем сомнениям, что уподобились сорняку среди рисовых полей. К тропам неверного, бесчестного пути его гонит подступающий крах земли, разорённой пожарами неустанной войны, - той кормилицы, того защитника, что одним днём избавили его от уготованного праздного одиночества, вдруг отсрочив наказание за совершенное гнусное деяние. Сердце Гэнитиро осталось похоронено в недрах некогда цветущих полей Асина, по коим он пробегался босым, спешившись со спины любимой кобылы, по травам и низким водам, мимо трудящихся на благо клана и освещённых рисовых зёрен что женщин, что мужчин, что детей так схожих с ним. Он всё ещё помнит, как сминал в ладонях липкие рисовые шарики со сладким нутром и раздавал младым труженикам их грядущего горя. Но они, голодные и обескровленные, давно были мертвы за пределами обработанных муками земель. Гэнитиро хмур и отрешен вечную череду ночей, и только больше убеждается в верности своих деяний, когда пленяет избранное дитя в лунной башне, одиноко возвышающейся над их сомнениями. И пускай сам Иссин осудил его решения, скрываясь в своих покоях, разделяя вечер со склянкой, полной сакэ, но не с внуком, будто наказывая его совершенно не имея ни слов, ни явных суженному глазу намерений. Божественный наследник скромно отказывает его прошению, возражает мягко, хоть во взгляде блестела сталь наточенной множеством сражений катаны. Куро глядит на него с почти растаявшим под единственной свечой уважением, качает головой и мнит себя излишне мудрым, столь справедливым и не запачканным болотом гнусных лиходейств – так, что Гэнитиро по-настоящему злится. Тигриные клыки поскрипывают друг о друга, и, зная о важности божественной крови, смиряется и просит вновь и вновь, надеясь на добрый, потеплевший взгляд и понимание его неоступного замысла. – Я не могу этого сделать, господин Гэнитиро. Куро смотрит на него не так, как остальные. Он смотрит без страха, без злобы, но цепляет те корни понимания, однако отказывает выращенному хищнику так просто, словно ему безразлична судьба всей Асина. Божественный наследник предстал пред ним будто обескрыленным драконом, что вросся в землю небес, а древесные отростки охватили, сжали, выжали желанную кровь до капли. Она окропила перья полурваных облаков, стекла с них, кольцами червяными вбилась в сухую, разорённую войной землю, над коей им не найти было утешения. Эта святость красных вод явила миру милостивый дар солнцеликого божества, но вместе с ним пришло и проклятие – поветрие, рождённое заточённым в небесной тверди великим ящером. Гэнитиро не мог взять в толк, понять потерянное в своей природе дитя. Он был не глуп, но решения выставляли его дураком. Куро взаправду не был трусом, но сейчас страшился делить с сыном Асина свой дар бессмертия. Не было и дня, когда бы Куро отрёкся от уважения к Гэнитиро, но в словах, заточённых в стенах башни, слышались язвительные, защитные укусы. В том случившимся отказе Гэнитиро ощущает рассечение еще одного наказания, будто не излеченной плоти коснулся хлыст горящего непослушания. – Тогда ты останешься взаперти навечно, - Гэнитиро совсем не больно, когда собственный язык выплетает вервие угроз, – и никто не придёт за тобой. Ведь синоби, лишенный смысла и верного меча – не более чем тень, лишенная что чувств, что воспитанных кодексом стремлений. Гэнитиро не ухмыляется, когда разглядывает в глазах Куро нечто, отдаленно напоминающее то всполох гнева, то блеск решимости. «Придет, ибо он – мой синоби», - так и остаётся не сорванным с бледных губ, и в темноте слышится лишь шелест пергамента и глухой стук. Гэнитиро оставляет его, чувствуя нахлынувшие во мраке волны усталости. В личных покоях стоит мёртвая тишина, тонкие бамбуковые полотна пропахли вонью лживого бессмертия, приближающимся под их главные ворота пламенем бойни и бессчётными планами в попытках спасения своего дома, что взрастил его и укрыл от участи израненного, облезлого кота, умоляющего дворы за объедки костей. Гэнитиро различает вдали, запертых изнутри покоях, раздавшийся влажный кашель, будто в нарыве очередного приступа, и задорный смешок после него – Иссин словно насмехался над его последующей неудачей, и над сей ночью, что решила его удержать. Иссин искал славной гибели со своим верным клинком, что прошёл с ним не одно завоевание, переживший объединение благодарной земли. Гэнитиро помнил его кровавое сияние, когда талантливый Иссин увёл его прочь от тигровых костей, на которые капала голодная слюна. Асина медленно умирала, и он по-прежнему шествовал за ней, туманной гибелью, наступая в выемки безжизненной ныне земли, вскормившей его бедную кровь. Гэнитиро небрежно снимает кабуто и прочие части доспехов с себя, разбрасывает по углам и ищет режущими тёмными очами своё однотонное кимоно. За ширмой он снова рассматривает свои шрамы – от вражеских клинков, от жёстких тренировок танцующей молнии Томоэ и смертоносной нагинаты мастера Иссина, от еретического искусства, открывшегося его духу. Они чёрные, Гэнитиро мнит себя отмеченным темнотой прокажённым червём, покуда в который раз касается этих отметин длинными полусогнутыми пальцами. За неловким касанием мгновенно следует тягучая боль, словно шрамы расползаются в подобии восхода, торжества тени. Гэнитиро прикрывает глаза и понимает, отвечая боли, что это – ничто. Он вытерпит импульсы агонии ещё сильнее, примет на себя шрамов больше, чем способно тело человека, отринет благородный лик, возьмёт божественно-проклятую кровь, затопчет свои амбиции и собственное благо ради одной цели. Его неродной земли, ставшей матерью, его неродной семьи, что ныне умирает в пределе соседних покоев. Ради своего дома, для свободных, покрытых пеплом хаоса, дорог Асина. За тьмой шрамов в глазах стреляет красный цвет. Гэнитиро больно – умирать и заставлять свои кости восставать, срастаться снова, снова и снова. Гэнитиро боязно – потерять всё, к чему стремился, потерпеть поражение однорукому волку, лишенного хребта, и забыть, что значит жизнь без вод боли и напрасного гнева. Будто наказание ползло по позвонкам, нанизывая напёрстки на вогнутые костные острия. Молния, рождённая наставлениями лишенной всякой мягкости Томоэ, проходит через меч-одати, ползёт по костям, целует грубо и не задерживая движения кончики пальцев, облачённых в котэ. Эти кручи болей столь привычны, что в сражении не вызывают столпов напоминаний о себе, но после всё крошится в порошок, и Гэнитиро не может сдержать себя в слабых стонах, которые, он уверен, слышит что Иссин, что верная ему целительница, что сама неукротимая Томоэ, смеющаяся в лоне своей могилы. Испытывают его, терзая, обрекая на суровое наказание чередою в линию жизни, потворствуя, оставляя наедине со своими страхами и неосуществившимися стремлениями, обращёнными в кольца дыма и огня. Гэнитиро злится, когда продуманный до мелочей план рушится у своих основ. Всё падает, обращается в щепки, разлетаясь занозами под ногами, и пыль забивает распахнутые ноздри. Могучий тигр, взращенный лаской чужой земли, терпит поражение под улыбающимся серпом взошедшей луны, пред одноруким волком, коего сам лишил ведущей длани; а Томоэ всё смеётся тихо-тихо где-то позади – до тех самых пор, покуда не ложится в могилу по доброй воле за своим господином. Гэнитиро скорбит по ней, жестокой танцующей молнии, и завывает в воспоминаниях, и признается себе в том, что тоскует по былому, что потерянной пылью прошло сквозь умоляющие перста. И так боится потерять вновь, в напряжении сжав сменивший привычный меч-одати черный клинок бессмертных, лишивший его, Гэнитиро, души. Лунное серебристое мерцание баюкает белые цветы, рожденные из пролитой крови божественного дракона, и блестят они слезами, колосятся и звонко-звонко шепчут. Гэнитиро мимолетно опирается на меч из-за раздражённой боли: шрам ложится на шрам, и каждая новая рана перекрывает былую, и поверх них сочится струями, нитями, бедными волнами кровь. Раны говорят, щекотят, словно вынося приговор, топя в божественных водах поспешного наказания. Гэнитиро страшится проиграть. Без чести, без достоинства, в том месте, где все обретшее сердцем станет потеряно. Для него это так похоже на непрерывный сон – ощущение смертельной раны на груди, заползающей на шею. Красное и черное свечения вырываются с укором, острые лезвия решительных клинков сходятся вместе, разрывая клятвенные узы, коими навечно связаны. «Что же ты наделал, внук мой. Ты проклял нашу землю», - молвило воплощение его наказания, что любило его, что обрело его, что терзало невыносимо. Гэнитиро так страшится потерять все, но тому суждено случиться – оно исчезает, утрачивается в грёзах и в красном дыму продолжает исчезать. Только потом он чувствует, как что-то тёплое, будто от касания Томоэ, стекает вниз отовсюду, словно заворачивая его в кокон, согревая и стремясь уберечь от наказания - утраты и бездны разорения. Когда кровавая капель падает на белые лепестки, Гэнитиро признаёт поражение.