La culpa. Вина

чтобы загладить свою вину,

я открою тебе секрет моего меча:

его иглы сошьют тебе саван.

Она почти обезумела от запаха крови, забившего распаханные ноздри. От рассекающей, терпкой боли, что резвыми поцелуями покрывала изгибы спины, будто бы лопая пузырчатые язвы. Алые ручьи текли меж прозрачных испарин, по выступающим, едва не разрывающим ободы кожи, рёбрам, огибая грудь, стекали по сгибам локтей, загрязняя полулуны неаккуратных ногтей. Глаза прикрытые застилает соленая вода, и Леда не зрит перед собой совершенно ни толп, ни карателей, но голову не клонит, как и не сдерживает себя в жалком вое криволапого волка. Она никогда не была рыцарем, что могла унизить стервятников своей стойкостью. «За кусок вяленого мяса. Подумать только, какова милость преданных Древу Эрд», - зубы не скрипят, но дрожат прокушенные губы, будто истерзанные морозами далеких великанских вершин. Леда никогда не держала золота в руках, не ощущала влаги святой росы да ласки прохлады, что терзала за тем мимолетным омовением. Леда видела и ощущала далекий звон, будто бы оскверненных колоколов отдаленных башен, раскинувшихся над завесой искалеченного неба. Золото звучало так, как не заходились призывающими вихрями потоки обглоданных рун. Спину раздирал не щадящий зуд, будто в прорезях тех ран вот-вот готовы взрасти переливающиеся крыла, с какими парят стрекозы над светлыми водами просторных болот. Стоит им прорваться сквозь открытые раны взбухшей кожи, как хвала плетей стихает, но жар точно самих падающих звезд укрывает бережным саваном, залитый красным золотом. – В чем её вина? - лозы савана ползут, обвивают, будто неугодные змеи. Глас чужой, пусть вышитый благородством и мягкостью, шелестит как вечнозеленая листва и пролетает, словно гудящий ветер меж корней сущности. Каратель молвит в ответ, что воровство - опостылое предательство всех рабов Древа, кроны коего неотвратимого могущества раскинулись над их обреченными головами. Леда не клонит её, заставляя шею издать слышимый хруст, потому не испить ей благословляющей росы и не коснуться золотых лучей, что слепили всякий взор. В ходе обыкновенной перемены слов, её отпускают от клыков плетей напускного возмездия, и дыхание раззадорившейся агонии прерывается, будто случившееся осталось не боле, чем кошмарным наваждением в цветущей расселине. Ослабевшие ноги не слушают, и падение осталось неизбежным перед ликом великодушного юноши, что своим очарованием смел остановить торговца за вину. Ещё больший стыд заливает щеки сильнее, нежели кровь ладони неумелого вора, коему только бы случись прожить лишние вереницы золотых дней. Однако ей не молвят ни одного дурного слова, не травят душу колкими стеблями глумления, а только лишь склоняются к поникшему лицу, и светлое платье с веянием золотой вышивки оказывается то в грязи, то в ручьях неугомонной крови. Левое плечо сокрушает приятная тяжесть мальчишеской опоры, и Леда, наконец, уставшими, почти оголодавшими очами бередит драгоценное сияние бушующей, всеобъятной доброты. Глаза напротив невозможные, совершенно неземные, увлекающие, утешающие, заклинающие, сочувствующие, и такие тепло обещающие, что Леда вдруг хочет потонуть в них, остаться блуждать в тех глубинах, и колени согнуть, прижаться, коснуться, уподобиться в милосердии, клятву своей никчемной верности даровать. Стоит лишь завидеть куски мяса. Стоит лишь завидеть истинное золото, неомраченное чужими заветами. Углядеть золотой дух, погрязший в сожалениях от несбывшихся стремлений, закаленный в боли за чужие судьбы, шагающие по земле, но не способные устремиться ввысь, как и он сам. Неомраченный Микелла способен утешить, потрепать по волосам как любящий родитель и запятнать себя не собственной кровью, клонясь ко лбу, к ушам, к дурным руническим росткам, на те мгновения отрекаясь от своей золотой родословной, чествующей столь дикие порядки. Микелла одаривает её новым смыслом и делится яствами со своего золоченого стола, а потому Леде более не суждено познать ужас крадущегося голода. Неомраченный великодушно осыпает её золотом, будто представляя равной, - осязаемым, настоящим, пахнущим так ясно и живо, как не могут цветы с величественного плато, - и ветви драгоценные сплетаются вокруге её шеи, благим ожерельем свисая на прочной цепочке. Леда благодарит, как никогда до этого, целуя хрупкие запястья, будто девичьи, столь тонкие, каких не было у нее самой даже в разгаре голодного бедствия. Всеблагой посвящает её в бездонные тайны внутренних семейных покоев, сокрушаясь над алой гнилью и гнетущим безмолвием Великой Воли. Микелла смел настолько, что молвит о божественности, об отречении, о собственном ростке, что древе - ересь, достойная быть закопанной так глубоко в земи, что омертвелым корням да жгучим сороконожкам не пробраться. Леде нет дела до того, сколь те мысли порочны, сколь устрашающи, скользки, увиты эгом несовершенства. Леда преклоняет колени, и клятва так просто слетает с губ, что Неомраченный выгибает тонкие брови, будто его в самом деле могли удивить слова девы, совсем недавно расплачивавшейся за естественный грех. Расчетливый холод сверкает в золотых - слепящих - глазах незаметно, но Микелла раскаляется ключом радости и невысказанной благодарности за столь решительный шаг и неотступное желание. Леда следует за своим богом шаг в шаг, без меча и щита, без доспехов, без силы святых заклятий, будто пёс без поводка, только очарованный любовию и почтением. Микелла заботлив, ибо золото снова и снова обращается в раскаленные, жидкие лозы, обвивающиеся вокруг заточенной стали несовершенного клинка; а руна его неизменно рядом с ней, как и благословение, не способное сгнить или вспыхнуть хищным огнем. – Мой добрый рыцарь, - как незаменимая хвала, как глоток спасительных пилюль в жерле пустошей упавшей звезды, – мой верный друг, мой глас и око, последователь моей добродетели, - её одежды уподобляются его собственным - белоснежные, увитые златыми лозами вышивки, столь просты, что сравнимы с теми, в каких хоронят в неупокоенных мавзолеях, – теми иглами я избавлю от боли. Где было их острие - там не будет крови. Меч, дарованный ей Всеблагим, оставил множество тайн, какие желала она постичь. В нём шептала кровь неугодных, разлившаяся скверна предателей, что некогда присягали Неземному, так же, как и Леда, оцеловывая его ладони, будто те были окольцованы полосами порочных язв - схожих с теми, что вылизывали ей спину с дозволения карателя. Микелла укрывал её своими тонкими крылами, почти прозрачными, но липкими, словно в утешение, желая подарить безмятежный сон, в который вела извилистая тропа слепого поклонения. Леда была из первых, кого прозвали игольщиками - тех, кто отдал жизнь на служение Неомраченному Микелле, подчас забывая собственные горести и неудачи. Леда была из первых, кто пролил кровь товарищей, полюбившихся соратников, уличив предательские зерна, ядра тщеславия и волны жестокости, что били вопреки пути милосердия, избранного вскормившей рукой. Под взглядом ласкающим, ресницами, облекающими на сладострастные грёзы лиловые, крылами уберегающими и теплыми, Леда обратилась в неукрощенную тень Неземного, в настигающий рок тех, кто стал опасен, неугоден, неизменно холоден, неминуемо близок. В сражении она стала быстрее гадюки, свирепее приращённых тварей, яростнее кровавых рыцарей, проницательнее колдунов, осторожнее служителей Древа. В движении Леда подобна бело-золотому мотыльку, и крылья её источают потоки святости - благословения неокрепшего полубога. Её клинок, подаренный в миг их дружбы, выплетенной связи, совершенного доверия, отлит нитями непорочного золота, начищен до зеркального блеска, но багровые волокна павших душ осели меж сколов металла, оставили свои следы на эфесе. Равно как и те вопли, пробравшиеся к терзаниям духа. Запах крови заполонил легкие, забил ноздри, когда Леда обезумела. Игольщики-предатели лежали под ней один за другим, препятствуя благому шествию. Леда простилась с каждым из них, вспоминая поимённо, опускаясь на колени, закрывая им глаза, натягивая окровавленный саван, под коим бились в унисон святые тайны. Леда не сожалеет и не льёт слёз понапрасну, и пусть сердце сжимает в тиски непобедимая грусть, вечная тоска. Мерзкий запах крови уплотнил загрязненный воздух. Микелла не делает и шага в её сторону, не зовет её по имени, и потому Леда сама, улыбаясь счастливо - горестно - бредет к нему медленно, будто бы ползая по песку, уподобляясь неуклюжему червю. Леда вдруг сокрушается, стоит ей заметить нависшую печаль: так Неомраченный глядел, когда зло было неотвратимо, и неизбежна река горечи. В треснувшем золоте она выловила божественную волю, уберегая от жестокости и злосердия. “Ведь ты сам дозволил мне однажды”, как игла восхода милосердия. Но взгляд Микеллы, света и отрады, нежданно становится холоден, отрешен, если не пуст, подобно лону полусгнившего святого древа. Он не глядит на нее с любовью, не озаряет добродушной месяцем-улыбкой, не утешает, гладя пшено волос, ломких и больных. Обратившийся в кровавую тропу, он уходит прочь, пока дрожащий голос-хрип Леды не останавливает облитое жалостью сердце: – Владыка! В чем моя вина? - кожа коленей стирается, стоит ей ползти, исходясь слюной унижения, ожиданием скорого прощения и привычной - необратимой - милости, без коей нет ей жизни. Не стоило даже глядеть на павших, на те изрезанные освященным лезвием обескровленные тела, но Микелла ласкает взглядом каждое из них, будто целуя всякую рану, оставленную её, верной Леды, дланью. Он любил её более всех прочих, доверяя призрачную завесу каждого секрета да стремления, упрятанного в коконе, коим не взрасти, прорвав оболочку кровавого шёлка. – Ты приказал мне. Дозволь, дозволь остаться тенью шелкопряда. Микелла вглядывается в девичье безумие и молчит, будто всегда был нем. Леда касается его белого платья с боязливым трепетом, а пальцы пятнают кровью нежный подол, когда-то неомраченный и хрупкий. Пробиваются крылья, и саван накрывает их сшитую вину.