La arrepentimiento. Раскаяние

плачь реквием по солнечному свету, теперь прячься от тьмы. а меня зовут разгневанные Глубины, они разрывают на части.

У самого горла Арториас ощущает остроту неизбежного поражения, но отступает непозволительно поздно. Верный Сиф щитом следует за ним, израненный, но не воплощает мучительного скулежа, зажимает цепко меж острых клыков обрубок зачарованного меча. “Не действуй опрометчиво”, - Орнштейн подчас молвит недовольно, грубо наставляя, и Арториас поклянется пламенем, что не смел поддаться свойственному безрассудству. Осторожно, выявляя каждый шаг во спасение Олачиля и исчезнувшей зари, Арториас губит порождения смрадной бездны без сожалений, без промедления. Его орудие – что продолжение собственной руки, и, сжав с той силой, что оставила противную влагу, Арториас ощущает биение неугомонного сердца прямо на рукояти клинка, пусть Путник Бездны не страшился наступающих отпрысков темноты. Липкая Бездна омывает все вокруг, будто разлитая озерная вода, затекая все ближе и ближе. Она всеобъятна, она - первородная тьма, что вольна выявить на свет таких же неестественных, уродливых и грязных, грешных и проклятых. Страждущих, выплевывающих огромными сгустками почерневшую кровь, умоляющих в оглушающих воплях лишь о том, чтобы умертвить. Им подвластны лишь острые когти, коими разорвать угодно, да мечты о гибели, искаженным, с разорванными душами, потерявшим свою суть. «Отвоюй глубины человеческой души» - шепчет пустота, и на коже под серебряными зачарованными доспехами остается поцелуй смертельной тишины. И никого не стало, кроме темноты. Бездна принимала его в изъявленной пустоте единожды, так отчего игла страха кольнула его в сей миг? Ужас подбирается, когда вокруг нечего видеть, расслышать, ощутить: ни гула ветра, ни рокота злостных порождений, ни шерсти верного друга. Ослепленный, будто насилу лишенный очей своих, не видя света и не чувствующий тепла первородного пламени, он распадается в глубине города, что вот-вот исчезнет в топлом вихре. – Мой друг, - молвил Арториас и не способен узнать своего голоса, словно вовсе не слышит, – мы окружены, - и Сифа ему также не суждено углядеть в месте столь темном, что было чернее расселин мертвецов. Пустота шепчет, что он обречен, и то было единственным, что сотрясло слух. Пока не раздается внезапный вой, успокаивающий неугомонное сердце. Арториас выдыхает, вознося хвалу богам, стоит ему ощутить легкий перебор лап совсем рядом, стоит вскоре коснуться влажной шерсти – залитой то кровью, то тьмой. Сиф болезненно рычит и валится на твердую землю, когда путь, объятый мглой, становится невыносим. Смрадное порождение пробирается, подкрадывается хитро, сливаясь с гущей темноты, оказывается слишком близко, и рыцарь Гвина точно слеп и обездвижим, растерян, отвлечен колючим страхом, но тело реагирует на чужие муки, будто инстинкт, – устремляется быстрее молнии, всем телом закрывая волка под собой, и позволяет своему клинку в левой руке вести неистовый танец остывающего огня, разрезая мрачное полотно. Он не издает ни болезненного стона, ни яростного вопля, покуда слышит хруст, словно стволов могучих дерев, да жаркий треск собственных костей, Арториасу безразличны сокрушающиеся стены от заглушающего грохота массивных шагов. Тусклый магический поток несется в нелепое порождение гнева, задевает, распарывает, низвергает; левая рука, переломанная и замедляющая, оказывается прижата к груди. Арториас не столь искусен в бою, когда ведущая длань пульсирует в поднявшихся водах агонии. В них звучала песень проигравших. Нет милости костям: они рушатся постепенно, трещина за трещиной проделывает путь, налегает одна поверх другой, и то становится столь болезненным, что драконье пламя казалось бережнее, чем изломы образованных трещин. Их покрывает завеса тьмы, и Арториас, валуном накрывший волка, решает то, чему давно стоило случиться - рука, пульсирующая и едва свисающая, баюкает творение заклятия. – Сиф, мой верный друг, - а гласа по-прежнему не узнать; ему кажется, что звуки, стекающие с уст, не доносятся вовсе, но продолжает в надежде на рассветные стрелы пламени, угасающее, увядающее сильнее, незаметнее, – ты сопроводил меня в последний поход. Город поглощает нас, - сопение и дергание носом не различить вовсе; Сиф взмахивает склизским хвостом - то укрыть, сберечь, позволить почувствовать плотность не Бездны, но слипшейся шерсти. Арториасу не провести по ней рукой сломанной, не задержаться, огладив, и потому срываются влажные дорожки по скрытому лицу, будто в мрачные покои закрался дождь. Страх за жизнь чужой души колотит сильнее, чем вечность разверстой мглы, пузырящейся в гневе. – Я защищу тебя от тьмы, - пальцы дрогнули невольно, а Бездна подобралась к горлу как тонкие кинжалы лордов-убийц, – я сдержу всех чудовищ, пусть мои кости сломаны, - волк скалится, а в отражении глаз изредка сверкает серебро Путника, удивительно не чернёное, – я избавлю тебя от боли. Только прошу, не выходи за этот защитный круг. Зверь воет, и потому Арториас убежден, что голос льётся потоком последней воли великого из рыцарей. Арториас не прощается, пусть должен. Как не явился с прощанием и к Сиаран, и к оку Сокола, и к золотому льву. Оставив щит аккурат у передних лап, правой рукой обладатель волчьего кольца поддевает пальцами меч, вдруг ставший ненужным грузом. Арториас поднимается, терпя гниющие разломы трещин, а Бездна всё смеется с его потугов, нелепого упорства, виражей боли - в том остались мерцающие кристаллы соленого раскаяния. Шаги раздались по покинутому Олачилю. По истекающему Бездной, по кровоточащим руинам, лишенным света в вине алчности, чрезмерного любопытства и сгубившей души доверчивости. Прогневав Отца своего, некогда забытого, скрюченного в пологе темноты, что ныне прожигает тысячью озлобленных глаз, смыкающихся в один миг, где алый уступает черной шерсти. Бездна исходит от него, зловещего, ибо он – её создатель, оскверненный собственным родом, разъяренный до безумства и полурваных криков из опустошенной могилы. Надежда и решимость с гневом и отчаянием Мануса, Отца зловещего Бездны. Тогда Арториас пал окончательно. Бушующая Бездна разорвала его на части, оставив душу тлеть, бесконечно кровоточить над обеспокоенными руинами. Арториасу боязно: в голове, безвольно висящей, сломанной, звучит гул, шепот, потаённый механизм, повелевающий, вынуждающий подчиниться тому, кто воспевал свободу. Путник не зрит свет Повелителя и забывает и минувших рассветах, славных победах, рассудок растекается, словно воск горящей свечи, а беспощадные нити Бездны оплетают обескровленное нутро. Пламени нет, его будто бы не существовало никогда – Арториас видит мир темный, сотворенный из ничего, с мощными стволами дерев, упирающимися в распахнутые крылья мертвых драконов, и чувствует удушающую влагу на своем искаженном лице. Бездна сочится буквально с самих небес, покоренных мудрыми созданиями. Сознание затухает, маленький уголек не может возжечь пламя светлой души. На тьму Бездны опускается вымученный безветрием пепел. Одна жалкая вспышка – один из великой четверки глядит отчетливо, как Сиаран просит вплести в её непривычно распущенные светлые волосы ослабевший цветок. Немедля – Гох обучает его резьбе по дереву, и в том куске в век потешное лицо возлюбленной. Следом – Орнштейн прерывается от разговора с предателем и на нем нет привычного львиного присутствия; Арториас слабо машет ему рукой, как добродушное дитя пред серебряной кавалерией, а капитан кивает ему почтенно, а повелителю суждено добродушно приветствовать одного из великих. И тогда пламя резво вспыхнуло на миг, и воспоминаний этих не стало вовсе, угасающий свет померк окончательно. Не стало ничего, кроме тьмы. Бездна льется из мертвых глаз, влечет стигматы по остывающему телу и окутывает тяжелой простыней, будто расшитой драгоценными камнями. Отец зловещий вопит над ним, точно в агонии, точно его грудь пронзили бесчисленные копья; шепот в голове заставляет подняться, пусть он перестал дышать. «Как остынет мое тело, разнеси весть обо мне». Арториас делает шаг торчащими костьми заместо некогда проворных ног, но ему не суждено боле чувствовать – просто ступает, замахнувшись мечом, изнывающим тьмой. Нечто, что однажды было схоже с фигурой человека, падает и не двигается, не поднимается вновь. «Как глупо я позволил тьме заползти в кровоток руин души, дозволил остаться пленником того несокрушимого чудовища. Спасения никогда не было, и мы сгинем в лоне Бездны, и тьма ступит на свет, пожрав его лепестки-лучи. Этому миру не суждено иное, кроме агонии и пепелища». Пораженный ступил вновь, оставляя в темноте капли бездны, стекающей с него. Сломанными перстами Путник проводит по лезвию запятнанному и внезапно заходится в рёве, от коего стены содрогаются, но Олачиль приглашает его в свой амфитеатр - туда, где едва дышал огонь. Арториас остался осквернен мучительно и слишком просто. «Молюсь, чтобы моё сознание и тело разбились не во славу пустоты, радуя зловещие нечистоты, и ты все ещё дышишь. Я готов пожертвовать собой еще раз, готов пережить множество циклов, лишь бы знать, что ты будешь в порядке». Арториас закружился в неистовом припадке, словно в безумной пляске среди сгинувших, унесенных сокрушенными стенами, и в том танце заживо сгорает. Колыбель вопля и плача сотрясли немое пространство, а павший рыцарь бьет, не прерываясь, по земле своим зловонным клинком, поддавшимся Бездне, равно ему, не чувствуя изломов в костях, бьёт с той силой, что расколет и льды, и груды камней, и непроходимые туманы. А затем - проводит линии, точно пером оставляя послание. Как растроганы были безголосые зрители, наблюдавшие за сценой с возвышающихся скамей. «Все вы…» - гласили кривые начертания на песке. Песень проигравшего была написана давно, но исполнена лишь в сей миг; и настигнут их времена скверные и гниющие, в них смерть будет величайшим из всех даров. И память о легендах, рано или поздно, но умрёт. Только близкий друг продолжит жить с раной на сердце, станет защитником могилы и погасшего пламени светлой души. Только искаженное лицо давней любви оставит погибающие от разлитой скверны цветы в пределах погребальных камней. Весь мир забудет его имя, а душа останется бесконечно-бесконечно кровоточить, слишком сильно привязанная к свободе, так трепетно любившей. И когда амфитеатр опустит свой взгляд на землю, он увидит. «Простите меня».