El doliente. Скорбящий

Что ещё ты можешь забрать у нас? Боже, будь милосерден.

Она считала каждый ручеек гнили, стекавший по хоронившим стенам. Она считала каждый раздающийся стон в расселине, в утягивающей болотной грязи. Она считала каждую умирающую травинку и душу, распадающуюся так же, как и сама долина обжившейся скверны. Думала, сколько трупов придется ей и группе сохранной переступить, чтобы достичь сердца, кислотой прыскающего, обожженного болью метаморфоз. И упрямо шла под терракотовым дождем, пятная светлые одеяния, держа за руку старого друга, что был защитой в том оскверненном пути Шестой Святой. Он неизменно был с нею рядом, как пёс верный, молчаливый – и в миг, когда бесцветный густой туман поглотил их души, оставил узниками в своем пределе, и плюнул в цветущую Болетарию осколки недугов, армии смрадную, души сжирающую. Страшен был туман и тайны им хранимые; демоны ползли скоплениями муравьев по миру, и мало кто мог дать отпор их существу, особенно те, кто кроток и мал, и недужен – те, кто на самом дне. Её всегда заботили судьбы обездоленных, не способных себя защитить, отверженных и позабытых; в проклятом тумане ей ощущалось на коже собственной схоже: одиночества тоска, покинутый дух и яркое-яркое ядро – демоническое зерно, от коего, поглотив, тварью демонической обратилась. Там были ненависть и замыкающее безразличие, холод отталкивающий Святых, и несгибающаяся рука друга верного, отважного с самого детства, сколь она помнит. — У демонов нет иного желания, кроме как души пожрать, милая. Астрею вовсе не беспокоит тот зов глубинный, что трепещущих душ требует, сжимающихся от ужаса и гнева в её присутствии. Астрея идет по костям брошенных обидных слов – унижающих, убивающих, колоколами бьющих по сосудам, по тускло-бирюзовому свету её новоявленной души. Астрея не гневается в ответ на всякого, кто проклинает и желает ей мучительной гибели от клинка заблудшего героя, от поцелуя коего их связь со Старейшим оборвется, так и не скрепляясь верно, и ни сна, ни голода неутолимого не даря. Брошенным – как она – Астрея протягивает руки, обтянутые белым шелком, сотворенным лучшими швеями. Чистый и неомраченный, молочный, как режущиеся зубы, выстиранный в лунных травах, и от того веет дурманящим исцелением. За оскверненными и забитыми она следует в глубокие рвы, болезненные и измельченные глубины, где стены сочатся гноем, точно раны открытые тревожатся вновь и вновь. От оставленных и подверженных разложению Астрея не воротит лица опечаленного, какого у демона не должно быть в сути корней, но её лик перекошен страданием, будто бы не излечены святые недуги, будто бы гробы все еще были распахнуты, разорены. Верный Гарл Винланд пускается вниз рядом с ней и пятнает черненое серебро доспехов, не высказывая слов против опущенной судьбы демонической святой - дорогой подруги, за честь коей его молот разобьет не один череп. Астрея вольна в благодарность сжать его наручи и просить пойти прочь, ибо там стояла ужасная вонь от гноя и плесени, и крови, пущенной вниз из прокушенных вен, от биения её души, в которой каждый находил отвращение. Она просила, но Гарл Винланд был опасно предан и влюблен, и потому успокаивающе оглаживает руки посланца своего рая - или саму его суть. Астрея более не препятствует хранителю последней святости в низах оскверненной обители, целуя окровавленный молот. И не исчислить, сколь много было там остатков душ - истощенных, скрюченных в завороти недугов, брошенных и лишенных всего, что имели, или рожденные в грязи, не имевшие ничего боле, кроме отравляющих миазмов да соседствующих червей-пиявок. Астрея проходит мимо них и давит вредителей босыми ногами, от того меж пальцев слипаются комки сплюснутой плоти. Астрея клонится, чтобы даровать касание исцеляющее, боль притупляющее, разъедающее коварный паралич, приглаживает остатки волос, по ложбинам черепа нежно проводит то взглядом, то кромками ногтей совсем невесомо. Ей суждено добраться до глубин - против пиявок, сгущенных болот кровавых, и всего того, что умерло, сгнило и не способно было возродиться. Ей предстало объять нерожденных, выкидышей и тех, кто был отвернут от родительского тепла, кто заползал в её руки, как в костяную колыбель, куда накинуты были освещенные белые одеяния - платья и платки. Они оставляли за собой хвосты грязно-багровые, точно рыбьи, и не имели ног, они поднимали с глубин оскверненный жемчуг и дарили ей вместе со своими булькающими всхлипами. Астрея баюкает их, словно матерью многодетной обратилась, и хоть осталась демонической тварью, но руки ее были теплые и мягкие, ласковые и избавляющие от болей да чувств об уродстве и угнетении. — Скорби, скорби, молись, - наказывали однажды. Скорби, скорби, молись, когда они ползут по тебе, когда ты держишь за руку того, кто не мог ни встать на ноги, ни вымолвить и слова, ни повернуть головы, ни сомкнуть зубов в агонии, ни сжать руки в ответ, а только глаза испуганные могли изучить, узнать, благодарить, возможно, и скорбеть с тобой, выливая вымученные слезы. Демоническая душа изливается светом, каким не лучился Бог, но Астрее не суждено уберечь от ветвей сна, однако муки уходят - нет ни крови, ни судорожного дыхания. Все оскверненные тогда молятся за нее, но она не понимает, отчего они любят ее даже за это - шаг в пустоту, и молится за них тоже, отводя прочь злые души. Неизменно скорбит, когда струи крови бегут, сменяя колыбель.