La puerta sagrada. Священные врата

И однажды мы вернемся в наш дом,

омываемый золотыми лучами.

Пыль от удара молота по каменному корню заискрилась на коже матери-повелительницы сломленной эпохи, одурманенных детей, взлетела над расколотыми устоями, осела над брошенной смертью, насилу извлеченной из круговерти горестей и мук межкостных, раздробленных и кусками смятых в теснящей глине горшков и кубков. Она, властвующий сосуд, ныне дарующий Междуземью не более, чем распятое напоминание о своем существе, высеченное на мерцающих камнях, оглядела разломы-трещины с особой усталостью, наблюдая, как растут они, ползут, подобно змеям-росткам, все выше и выше, оплетая золотом Великой Воли. Расколотые руки, бледные и изношенные историями былого, разливающие реки крови меж ступеней к возвышению, по плитам спиральным, граниту у вымощенных врат священных, где собирался однажды рогатый скот. Расколотые изгибы талии, сильных бёдер, треснувшие плечи и порушенный рельеф крепкой спины – боль, раздробленная на веточки-разломы муки. Она треснула, пусть и была испокон тверже всех каменных пород и острозубчатых гор, где не сокрушались и вершины от разрядов драконьих молний и их крыл, и от изъедающего пламени чаши Горнила не чернели ни покров, ни сердце. Расколотая вслед за Кольцом, она, мать золота и вестница бессмертного порядка, услыхала глухой рокот половины-сути и затем – шёпот павшей Звезды, чье рождение явилось в далекой пустоте. Они рвались к ней – заполнить разломы горького разочарования, обвить разбитое сердце золотым жгутом, замедлить молота точные удары по тому, чему сама стала причиной и виной. Оставить наблюдать за меланхоличной симфонией увядания – раскола – в средоточии Древа, что им вечная тюрьма золотая, а не знавшим веяния благодати – раскрытая могила, и не познать в том утешения. И стоило ей занести длань свою, битую ветхими трещинами, для сотрясающего корни Древа удара, - милостивая благодать обожгла, пятная надколотые связки кистей. Она ясно помнит, как оголенные ступни охватывает кровавое озеро, будто это приключилось днём ранее, и раны остались свежи, точно в воспалённое солнце их рубили на части, прижимали, сворачивали, где они были не более, чем примятым пластом если не убойного скота, то обыкновенного мусора. Они погрязли в зловонии безразличия; она помнит, как струились нити-сути меж пальцев, пробегали по каждой клеточке тела, и выглядело это сродни золоту лесок – королевских атрибутов, шёпотом мнимой благодати дозволенных. Как неслось мягкое дуновение из-под раскрывшихся врат, кои переменят её судьбу – гость благодати, дитя величия бесформенного, вечного запределья, – и Марика взошла по ступеням багровой святости, золочённого мучения, медленно-медленно, будто каждый шаг пронизывал и корни, и спирали земли, да ступала она по телам так, точно по уродливому ковру от работ облезлых ткачих. Лик не отражал ни презрения, ни брезгливости, ни торжества отмщения за истязания тех, кто прятал её за спиной, но глаза лучились светом желтых звёзд, рухнувших среди сонных лилий, среди душистого разнотравья, омывающих её родной дом. «Полезай в горшок», - сколько крови и перемятых тел поглотили они, сколь много пронеслось ливнями по тропам одинокой деревушки. Сколь долго Марика наблюдала за тем и не совершала буйства в ответ, оставив свист плети назидания матриарху, и те золотистые косы были испачканы в лощинах кровящих ран. И была безмолвна она, и ненависть к рогатым тварям полнила её душу, неуспокоенное сердце, и тайно мечтала она о расплате за многолетние бесчинства над своим кротким народом. Высушить до капли, скрутить, смять и упрятать во тьму, что влагой рваных внутренностей будет полниться. «Обожди», - молвила ей матриарх, принуждая выпрямить спину и не склонять боле головы в присутствии величия оной, «будь смирна, ибо в скромном замысле различишь истинность своей силы». Ветви древа тогда будто бы нарочно коснулись её растрепанной макушки, забирая в кору древесную горящие кольца многолетней вины, оплели яркие серо-лиловые увечья. Простись с Звездой да помолись пред её выжженным следом. Кольца всё же достигает мерный удар силой прославленного воина – каким был Годфри и уподобленные ему варвары-мужи, хотя на кистях родились следы-предупреждения от вмешательства бога. Ни шёпот звезды, ни давление рыжевласой половины-пса, ни явление предначертанной смерти, ни нарастающий гнев Великой Воли не смогли уберечь Кольцо от нового разлома, от коего в разруху пришёл и каменный постамент. И под трещиной, расползшейся по лику Вечной королевы, скопилась слеза и скатилась вниз, создав звон будто бы от предупреждения трубы посланников, но длился он не более, чем мгновение. Марика знала, что её роду суждено сгореть под её распятыми оковами, невидимыми тем, кто безразличен пришедшей Воле, тем, для кого врата в оплот святости были запечатаны. Марика истинно сожалела о гибели детей своих, о тех, кто почитал её, забывая о самих себе, растворяясь в её воле, в её силе, её словах-посланиях, в золотых листьях, опадавших с могучего Древа. «Как матриарх», горестно думалось ей когда-то, «но ты – не она», лишь отродье неокрепшего змея, несчастно избавляющегося от собственной белой шкуры. И жаль ей было золотого сына своего, в содружество с драконами вступившего, и оскверняющие крючковатые рога, какие схожи с разлагающимися под мясо буйволами, и проклятых её же существом чудесных близнецов, и того, кто был ею же предан – оставшийся в объятом пламени. Его имя забывалось пугающе просто – когда не светили солнца лучи, и благодать пребывала в дрёме, удивительной и неизведанной тем, кто существовал со смертью да сшивал из лоскутов кожи, расписывая застывшими лицами, целые полотна. Их имена были не более чем проклятием, нежели необходимым благом, и в том таилась одна из виновностей властительницы, вступившим по залитым кровью ступеням – прямо к почитанию и святости, новым устоям и порядкам, пленницей коих она обратилась со временем. Кольцо трещало под крепкими руками, обжигало во спасение, и грудь заболела нещадно – нельзя было не согнуться в натиске пред далеким зверем, – и то было не ноющее сердце, не пылающий из опустившихся слёз лик, но явление цепного пса порядка, коему она была причиной и виной. Она опустилась на колени медленно-медленно, точно отправлялась в танец со своим властителем, а подвешенной матриарх пред ней никогда не было. Как перед ней опускались её родичи, с коими силой колдовской схожа была, и остротой взгляда, и глубиной распахнутых глаз, под которыми застыла синева, и светлыми бровями, тонкими, аккуратными, щеками впалыми; энергия тусклых жёлтых лучей струилась в теле, и выплетенные друг за другом листья ясеня украшали головы несчастных женщин. Они танцевали то в зарю, то в сумерки, увенчанные золотистой листвой, вдыхающие свежее разнотравье после раскатов дождя, и, успокоившись по обрядам, принимались петь. А голоса шаманок смешивались в единый поток множества тонких, но крепких струн, и глас их общий, не разрозненный мгновениями тишины, устремился к чадам золочённых лучей, ко множеству далеких солнц, плавающих в запределье. Но напевы привлекали рогатый народ, что возводил в небеса, к солнцам, спиральные лестницы, и колонны украшал лозами их костей. Беспокоящие вторгались к ним, гнали их в застывшую глину своих сосудов, причудливо разрисованных, кому-то зашивали рты, чтобы не доносилось воплей-голосов к золотым отросткам, и смолкали ввек. По ним пели тихо, не выливая слёз печали и злости, несправедливых веяний сил, и всякий раз их становилось меньше и меньше. Они исчезали, как тени в ночь, и линия света прервалась, когда ног у почтенной матриарх не стало, и гнила она у древа, ожидая заплетенных кос и сочившихся древесных смол, что хрусталь холодный да редкая капля янтаря. И никакой благодати надежды не оставалось у них; обрывались вопли, иссушались слёзные колодцы, и песни обрядовые стихли вовсе, как и всякое подобие стойкого веселия вопреки наставленным на них рогам. Пока Звезда, порождение солнца далекого, не рухнула рядом с ними – точке притяжения спиралевидного горя. Точно ставшись откликом на безмолвный зов о помощи, она образовала дыру совсем близко к родному дому Марики, и та отправилась к горящим границам неизведанного, стоило разглядеть в небе протянувшийся хвост. Она не страшилась – никто не вызывал у неё животный страх, окромя деяний рогатого народа, окромя ненависти своего рода к самой себе и голоса безволия. Марика, истерзанная волей рогачей, ступила к выжженной дыре в поле разноцветов, склонилась к жёлтому свечению и глядела неустанно, не решаясь протянуть к нему, движущемуся свету, способному ладони обратить в прах. Выжидала долго, и странным было, что никто не выведал и не присоединился к ней, будто бы и не заметили вовсе скольжение по небесам с грядущим падением – едва, в самом деле, без грома и сотрясения. Выжидала, покуда не застала текучесть далёкого золотого - ярче и изменчивей, чем в спиралях-святынях рогатого народа, и было то движение рекой холодной, будто бы только ото сна явленной, ибо беспорядочны были течения рухнувшей желтой Звезды. И часть того, что упало в пределы их земель, вытянуло ей навстречу протоки, точно длинные руки, но не поглотило - приветствовало, изучало, зашелестело травами склонёнными, голосами нескольких звёзд далекими. А затем исцелило - рана на предплечье затянулась, будто бы никогда её не существовало, и было то не более, чем страшным, беспокойным сном, и Марика распахнула глаза, ставшись предана той милости рухнувшей Звезды до конца. И её пронзило, как однажды, - посланец Воли вышиб дух, будто бы проходя тело насквозь; дивным оставалось то, как мог он менять форму, становиться неощутимым и вдруг рвущим на части в назидание за своеволие и греховный замысел, что долго вынашивала она в корне. Оковы протянулись к рукам, «не я, но душа смелая, свободная от твоего ропота, явится к моему распятому телу за священным Кольцом». Марика прикрыла тяжелые очи, когда её обожгло вновь, будто бы ударом молота раздробили, оставив остывать фрагменты на постаменте. Зверь коснулся лица, выжег золотистые глаза, будто бы Королева не достойна была более бросать на него свой взор, и заточил в оковы, из которых выхода нет. Радагон не сумел остановить пламень её воли, не заставил одуматься - бросился к опостылым осколкам и души, и сути Элдена. Сколько горечи вылила ему Марика, когда дыра заросла пустоцветами. Под её слезами прорастали, казалось, золотые корни, лозы, лепестки, змеиные шкуры - само средоточие жизни. Молвила тогда Звезда - так, что слышалось только ей одной, и никому более то было недоступно: «в том есть ответ, в том есть решение - великий замысел, что вынашиваешь ты по наказу своего властителя. Тогда не останется боли, и станет благодать для тебя и народа твоего. Смерти больше не будет, и появятся у тебя дары для её усмирения». Марика не думала о том, откуда же рухнувшей звезде были ясны её помыслы в очерненном сердце. Марика думала только о том, что боли больше не будет, и цеплялась за ту истину многие столетия, но, пусть так, убежать от неё – вездесущей – ей так и не удалось. Да молилась пред её выжженным следом, обращая Звезды ближайшее явление к своей груди, и часть неимоверной силы постигла её поутру. Они преследовали её слезы, её мольбы, её жертвенный плач: драли светлые волосы, били губы, желали разрубить, если не протолкнуть в воющий горшок; но остались истязания многим страшней, и сквозь них лилась тошнота – увеченная страданиями кротких женщин родного дома, ей дарили кнут палача, обвитый ветками-шипами, и принудили Марику ко злу – страшному деянию, где в вершине она явилась мучителем, и сколько же слёз преследовало её величие после. Даровала ли её прощение матриарх после пучины тех истязаний, что посылали на неё, что посылала она сама на род нуменов? Но сталось так, что матриарх к тому осталась безмолвна, и гнева не было в глазах, как и выплетенных слов обличения предательства. Звезда, друг её нежданный, ведала, как Марика любила её, как готова была древом-опорой для неё обратиться, как ступнями стать, всю тяжесть принимая. — Для чего вы совершаете это? – ей совсем не требовался ответ; глаза стекленели, покуда им отрезали волосы, связывали кисти рук, толкали в сосуды огромные глиняные. Они могли раздражиться робкому укусу сопротивления и потому крыли полуслепших напуганных дев ругательствами. — С такой жестокостью. — Спираль крепнет, - странным было, что с ней держали разговор – будто желали, чтобы она постигла суть их деяний, оставив испарения отмщения, — и рвется ввысь. Но Марика не дает свой ответ, утерев стекающую влагу с ноздрей. Но Марика просит милости у любезной матриарх, когда та молчит, прознав о мощи далекой Звезды и планах озлобленной девы, лишённой надежды, отставшей от зова истинной благодати. Марика не глядит на своё отражение, совсем не желая различить пса-Радагона, твердый камень во плоти. Там расползаются золотые кольца – веяния уснувшей благодати костра, что явилась в миг нужды. Там расползаются прорези от когтей, и невольно она думает о сводном брате, что поглотил смерть ради неё. Сколько много тьмы было впитано, сколь много было совершено, законов писано, и о сколь многом она жалела, запираясь в покоях в окружении молчаливых скрижалей. Как много золота ниспадало с Древа Эрд, как много душ было лишено милости, от скольких она отвернулась, не оставив даже подола своих черных одеяний, какое множество было сломлено, но не счесть того, что было воссоздано, склеено узорами золотыми. Что же я наделала? – сокрушалась богиня-матерь, помня от кого отреклась, кого обрекла на гибель – кровь её крови, плоть её плоти. Вина душила её, подобно длани Великой Воли, вина распяла её на дуге сковывающей благодати, вина пронзала черненое сердце-камень; а Кольцо разрушенное – да горят небеса – вызывало умиротворение. Лик Марики трещит, но помнит она дождливый день, и в ту хмурость ветров рогачи оставили их в покое, пусть мгновения спокойствия были коротки, как сладостный сон под покрывалом из лилий. Она видит, как тогда кровь стекала с туши змеиной: огромной, странно большой и яркой для тех мест, и Марика замирает в растерянности. Шкура змеиная оказалась белой, но грязной от земли и крови, и совсем не походила окрасом на вьюжные снега. И не ясно её было, отчего раны тело твари покрыли, но Марика не тронула шкуру, не смыла багровую кровь, но создала ей укрытие: вырыла нечто, схожее с норой, да листвой накрыла то нелепое прибежище, но иного она не могла. А змей глядел на неё очами красными-красными, как глубокие каналы подземных вод, и не шевелился вовсе, не издавал ни звука, пока Марика, обойдя, укрепляла нору что для скорой смерти предначертанной, что для исцеления вязкого. И решилась уйти прочь, оставив тушу, да подставляя ладони под крупные капли дождя, порой выковыривая грязь из-под ногтей. Марика обернулась, а белый змей по-прежнему глядел на неё глубоко и пронзительно, и алые кристаллы глаз устремлялись прямиком в её отдаляющийся силуэт – благодарно ли за жилище скромное, проклиная ли за незалеченную рану, однако тот не шевелился, не показывая языка, не издавая шипения. Раздумав о пролитой крови и помня слова матриарх о благе и добродетели, Марика решила вернуться с даром живой душе, хищной и холодной, влажной от земли и пролитой раны, и успокоилось сердце, когда туша оказалась в норе – дышащая, избавляющаяся от ломкой шкуры. Он вновь взглянул на нее, но не столь пронзительно, как тогда, и, заприметив, потерял к ней всякий интерес, увлекаясь в процесс телесного перерождения. Присев на колени, Марика бросила истерзанного кролика из родной деревни, угодившего в ловушку охотниц, к границам норы и, благословив истинным золотом да поглядев за поглощением, ступила прочь насовсем. Несчастная душа, что зубьями бесчисленными полна изнутри, в прикусах явленных, и едва смыкалось змеиное горло, когда исчезали куски жертвенного мяса, и хотелось бы ей, чтобы оказался там, во тьме и кислоте, рогатый народ – всякий от млада до почёта. Сгорели их кости, их устои, их города и культура – исчезло все, брошенное в ужасающую пустоту. Да сгнили бы они в собственных горшках, едва не плюёт Марика, и решение её крепнет с каждым мгновением, покуда мясо пропадает – удивительно стремительно – в зубастой глотке. Милость Звезды является ей все ближе и ближе; врата приоткрываются, а дорога, вымощенная к ним, горит от крови. Эти земли никогда не спасти молитвами, и в том Марика, вторя Звезде, убеждала саму себя. Молитвы не уберегут от раскола, молитвы не спасут от предначертанной смерти, молитвы не решат спора и не предотвратят свежевание по злой воле – только решимость и каменистая озлобленность. «Сколь не молись, но золото оставит их», ибо так было суждено, «сколь не молись, но твои возвеличенные миры рухнут», ежели в их угодьях остались узники, те, кто не ведал свободы. Воля Марики, как и тело её, трещит-трещит, и трещины-разломы меняют её до неузнаваемости. Сколь не молись, но ты не достигнешь родного дома. Опустелого, где не осталось ни души, оставленный и сестрами, и матриарх, и совсем младой кровью. Они ушли – их увели – навсегда, по тропам золота, что не запятнаны кровью, где нет мучений, где нет смерти, но только безграничная благодать и золото, отмеченное истинной. Опустелого, где засохли древа, не доносилось веяний разнотравья, где земля от следа Звезды засохла, и ничего из-под неё не прорастёт. Опустелого, где никто не исцелится от её, Марики, молитв; и сотрясающего звона тишины не звучало здесь, что уж было говорить о возвышенных шаманских песнопениях. Столь же пустынно, как в сердце Древа Эрд. « — Ты не найдешь ответов в том месте, - как мудра была матриарх, приросшая к дереву, как бел был змеиный покров, — ты не найдешь там решения, - как огромны были те священные врата, где расступился рогатый скот, ожидая присутствия бога, — там нет ни внешнего плана, ни великого замысла. – Как приятно было то дуновение, исторгнутое там, где пути и смыслы были им неведомы. Как приятны были золотые жилы, выдернутые из их влажных, горячих внутренностей. — Но если решишь так, то там будет жить память о былом и о боли. Она не скоро будет забыта, ибо благодать никогда не вернется». Площадь осталась залита кровью, когда пришел новый бог, новая воля, новый мир. — О чём же ты плачешь, золотая? – Матриарх не берет её за ладонь, не поёт песен. «Почему же ты плачешь, о матерь?» - Марика страшится взглянуть на искалеченного проклятием сына, да пожираемого облезшим белым змеем бездны. Пройдя порог священных врат, Марика по-прежнему молила об исцелении, и молитва её приняла вид маленького древа – золотого, пускающего изливающие лучи, затягивающие всякие раны. В запустении не осталось эха; пусть даже оставив там золото истинной благодати да отрезанную косу волос, исцелять стало некого. Марика никогда не вернулась домой.