8. Выбор в ночь Купалы (Чонгук/Чимин)

Лунный свет разрывал тьму, а костры на празднике Ивана Купалы пылали, как сердца, объятые желанием. Воздух дрожал от запахов горящих трав, медовухи и первобытной похоти. В избе, при мерцании свечей, Тэхён, омега с округлым животом, вплетал алые ленты в белоснежные волосы Чимина. Его длинные пальцы успокаивали дрожь младшего брата, чья льняная рубаха, липла к разгоряченой коже, подчёркивая изгибы талии и бёдер. — Минни, не бойся, — Тэхён поправил ленту, его голос был мягким, но твёрдым, как древние дубы. — Погоня — это судьба. Твой омега сразу узнает, кто твой альфа. Чимин, чьи щёки пылали, вцепился в край рубахи, сжимая деревянный оберег с руной любви. — Тэ, они такие... голодные. Что, если я ещё не готов? Тэхён, погладив свой живот, где пинался ребёнок, и улыбнулся, его глаза блестели в свете свечей. — Когда Намджун гнался за мной, я дрожал от страха, но его запах стал моим спасением. Беги быстро, Минни, но прежде всего слушай своё сердце. Твой альфа найдёт тебя, и ты почувствуешь это сразу же, не сомневайся. Чимин кивнул, его аромат груши и ванили, сладкий и пьянящий, наполнил избу, обещая бурю в ночи.

***

У края леса, на грубых дубовых скамьях, теснились пары, связанные Купальскими узами в прошлые годы. Они пили медовуху из глиняных кружек, заедая её тёплым хлебом с мёдом и маком, а их смех сливался с треском костров. Омега с рыжими волосами, чья шея до сих пор носила шрам укуса альфы, толкнул соседа локтем: — Гляди, Намджун, твой Тэхён как нарядил братца! Альфа, чьи пальцы покоились на округлом животе омеги, усмехнулся: — Зато мой больше не побежит. А вот Чонгук… Чует сердце, сегодня его очередь метку ставить. Омеги, в тонких льняных рубахах, теснились у костра, их пальцы нервно теребили подолы или обереги с рунами, надеясь на милость духов. Альфы напротив, с голыми торсами, в льняных штанах, низко завязанных на бёдрах, источали хищную силу. Их ноздри раздувались, ловя ароматы омег — сладкие, как мёд, пряные, как травы. Хруст веток под ногами, сдавленный смешок одной омеги, которую уже «вычислили» по запаху, и низкий рык альфы создавали симфонию напряжения. Чимин чувствовал, как мурашки бегут по спине. Его рубаха липла к коже, а усилившийся аромат выдавал его волнение. Через костёр, сквозь дрожащий жар, на него смотрели две пары глаз: Юнги, светловолосый, с насмешливо приподнятой губой, его мятный запах, резкий и холодный, обещал коварство. Его взгляд был хищным и полным предвкушения, словно он уже представлял, как овладеет омегой, когда настигнет. Чонгук, стоял рядом с братом, его чёрные пряди падали на лоб, а руки сжимались в кулаки, а кедровый аромат с тёплым мускусом звал Чимина, как обещание дома. Он не мигал, боясь пропустить миг, когда омега рванётся в лес. В толпе зашумели, споря, кто из братьев возьмёт верх. Юнги и Чонгук, стоя плечом к плечу, обменялись взглядами, полными напряжения. — Он будет моим, младший, — Юнги говорил тихо, его голос сочился ядом, а глаза сверкнули золотом. — Не болтай ерунды, пока я не вырвал тебе глотку. Чонгук оскалился, его клыки удлинились, а кедровый запах стал гуще, почти осязаемым. — Попробуй, братишка. Чимин уйдёт со мной. Я чую его запах. Он мой омега. Старейшина, стукнув посохом, крикнул: — В эту Купальскую ночь, да начнётся погоня! Омеги, бегите! Альфы, найдите свою судьбу! Чимин рванул в лес, его босые ноги мелькали по траве, рубаха трепыхалась, цепляясь за ветки и обнажая кожу, влажную от пота. Его аромат был как маяк, дразня альф. За ним мчались Юнги, белый волк стремительный и коварный, следом Чонгук, чёрный волк, чей аромат кедра и тёплого мускуса, глубокий и манящий, идеально сливался с ароматом Чимина, обещая страсть и гармонию. Юнги нагнал и повалил Чимина у старой сосны. Он обернулся в человеческий облик — обнажённый, его тело блестело от пота, мышцы напряглись, а явное возбуждение выдавало его голод. Его мятный запах ударил омеге в нос, и он прижал его к земле задрав рубаху до талии. Его руки, грубые и горячие, сжали бёдра Чимина, пальцы впились в кожу, а губы скользнули по шее, оставляя жгучий след, почти касаясь места для метки. — Теперь ты мой, омега, — прорычал Юнги, его голос был хриплым, пропитанным звериным голодом, а тело прижималось ближе, обещая взять его здесь и сейчас. Чимин задохнулся, его омега скулил, но сердце кричало "нет". — Пусти! — выкрикнул он, отталкивая Юнги, его ногти царапнули его грудь, оставляя алые полосы, а тело дрожало от смеси страха и инстинктов. Чёрный волк Чонгука вырвался из-за деревьев, его рык сотряс лес, как гром, его тело, мощное и покрытое шерстью источало аромат, от которого у Чимина подкосились ноги. — Брат, отойди! — прорычал Чонгук, его клыки сверкнули, а глаза загорелись золотом, полные яростной решимости. Юнги, обернувшись белым волком, бросился на брата. Их клыки клацали, когти рвали плоть, кровь брызнула на траву, а рычание эхом разносилось по лесу, заглушая шёпот ветра. Чимин, воспользовавшись моментом, помчался к реке, его рубаха порвалась, обнажая плечо и грудь. Он спрятался в зарослях ивы, где вода шептала о покое, но его сердце калотилось, а яркий аромат выдавал его, как крик в ночи. Чонгук, одолев Юнги, чей скулёж растворился в лесу, нашёл Чимина по запаху. Его шаги были мягкими, но уверенными, и когда он опустился рядом, его кедровый аромат, как жаркий вихрь, пробуждая в нём нестерпимое желание. Чимин, дрожа, посмотрел в его глаза, тёмные и полные огня, и понял: это его альфа. — Это ты, — прошептал Чимин, его голос дрожал, а пальцы, влажные от пота, коснулись щеки Чонгука, скользнув по его скулам. — Теперь ты мой, — ответил Чонгук, его голос был хриплым, пропитанным страстью, а руки уже тянулись к Чимину, дрожа от желания. Их губы столкнулись в поцелуе, жадном и неистовом, языки сплелись в яростном танце, полном голода. Чонгук стянул рубаху Чимина, обнажая его кожу, блестящую от росы и пота, и его губы прошлись по шее, груди, животу, оставляя багровые метки, словно карту своих желаний. Они опустились на траву у реки, где звёзды отражались в воде, а их запахи слились в пьянящем вихре, от которого воздух дрожал. Чонгук сжимал бёдра Чимина, его пальцы впивались в кожу, оставляя лёгкие синяки, а Чимин стонал, его голос был хриплым, полным отчаянной нужды, тело выгибалось навстречу альфе. — Чонгук, возьми меня, — выдохнул Чимин, его слова сорвались с губ, как мольба, пальцы впивались в плечи альфв, царапая кожу до красных полос. Чонгук, рыча от страсти, вошёл в него, его движения были резкими, но пропитанными нежностью, словно он хотел не только взять, но и отдать всего себя. Трава под ними примялась, пот стекал по их телам, смешиваясь с росой, а их стоны, громкие и хриплые, заглушали плеск реки. Чимин кричал, его омега скулил от восторга, а Чонгук, задыхаясь, двигался быстрее, их ритм стал неистовым, как буря. Их тела сливались, кожа скользила по коже, а жар между ними, казалось, мог поджечь лес. Когда они достигли пика, Чимин выгнулся, его ногти впились в спину Чонгука, оставляя глубокие следы, а тот, рыча, оставил метку на шее омеги, связав их навсегда. Они рухнули на траву, сплетённые, их дыхание было тяжёлым, а тела дрожали от пережитого жара. Рассвет окрасил небо алым. Счастливый Чимин, с меткой на шее и алой лентой в чёрных волосах, шёл рядом с Чонгуком, их пальцы сплетены. Тэхён, встретив их у дома, улыбнулся, погладив свой живот. — Я же говорил, Минни. Твой омега знал кого выбрать. Праздник Купалы сплела судьбу Чимина и Чонгука, и их любовь, жаркая и неистовая, загорелась под её звёздами.