О желаниях и об их исполнении

      Мысленно ругая то большую разницу в часовых поясах, от которой все еще съезжала крыша, то Алину с ее приколами, Петя натягивает наспех одежду и выползает из номера. Гостиница ночью пустынна, и никто даже ему не встречается по пути. Видимо, их компашку сморили поздние эмоциональные игрища, а на остальных постояльцев они и так натыкались не часто. Вообще, было забавно, что так мало народу находилось в большом многоэтажном отеле — то ли не сезон, то ли не совсем то расположение, то ли отголоски ковидных времен еще сказывались. Но это было даже на руку — можно было беспрепятственно занимать всякие удобные места, начиная от ресторанной зоны, заканчивая всякими комфортными креслами в лобби. Даже можно было совершенно по-ребячески кататься на лифте туда-сюда — никто из персонала им ничего не говорил. На последнем этаже в холле открывался самый красивый вид на город, и Петя почти что с наслаждением растягивается на широком подоконнике — осталось только врубить тихонько музыку в наушниках и постепенно настроиться на нужный сонный лад. Или, может, лучше почитать? Он начал в самолете, а потом все как-то не до того было. Так тихо и хорошо вокруг...              — Что, тоже не спится?       Да твою ж мать. Посидел в тишине и уеденении, называется.              Очевидно, кресла-мешки в холле были не так пусты, как ему мельком показалось, и там успела свить гнездо Загитова. Теперь он четко видит ее чуть вдалеке — разблокированный телефон высветил ее лицо и частично фигуру, утонувшую в мягком текстиле — лежит, закинув ногу на ногу, в спортивках и в какой-то большой кофте, наушники опустила на шею. Болтает смешным отельным тапком на узкой ступне в темном носке. Настоящая нелепость — он хотел ее видеть, и вместе с тем намеренно избегал гипотетической случайной встречи, поэтому не стал гулять на тех этажах, где их поселили. И вот на тебе, пожалуйста, когда он совсем не был к этому готов. Не зря говорят, что стоит опасаться своих желаний.       — Алин, тебе что, запретили спать в номере?              Его голос звучит как-то слишком досадливо, но Алина не обращает на это внимание и встает со своего лежбища, потягиваясь. Под бесформенной спортивной толстовкой Петя на мгновение замечает на ней что-то кружевное и будто полупрозрачное, и тактично отводит взгляд в сторону, успев заметить, как она запахивает свою кофту на груди.       — Могу задать тебе тот же вопрос, — беспечно отвечает она и подходит, словно по умолчанию приняв его присутствие за приглашение скоротать эту бессонницу вместе. — Я тоже тут сначала сидела, смотрела... красивая у них здесь подсветка, да? У нас тоже ничего, конечно, но тут как будто бы яркость выкрутили на максимум.       — Красивая, — соглашается он, хотя все светящиеся здания Пекина, Москвы и Петербурга вместе взятые волнуют его сейчас меньше всего. — И давно ты тут?       Алина поворачивается к нему, и Петя невольно засматривается — совсем другая она сейчас. Без косметики и с небрежно распущенными волосами она кажется ему совсем юной девчонкой, в домашней одежде и этих нелепых тапках — трогательно уязвимой. Будто он непрошенно подсмотрел за чем-то личным, почти интимным — за тем, что предназначается не ему вовсе. Семье, друзьям, близким, любимому... короче, точно не случайному парню из сборной.       — Наверное, уже час как, — Алина убирает наушники и телефон на подоконник, перекидывает волосы за плечи. — Пыталась посмотреть телек, чтобы уснуть — не помогает. Пошла побродить под музыку, дошла до сюда. Разница эта, конечно... у нас-то время еще детское.       — Это точно, детское, — соглашается Петя и, кривовато улыбнувшись, добавляет, не выдерживая. — А я уж подумал, что тебе не спится потому что ты довела Галлямова до трясучки и теперь испытываешь муки совести.       — Чего? Почему это я его довела?       Кажется, такого искреннего удивления он у нее еще не видел. Ага, конечно. Как будто бы это не она совершенно беззастенчиво пользуется всеми своими женскими штучками, манипулируя влюбленным в нее парнем. А Пете почему-то становится совершенно по-дурацки весело — и не потому, что его малодушно забавляет смотреть на чужие чувства, а скорее потому, что смущать Алину оказывается вдруг очень приятным.       Не все же ему страдать.       Он наклоняется к ней и понижает голос, делая его нарочито томным:       — Того, что после нашего с тобой публичного грехопадения по твоей вине — как в прямом, так и в переносном смысле — он на меня смотрит зверем и даже разговаривать отказался.       Кажется, он попал в точку, потому что с Загитовой как-то разом сходит вся спесь, и Петя удовлетворенно подмечает, как ее щеки покрывает легкий румянец. Выглядит красиво, конечно — особенно в сочетании с темными бровями и ресницами. Яркая и соблазнительная и без всех своих макияжей и вызывающих шмоток.       — За чужие фантазии я не ответственна, я ему уже давно все сказала. Вообще, я просто пошутила, и он сам в этом он виноват, — поднимает брови Алина и делает вид, что ее сейчас страсть как интересует собственный маникюр.       — Я серьезно, завязывай. Мы с ним в одном клубе катаемся, это вообще ни к чему все, — добавляет Петя уже другим тоном.       — С кем завязывать — с Галлямовым или с тобой? — ехидно уточняет она, переводя на него взгляд, а Петя от неожиданности почти что давится.       Опять она слишком близко.       — Кхм... с Галлямовым, — он тоже внимательно смотрит на нее и сам не знает, что пытается разглядеть в ее лукавом выражении лица. — А со мной-то что?       Алина смотрит на него так, будто он наивный маленький мальчик, не понимающий чего-то до смешного очевидного.       — Эх, Петечка… — она вдруг мягко проводит прохладными пальцами по его скуле, и он вздрагивает, не понимая, от чего смущается больше — от ее фривольного жеста, или от того, как меняется ее взгляд.       Становится глубоким и совсем другим.       Вдруг Алина подается вперед и аккуратно прижимается к нему теплыми мягкими губами. Словно проверяя почву, выдерживает несколько секунд, а потом тихонько отстраняется. Петя еле заметно вздрагивает — ему кажется, что его ударило током, а еще на задворках сознания мелькает мысль о том, какие у него сухие, должно быть, губы. В красивых темных глазах напротив потихоньку тлеет разочарование, потому что Петя словно каменеет и даже не пытается хотя бы как-то прикоснуться к ней. Алина складывает пальцы в замок, словно пытаясь замять всю неловкость, и уже почти что отходит от него назад, но Петя резко притягивает ее к себе, и, увлекая из открытого прохода за угол стены, целует ее сам, но уже совсем по-другому. Напирает сразу и горячим ртом, и руками — запускает ладони под кофту, обхватывает тонкую талию.       Целоваться с Алиной по-настоящему очень приятно — сладко, горячо и пьяняще, в голову бьет сразу, как будто выпитый залпом первый после целого сезона режима крепкий шот. И нет сейчас, к счастью, между ними ни дурацкой игры, ни свидетелей — только лишь очевидное взаимное желание, которое переполнило все чаши терпения. Алина сначала держит ладони на его предплечьях, словно пытаясь удержаться от резкого маневра, потом расслабляется и поднимается с прикосновениями выше, обхватывает шею — тянется к нему всем телом, зарывается пальцами в волосы, от чего у Пети целый табун мурашек бежит по коже.       Он гладит ее спину под раскрытой кофтой, находит край топа — и нетерпеливо скользит пальцами под кромку одежды, а потом, распаляясь, все больше захватывает участков ее голой кожи ладонями. Какая же она нежная, словно бархатная — хочется распробовать ее, ощущать больше и ближе, и его стремительно несет все дальше — так, что он сам себе запоздало удивляется. Алина же отзывчиво вздрагивает от этого наглого сближения, мазнув ногтями по его шее, выдыхает в истоме ему в губы, не прерывая поцелуя. Петя, улучив момент, смелеет, проскальзывает языком внутрь — и впору ему самому застонать, — так его плавит от этой тягуче-сладкой близости.       Горячее возбуждение накрывает с головой, и сопротивляться ему все сложнее, тем более, когда ладонями он не ощущает ее белья под пижамной майкой, а только лишь обнаженную горячую спину, а языком, кажется, успел изучить весь ее рот.       — Тише, тише… мы не можем здесь…так, — Алина отстраняется первая, практически вырываясь, и предупреждающе кладет руки ему на грудь.       Она, конечно, убийственно права, но у Пети в голове лишь странные вопросы вроде — чувствует ли она, как бьется в истерическом припадке его сердце? Ему кажется, что этот ритм его почти что закипевшей крови слышно, по меньшей мере, всему этажу. Напугало ли ее то, как он беспардонно почти что облапал ее посреди отельного коридора? Алина не выглядит ни оскорблённой, ни обескураженной — совершенно довольной, если честно, словно он выдал ровно то, на что она рассчитывала.       Несколько мгновений они все еще держатся друг за друга, дыша так, словно вышли с мощного кардио. С кислородом к Пете постепенно возвращается реальность:       — Да, здесь мы так не можем, а где… можем? — острые слова вырываются прежде, чем он успевает обдумать хоть что-либо вразумительное. — Ты уже придумала… или так, тоже просто пошутила сейчас?       Алина поджимает губы и сразу как-то меняется в лице — нежность сменяется на предупреждение.       — А что, смешно получилось? — она отступает назад, складывая руки на груди, и Петя вынужденно отпускает ее талию.       Становится сразу пусто и неловко. И еще он не знает, куда теперь деть ему руки.       — Нет, просто это как-то… неожиданно, — Пете самому странно слышать то, как отстраненно звучит его голос — словно он не целовал ее сейчас как в последний раз, а так, мимо проходил.       — О да, я не ожидала, что ты можешь быть настолько горячим, а потом сразу холодным. — подрагивающей рукой Алина заправляет волосы за уши, и изо всех сил пытается не смотреть на него. — Ну, ладно, было… занимательно.       Их диалог кажется Пете на редкость дурацким, он вообще совсем не то хотел сказать. А получилось — выдал что-то странное, совершенно растерявшийся, и по глупости расстроил ее.       — Нет, подожди, Алин… ты не поняла меня. Точнее, это я не то сказал. Иногда мне кажется, что мои слова вообще асинхронны моим мыслям, просто… ай, забей, короче.       Петя подходит к Алине и обнимает ее, притягивая к груди. Выходит очень даже целомудренно — он придерживает ее за плечи, утыкается лицом в макушку. Она оказывается ниже ростом, чем ему показалось, пока они целовались — видимо, тянулась к нему на цыпочках. Это осознание приятно греет изнутри. Алина тянулась к нему, чтобы целовать его…       — Мне… понравилось, даже очень, — коротко говорит он ей и прикасается губами к волосам.       Мягко и еле-еле. Алинины волосы пахнут сладко, и Пете сразу вспоминается ванильная кола, которую в детстве ему конечно же запрещали пить из-за режима, и оттого он покупал и пил ее тайком при каждом удобном случае.       Ты мне и сама нравишься, даже очень.       Но вслух у него не хватает пороху этого сказать — боязно разрушить небывалый момент, придать ему какую-то обязательную давящую серьезность. Что, если ей это вообще сейчас не надо — стоять и объясняться в непонятно каких чувствах? Ведь он даже сам пока не может себе честно ответить, что им друг от друга надо.       Алина ничего не говорит — не шутит, не смеется, а только утыкается носом ему в солнечное сплетение и медленно смыкает руки на пояснице. Почти невесомо, словно тоже боится разрушить хрупкое мгновение. И от этой успокаивающей нежности, как и от нахлынувшей страсти, у Пети тоже заходится сердце.       Шум прибывающего лифта разрезает тишину засыпающего отеля — волшебное мгновение случайной близости лопается, как мыльный пузырь, и оба они отскакивают друг от друга, нервно дернувшись.       — Ладно, я… пойду, уже поздно, — она скомканным жестом сгребает свои вещи с подоконника, все еще избегая прямого взгляда на него. — Спокойной ночи, завтра надо рано быть на ногах. Нам обоим.       — Да, спокойной ночи.       Петино пожелание летит ей уже почти что в спину — Алина уходит стремительно, как будто ей становится невыносимым с ним побыть даже лишнюю минуту. Петя не смотрит ей вслед, потому что хочет запомнить не то, как она от него уходит, а то, как она на него смотрела, когда они были так близко друг к другу — выворачивая наизнанку его нутро, при этом признаваясь и в чем-то своем, очень интимном.       Когда он поворачивается, Алины уже нет.       Лишь уродливо-желтым горит свет в конце пустого холла.