Тепло-холодно-тепло

      В день короткой программы после утренней тренировки мужчин они пересекаются ненадолго — у Алины времени совсем чуть-чуть между съемками, но она приходит к нему быстро выпить кофе в дальний угол арены на подоконник, выставляя телефон экраном наверх, чтобы не пропустить вдруг звонок от продюсера. Петя в режиме «ушел в себя и не вернулся» — ей кажется, что бы она ни сказала ему сейчас, это все будет как будто слегка некстати. И поэтому рассказывает мельком какую-то ерунду — про то, как она заблудилась сегодня и чуть не опоздала, шутки операторов, прекрасно понимая, что он ее не слушает. Алина не хочет давить, но чувствует, что его надо отвлечь, и поэтому она просто пытается создать фон, растерянно болтая туфлей на каблуке, пока он отрешенно смотрит вперед, очевидно, принимая какое-то нелегкое решение.       — Вероника Анатольевна сказала, чтобы я не прыгал лутц сегодня, — наконец произносит он.       Алина видела, что за контент он заявил в своем сегодняшнем прокате, и была впечатлена — четвертной лутц, каскад четвертной сальхов-тройной тулуп, тройной аксель сольно. На данном старте это был самый дорогой набор прыжковых в коротких у мужчин. Не говоря уже о том, что и сама постановка была впечатляющей, насыщенной связками и сложными заходами на элементы. Быстрый темп не давал права на ошибку — программа под тяжелый рок должна звенеть по умолчанию, иначе это будет уже совсем другое впечатление, и поэтому стоило бороться за чистоту проката.       — Не выехал на тренировке? — спрашивает она, хотя почти точно знает, что он действительно его ни разу не приземлил. Не обязательно знать ему о том, что она заходила несколько раз и после того, как они отсняли нужный материал.       Петя хмурится, молчит и только медленно кивает головой.       — Это сложный прыжок очень, у нас мало кто его…— мягко начинает Алина, но он вдруг перебивает ее достаточно резко:       — Я его давно прыгаю и выезжаю, а в короткой тем более. Нужно усилятся к декабрю.       Алина понимает, что он имеет в виду — в прошлом году он был даже не в шаге от золотой медали Чемпионата России, а буквально в половине пальца, и, конечно, это не могло не давить на него особенно острым желанием взять реванш в этом сезоне.       — Послушай, Петь, ну, может все же лучше послушать тренера и перестраховаться? Не срывать — это тоже важно, после прошлого сезона судьи будут внимательно следить за тобой, и важно не понижать планку...       Петя не смотрит на нее, но она видит, что ему не очень нравятся ее слова — он сжимает челюсть, опуская взгляд на свои ладони.       — Я же не просил совет, разве нет? — отвечает он ей отнюдь не в шутку, и это уже начинает напрягать.       Да господи. Как будто бы она всерьез ему что-то посоветовала...       Ситуацию спасает звонок, который означает, что ее перерыв уже закончен и ее ищут — Алина гасит звук, и, застегнув туфли, спрыгивает с подоконника.       — Ладно, мне пора бежать. А ты давай, держи хвост пистолетом, я в тебя верю, что бы ты там не решил, — улыбнувшись, пытается разрядить обстановку она, и добавляет уже мягче. — И...я сегодня буду болеть за тебя.       Ей хочется его обнять и поцеловать, но она только коротко сжимает его пальцы на прощание, не понимая, есть ли сейчас у нее право на нечто большее. Да и красная помада как будто бы не оставляет выбора — не время и не место, чтобы оставлять следы. Она машет ему на прощание, а Петя вертит в руках ее стаканчик с оставленным "поцелуем", смотря ей вслед как-то странно.

***

             Когда Петя выходит на лед, Алина понимает, что сегодня — не пойдет. Она не может объяснить это себе — не то что бы у него было какое-то не такое лицо или неважно прошла шестиминутная разминка, но просто чувствует. Впиваясь ногтями в ладони до боли, она еле как держит лицо, потому что заранее не может знать, как именно там нарежут влог с ней.        Петя падает с четверного лутца.       Петя падает с четверного сальхова, теряя каскад.       Петя еле как как докручивает тройной аксель, касаясь рукой при приземлении.       Петя изо всех сил борется за непрыжковые, вкладывается в хореографию, но Алина прекрасно понимает, что остаться почти без прыжков в короткой, когда ты претендуешь на первое место — это провал. Грубая, ро́ковая аранжировка звучит на арене почти что иронично. У Алины холодный липкий пот бежит по спине и сердце колотится так, будто бы это она вышла и нападала. Да даже лучше бы она, потому что видеть такое его лицо после проката— больно. Краем глаза она замечает, что он отказывается общаться с журналистами в микст-зоне, а потом и вовсе надолго теряет его из вида. Досматривая оставшиеся выступления мужчин и внимательно смотря на оценки, понимает, что разрыв в почти 30 баллов от результата Димы Алиева, занявшего промежуточное первое место — это безызбежно плохо. В свободную минуту Алина достает телефон, и не придумывает ничего лучше банального:       >Ты как? Уехал?       >Слушай, в произволке отыграешься       >Не переживай сильно          Сообщения он не читает. И когда все заканчивается, и когда она сама уже возвращается в отель.       >Зайдешь?        >Я заварю чай       Встречает она его случайно — на первом этаже. Он в тренировочном, и даже жилетку теплую накинул — сидит в лобби и смотрит в экран телефона — догадаться, что он видел ее сообщения, не составляет большого труда.        — Петь, ты как? Просто я хотела...       Он коротко оглядывает ее и остается предельно лаконичным:       — Нормально.       Алина теребит замок кофты, чувствуя, что совершенно сбита с толку. Она видит, что ему плохо, и что он как-то слишком уж ушел в себя — и ей искренне хочется поддержать его:       — Ну Петя, ничего страшного же не случилось. Пусть все плохое останется там, в этом прокате. У тебя потрясающая произвольная, ты завтра выйдешь, и покажешь всем…       Петя резко встает, от чего Алина машинально делает шаг назад. Лицо его не сулит ничего хорошего — у него побелевшие губы и очень острый, стылый взгляд.       Кажется, так он еще ни разу не смотрел на нее.       — Послушай, если мне понадобится спортивный психолог, я тебе маякну, хорошо? — от такой его интонации ее будто окатывает холодной водой. — Мне сейчас вообще не упали твои мотивационные речи.       Алина резко останавливается — в горле сразу встает ком и она еле как из себя выдавливает:       — Эм, хорошо. Ну, я пойду.       Из последних сил она почти что до тошноты выпрямляет спину и уходит быстрым шагом, не позволяя себе обернуться, хотя и хочется. Из-за того, что он не читал ее сообщения в телеге, ей совершено по-глупому начало казаться, что с ним могло что-нибудь случиться, и поэтому она не выдержала — пошла его искать. Ну, видимо, зря. Остроумные и колкие ответы приходят ей на ум, уже когда она закрывается в номере. Нет, а вообще, какого черта? По большому счету, она не успела его достать, она вообще не успела ничего ему сказать особо. Ну ладно, он психанул — заваленная вдрызг короткая это действительно повод выйти из себя, но причем здесь она, а самое главное, почему она так легко спустила ему это всё? Алина не может себе это объяснять, ведь в другой раз она бы непременно устроила мини-разнос, ну так, чисто в профилактических целях. Петя в очередной раз удивляет — получается, его привычное спокойствие при любых обстоятельствах может быть и напускным, да и вообще, выходит, она в целом довольно наивно полагала, что он просто милый скромный мальчик. Что с ним будет просто, и ей не придется тратить эмоциональные силы на эти «отношения».       Ага, десять раз.       Прошло-то только два дня, а ее уже успело покидать туда-сюда, от волнения к сладкой неге его трогательного внимания, от показного равнодушия к откровенному игнору. И ведь это даже не она устраивает эмоциональные качели.       Не зря, видимо, такие образы — и тяжелый рок, и Дориан, садятся на него, как влитые.       Уже перед сном Алина смывает косметику дрожащими руками, сидит в душе, не обращая внимание на то, что вода уже стала практически нестерпимо горячей, кутается в одеяло, задернув шторы наглухо — почему-то сейчас раздражает даже тонкий просвет. Перед глазами все еще мелькают то его падения с квадов, то раздосадованный вид в кисс-энд-крае, то выражение тихой ярости на его лице, обращенное уже лично к ней.       И стройный торс, обтянутый черной сеткой, сквозь которую довольно метафорично продирается ярко-рыжая ткань.              Не суйся, если не готова, внутри меня — лава. Или ты еще это не поняла?       Алина не знает, готова ли она, но собственное упрямство даже почище гуменниковского вряд ли позволит ей так быстро отступить. Вымотавшись окончательно, она погружается в тревожный, задушенный сон — усталость и темнота берут свое.       Ее выдирает из сна тот неприятный звук, когда телефон громко и беспрестанно вибрирует на плоской деревянной поверхности — она вздрагивает, рассеянно проводя ногтями по тумбочке, сгребает его. Резкий свет экрана режет глаз, она мельком отмечает то, что уже перевалило за полночь, кучу не просмотренных уведомлений из телеграмма и отчаянно звонившего абонента.       Гуменник, мать его.       Перебесился?       Алина сбрасывает. И еще раз. И еще раз.       В дверь глухо стучат, наращивая темп.       Сон как рукой снимает, и на смену растерянности приходит зудящее раздражение. Совсем, что ли? Хочет разбудить половину гостиницы? Чертыхнувшись про себя, Алина, особо даже не заботясь о том, что она заснула в одной футболке, распахивает дверь.       Свет из коридора выбирает его фигуру сзади — он одет почти что наглухо — явно еще и близко не ложился. Из-за темноты в своем номере Алина почти не видит его лица.       — Ты охренел? Ты что творишь?       Гуменник заходит, закрывает дверь, и Алина сразу же оказывается в темноте и его горячих объятиях. Он сгребает ее, совершенно обескураженную, почти что иступленно — крепко держит, приподнимая, и у нее сразу же истерично заходится сердце от неожиданности и ощущения его крепкого тела.       — Прости, — низко шепчет он ей в шею. — Я не должен был, я вспылил.       — Отпусти, ты совсем дурак? — довольно безуспешно пытается увернуться из его рук она, вздрагивая от того, как тело реагирует на его близость. — Боже, как темно-то… Да поставь меня, ты! Включи свет!       — Я так не думаю на самом деле, — продолжает он, не особо обращая внимания на ее слова, и Алина, нащупав в кармане его толстовки телефон, резко высвечивает пространство. Петя, очевидно, решив не провоцировать ее дальше, опускает ее на кровать, а сам включает лампу на тумбочке. — Мне правда.. важно твоё мнение. И твое внимание, Алин.       — Твою мать, это очень мило, а главное вовремя, — Алина раздраженно одергивает футболку, отметив, как вспыхивает его взгляд, когда он видит ее голые бедра и нижнее белье. — Ты время видел? Ты что творишь? Ты не можешь просто так приходить и вламываться, устроив перед этим… черт знает что.       — Да, не могу. Но честно признаюсь, что мне не совестно, и я сделал бы так еще раз, — он утыкается носом ей в колени, обхватывая ее, и она вздрагивает, чувствуя его горячее дыхание на своей коже. — Мне совестно только за то, что я нагрубил тебе. А теперь извини заранее, хорошо?       Алина успевает только пискнуть, пока он прижимает ее к спинке кровати, устраиваясь между ее ног. Машинально она обнимает его за спину, находя точку опоры. Он не давит, отстраняется настолько, насколько это возможно в их положении, приспускается вниз. Теперь Алина видит его лицо — он смотрит тепло и мягко, чуточку виновато. Злость и шок быстро отступают, и хоть гордость внутри орет и требует немедленно выкинуть его за дверь, сердце тает ванильным мороженым, потому что единственное, что ей реально искренне хочется, так это вцепиться в него и целоваться с ним до потери пульса.       — Я не думала, что ты такой засранец, — понижает тон она, косясь на его губы и мстительно вцепляясь ногтями в предплечье. — Где ты был вообще?       — Я стараюсь его пореже выпускать, но иногда он рвётся вперед меня, — улыбается он, и добавляет смешливо. — Бегал. А кофта сухая и совсем не пахнет, потому что переоделся. А почему ты не говоришь мне «дорогой»?       Алина фыркает и тычет его под ребра.       — Обойдешься. И как, вышла из тебя дурь?       — Практически, — сдавленно отвечает он из-за ее щекотки. — Ты хотела меня видеть?       Да, ведь я весь день искала повод лишний раз увидеть тебя.       — Нет.       — Не правда. Соскучилась по мне?       Да, очень.       — Нет...              — И снова неправильный ответ.       Петя подминает ее под себя, обнимает и целует сначала в скулу, потом коротко в губы, потом в угол челюсти, влажно спускаясь по шее, к ключицам. Алина лишь судорожно дышит — такая ласка практически обжигает ее, напряженную. Он нетерпеливо скользит ладонями под задравшуюся футболку, гладит талию, спускается ниже, поддевает пальцами бретельки трусов, приспуская их.       — Отличный вид. Всегда так спишь? Или ты спала без футболки и просто быстро накинула ее сейчас?       — Боже... это вообще не важно, — ее голос в тишине звучит надтреснуто и возбужденно, что на задворках сознания раздражает. — Что ты делаешь вообще? Не сейчас же.       Однако выгибается она под его ладонями совсем не в такт своим словам — от таких его прикосновений все здравые мысли улетучивается, ее неизбежно несет, а между ног копится нетерпеливый жар возбуждения.       — Да? — он гладит ее подрагивающий плоский живот, добирается до обнаженной груди, сжимает ее обоими ладонями, задевая пальцами напряженные соски, от чего она уже не сдерживает стон. — Точно не сейчас? Скажи, я не буду.       Алина такого не говорит, лишь сильнее выгибая спину — так она хочет его.       Так сильно, что засовывает свою гордость куда подальше, подаваясь к нему бедрами, оглаживая ладонями спину. Петя проводит языком влажные дорожки по животу, по груди, терзает соски — прикусывает, вбирает в рот. Ощущается сначала горячо от его языка, потом холодно — воздух остужает мокрую кожу, и этот контраст добивает. Алина запускает пальцы ему в волосы, перебирая мягкие длинные пряди, еле сдерживаясь. Когда она пытается залезть ему под толстовку, он останавливает ее.       — Уф, нет, сейчас все только для тебя, — жарко шепчет он ей, вскидывая на нее глубокий взгляд. — У меня целибат до завтра.       — Но…       — Тшш… побудь немного послушной.       Он опускается ниже, и стягивает с нее белье окончательно — она вздрагивает, когда он широко разводит ее ноги, когда опаляет дыханием нежную разгоряченную кожу между. Не робеет нисколько — ласкает ее откровенно, раскрывает сильнее. От ощущения его горячего мокрого языка на чувствительном клиторе подкашиваются ноги, обжигающее удовольствие распространяется волнами по всему телу — захлестывает, уносит. Она кусает угол подушки, боясь, что тихо реагировать на это уже не получится — и так слышит помимо влажных звуков в тишине свои задушенные восклики. Его язык то еле касается, порхая, то надавливает, он помогает себе пальцем, проникая в нее, и это разнообразие ощущений сводит с ума.       — Боже, — шепчет она, метаясь по кровати. — Пожалуйста, ускорься… добавь еще один.       — Вот так, сладкая?       Начинает двигаться внутри нее двумя пальцами, и вместо ответа Алина выгибается, успевая выхватить ускользающим взглядом свои закинутые ноги ему на плечи, его широкую ладонь на своем животе, потемневшие от возбуждения глаза и мокрые губы с подбородком.       — Я понял.       Он ускоряется, опять накрывая чувствительное место губами — удовольствие становится практически невыносимым, и внутри будто что-то разбивается. Яркий оргазм накрывает нещадно — в моменте время будто замедляется, и она каждой клеточкой ощущает, как все напряжение выходит. Алина обессилено запускает одну руку себе во взмокшие волосы, дыша так, словно она бежала кросс, а другой рукой рассеянно держит его руку — Петя успокаивающе целует ее в бедро.       — Это сойдет за извинение? — она переводит на него рассеянный взгляд, видя, как он расплывается в шальной улыбке, попутно вытираясь рукавом толстовки.       — Ты… я в шоке от тебя уже второй день. У меня нет слов.       Она притягивает его к себе и с чувством целует — не церемонясь, сама проникает ему в рот языком, от чего он возбужденно выдыхает. Чувствовать свой вкус на его языке одновременно странно и волнующе, но это, определено, рушит барьеры, сближая еще сильнее.       — Кайфовая ты, Загитова, — шепчет он ей, обнимая ее. — Очень заводишь.       — Ты тоже ничего.       Оба, переглянувшись, тихо смеются.       Возвращаясь из ванной, Алина заявляет прямо-таки безапелляционно:       — Я знаю, как тебя расслабить перед завтрашним.       — Класс, — щурится Петя, раскинувшийся на ее кровати, и ухмыльнувшись, добавляет. — Надеть на себя трусы, например?       — Нет, — Алина удивленно приподнимает брови, однако и так длинную футболку одергивает посильнее. — Сам их снял — не жалуйся теперь.       — Справедливо.       — А вот ты снимай кофту.       — Алина, не издевайся.       — Я сделаю тебе массаж специальный.       — Звучит как хорошая прелюдия, но лучше не надо.       — И штаны тоже.       — Загитова… попустись.       — Ты на приколе? — теряет терпение Алина, складывая руки на груди. — Ты еще и бегал сегодня, у тебя ногам наверное вообще капец. Я просто разомну.       — Силенок-то хватит? — поднимает бровь он, сдерживая улыбку. — Разомнет она.       — Увидишь. Раздевайся.       — Я боюсь, вдруг ты мстительная.       — Я не буду тебе лезть в трусы, обещаю.              — Эх…Я не обещаю…       Петя стаскивает сначала кофту, потом штаны. Сидит на кровати, со смешливом любопытством смотрит — «и что ты дальше сделаешь?»       — Ложись на живот.       — Загитова, откуда в тебе замашки тирана? — ворчит он, укладываясь. — Чисто внешне так и не скажешь.       Алина пропускает мимо ушей его колкости. Она немножко рада, что он не видит ее лица — потому что она с восторгом оглядывает его тело. Такой он конечно... Она действительно кое-что умеет — приносит разогревающий крем, и втирает его, методично разминая плотные, забившиеся мышцы — не перегибая палку, чтобы не навредить ненароком, а скорее просто, чтобы расслабить и приятных ощущений ради. Сидит рядом, ей не особо удобно тянуться, но она понимает, что если сядет на него сверху — точно не слезет потом.       — Господи… не останавливайся, — мычит он в подушку, когда она мнет ему шею. — Если я кончу от массажа спины, это будет слишком позорно?       — Я никому не расскажу, — ухмыляется Алина.       Ей хочется прижаться к нему голым телом сверху, дотронуться поцелуем до шеи, между лопаток, до трогательных ямочек на пояснице. Стянуть белье тоже жуть как хочется на самом деле — но она гонит эти мысли прочь, пообещала же. Поэтому просто продолжает массаж, периодически встряхивая уставшие руки, пока Петя то стонет, то выдает разной степени дурацкости задушенные в подушке шутки.       — Перевернись, — хрипло просит она, оглаживая напоследок покрасневшую спину. — Подожди, мне так неудобно будет. Нет, просто сядь на край кровати и вытяни ноги.       — Тебе нужна плетка еще для полноты образа, — он смущенно прикрывает бедра одеялом, но делает, как она сказала. — Командный тон у тебя в наличии уже.       — Я куплю, — Алина поднимает на него насмешливый взгляд, устроившись возле него на коленях. — Видимо, пригодится.       Алина начинает снизу, сначала легко — растирает стопы, потом икры, потом бедра. Когда она добавляет нажим и начинает уже с усилием разминать мышцы, его игривое настроение меняется — он сдавленно шипит, пару раз дернувшись. Да, трогать забившиеся ноги — это тебе не кайфовый массаж спины, от чего можно просто расслабленно растечься и пускать слюни в подушку. Петя, тем временем, не перестает вздыхать:       — Ты все-таки мстительная девчонка. И сильная, оказывается.       — А ты просто ужасно забит, Петь, ты вроде большой, а как маленький, — хмурится она, впиваясь в него пальцами. — Нормально тебе завтра кататься будет с такими ногами? Ты ведь явно не сорок минут заминался.       — Не сорок, — соглашается он. — Ты звучишь сейчас как Вероника Анатольевна, это просто ужас какой-то.       — Так тебе и надо. Подходит тебе сильная женская рука, выходит.       Петя не выдерживает и смеется уже в голос, ойкая. Алина тоже улыбается, и, легко, но звонко шлепнув его по бедрам в конце, заканчивает. Ладошки горят, чешутся — трет их об край кровати. Петя надевает штаны и притягивает к себе. Алина с удовольствием прижимается к его теплой груди.       — Спасибо тебе, на самом деле, это очень хорошо сейчас было, — шепчет он ей в волосы.       — Поборись завтра — можешь вполне уцепиться за бронзу, — поворачивается она к нему. — Это будет самое лучшее «спасибо».              — Обещаю, что поборюсь, — он смотрит мягко, но Алина понимает, что он говорит искренне. — С такой-то персональной болельщицей, сама вся в медалях. Иначе никак теперь.       — Иначе никак, — вторит она ему, ухмыльнувшись.       И хоть Гуменник изо всех сил делает вид, что ему очень удобно тут с ней, и вообще он так пригрелся и это все ее вина, Алина таки выпинывает его к себе — отсыпаться и греться в горячей воде. Сама же падает на кровать практически без сил — но уже совсем в другом настроении, и в теле тлеет приятная невесомость и расслабленность.       Да уж, интересненько получается все.