Кислородное голодание, танцы и шоколад

все на свете происходит от двух вещей — от жажды воздуха и безумной любви

      Пете четырнадцать, и Европейский юношеский олимпийский фестиваль в турецком Эрзуруме — довольно важное для его только начавшейся карьеры соревнование. Они выезжают большой сборной, но из фигуристов — только он, и девочка из Москвы.       — Иди познакомься, Петя, своих надо держаться, — учит его Мишин, привычно лукаво сощурив глаза.       Петя не спорит — ему кажется, что его такой опытный тренер Алексей Николаевич знает в этом мире примерно все и даже больше.       — Я Алина, — отвечает ему девочка, на мгновение сжав его ладонь тонкими пальцами в капроновой перчатке. — Мне тоже четырнадцать.       Алина, как Алина — высокий хвост темных волос на затылке, ярко-голубое платье, торчащее птичьим хвостиком из-под олимпийки сборной, натянутые на белые коньки бежевые колготки. Яркая — на ней почему-то сразу останавливается взгляд. Петя знает, кто ее тренер — после сочинской Олимпиады имя Тутберидзе гремит часто, он и сам видел эту высокую кудрявую женщину с холодным лицом — честно говоря, в ее присутствии хотелось, по меньшей мере, выпрямить спину и притихнуть. Алину же сейчас сопровождает совсем молодой парень, их хореограф, кажется, и Петя удивляется, что они почти все время смеются — как-то это не вяжется все с теми разговорами, что ходят вокруг их штаба. Ему почему-то запоминается этот ее смех и изумленное выражение неподдельного восторга на лице — живое, заразительное. Такое, что сразу хочется улыбнуться в ответ.       Правда, после проката короткой ему совсем не улыбается — упал, и завтра будет тяжело отыгрываться. Он сидит в подтрибунном помещении, задумчиво теребя маленькую игрушку-маскота соревнований. Чуть вдалеке уже разминаются девочки — он видит краем глаза мельтешащие разноцветные фигурки, но не смотрит, и поэтому не сразу замечает, как к нему подходит Алина, опустив наушники на шею.       — Ты чего тут один сидишь? — она наклоняет немного вбок голову, и Петя вдруг замечает ее глаза — большие, темно-карие. — Грустишь?       — Я…жду тренера. Да уже нет, все нормально, — он тянет уголок губ вверх — еще не хватало распустить нюни перед девчонкой.       — Закрой глаза и протяни руку, — вдруг смешливо просит его она. — Ну только ты открой ладошку.       Петя делает, как она говорит, невольно улыбаясь уже искренне. Он не так давно делал такой «фокус» со своим маленьким братиком Колей — тот был в восторге, и об этом ему приятно вспоминать. Петя чувствует, как Алина кладет ему в руку нечто плоское и гладкое, нетерпеливо открывает глаза — в его ладони поблескивает маленькая шоколадная медаль в золотой плотной фольге.       — На удачу, — заговорщицки подмигнув, поясняет она. — Завтра у тебя будет такая же, но настоящая.       — Спасибо, — смущенно тянет он. — Ты думаешь? Я опять упал.       — Это ничего, это бывает, — невозмутимо утешает его Алина, и вдруг наклоняется к нему, понижая голос почти до шепота. — Если я тебе расскажу секрет, ты никому не скажешь?       — Но ведь секрет, на то и секрет, что его нельзя разбалтывать, — улыбается он, но Алина вдруг пытливо вперивается в него своими темными глазами, и Петя добавляет уже серьезно. — Не расскажу, обещаю.       Она сразу расслабляться и садится рядом, поджав под себя ладошки. Петя смотрит, как она мерно болтает коньками в розовых чехлах туда-сюда.       — Мне Даниил Маркович их постоянно покупает перед стартами, ну, медальки, — поясняет она и вдруг широко улыбается. — Говорит, что они превратятся в настоящие. Но только Этери Георгиевна не должна знать, она говорит, что я и так жуткая сладкоежка, поэтому это наш с Даниилом Марковичем секрет.       — И как? — выпаливает он, хотя не то что бы его всерьез эта девчоночья ерунда волновала — но чуть ли не впервые язвить ему не хочется, Алинина простая доброта подкупает.       — Действительно превращаются, — она поворачивается к нему, и в ее глазах пляшут смешинки. Пете кажется, что на цвет они будто тот шоколад, что она ему подарила. — Вот посмотришь завтра.       — Получается, ты мне свою медаль отдала? Так не честно, тебе же она тоже нужна…       — Нет, — хохочет она уже, отходя. — У меня еще есть — нам с тобой золотых медалей обоим хватит.       — Все-таки, сладкоежка, — тихо говорит он ей в спину, смотря, как она уходит по коридору, подпрыгивая. — Тебе тоже победы.       Улыбнувшись, он подносит к губам медальку и прячет потом ее карман олимпийки до завтрашнего выступления — на удачу.       Когда Петя выигрывает турнир, уже позже он находит взглядом ее в толпе — она вскидывает вверх руку с большим пальцем, и он считывает то самое радостно-восхищенное девичье выражение на ее лице с широкой улыбкой — и от этого ему становится тепло. Разворачивает наконец-то подаренную ею медальку — победа сегодня явно со вкусом молочного шоколада.       Алина побеждает следом. И ему от этого тоже становится радостно.       Через год Алина соберет почти все титулы уже во взрослом женском одиночном, а он окажется на грани того, чтобы совсем уйти из спорта — прыжки не ладятся, и спасет лишь спонтанная поездка в Америку на консультацию, а потом и переход из серьезного штаба к совсем другому тренеру.       Вот такие совсем разные пути бывают у спортсменов в большом спорте.

***

      Пусть они сильно выросли с тех пор, Алина иногда и сейчас так смотрит и на мир в целом, и на него в частности — когда флер серьезной взрослости спадает, и она искренне радуется. И смех у нее почти не изменился — Пете хочется тянуться к ее искреннему теплу, как мотыльку к светящейся лампе.       И поддерживала его давно, получается. Забавно.       Когда он возвращается в Питер, все привычные ему вещи кажутся какими-то другими, особенными — словно выкрутили на полную яркость и громкость привычно-монотонные будни, и его начинает захлестывать от обычных дел — пары, бесконечные тренировки, ужины с семьей и лабораторные с программированием по ночам. Энергии как-то вроде прибавилось, и Пете кажется, что почти непрекращающийся диалог в мессенджере с Алиной играет в этом не последнюю роль. Они не здоровались, не прощались, не объясняли длинные паузы — у обоих были вагон и маленькая тележка рядовых будничных обязанностей, но под конец двух недель Петя знал необычайно многое из ее повседневной жизни.       Тренировалась до шести утра для выступления в шоу.       Сабина обиделась, потому что я перепутала солистов ее новой любимой кей-поп группы. Нет, не Чокопай и Отченаш, а если я так пошучу, она вообще со мной перестанет разговаривать.       Утверждала первые визуализации для своего летнего шоу — но это пока все секрет, понимаешь.       Поехала к 9 утра на маникюр — и почему три недели назад мне казалось, что это адекватная идея?       Наплевали на все дела в воскресенье и уехали с Сабиной и Масару гулять за город — вернулись грязные и довольные, ели хот-доги на заправке. Масару порвала мне кофту — кстати, это была Баленсиага, видимо, ей не нравится политика бренда.       Улетела в Казань на два дня — привезти тебе чак-чак? Нет, ты ничего не понимаешь, такой только там есть.       Очень волнуюсь — важная встреча. Хотя, с этими серьезными дядями в костюмах всегда есть план «Б» — соглашайся с ними, прикидываясь красивой дурочкой, и побольше улыбайся.       Ты правда думаешь, что стоит спорить с татаркой, где вкуснее чак-чак?       Петя изо всех сил учится смотреть в телефон и не улыбаться так палевно — а то и так слишком много вопросов от окружающих ему поступает в последнее время. По вечерам они с Алиной иногда созваниваются по видеосвязи — вот и сейчас он редактирует домашку перед отправкой в курс электронного обучения, пока Алина болтает о том, как прошло шоу, попутно стирая ватными дисками яркий сценический макияж. Петя поворачивается на ее внезапный хохот — что-то у нее там не получается с косметикой, и она только размазывает черное вокруг глаз и ярко-красное с губ.       — Вау, мы теперь можем вместе катать мою Mein Herz Brennt, — хихикает он. — Ты отлично впишешься.       — Ужас какой, это что за гуашью меня накрасили вообще, — сокрушается она, вооружаясь уже салфетками. Впрочем, не забывает попутно строить ему рожицы — Петя умиляется, хоть в ней, такой домашней и уставшей, нет ни капли привычного лоска, она все равно выглядит очень привлекательной. — А тебе лишь бы поржать, хорошо вам, парням — умылись, оделись, и все вас хвалят.       Петя в ответ присылает ей гифку со смешным и намакияженным донельзя для шоу Вовой Морозовым в чалме — Алина съезжает со стула от смеха, признавая, что он прав.       Он не говорит ей больше ничего, хотя на языке вертится многое — но заваливать бесконечными комплиментами, восхваляя ее очевидную красоту, кажется ему глупым. Сыпать нежностью, которой к ночи вдруг начинает особенно хотеться, тоже. Не сейчас — не время, не место. Лучше — горячим шепотом ей в шею, когда они…они же еще встретятся, да? Скоро же? Этого он тоже не спрашивает — словно боится слишком открыться и заранее проиграть в ту игру, которую они случайно затеяли. Алина желает ему спокойной ночи, посылая воздушный поцелуй. И хоть он чувствует, что тело его устало, мозг же упрямо не желает сдаваться — ведется на попавшийся рилс с отрывком из странноватого фильма, ставит его на загрузку. « …Смысл теряет смысл, если произносишь вслух то, что по-настоящему хочешь рассказать. Смысл теряет смысл, если пишешь буквами то, о чём по-настоящему хочешь написать. Смысл без смысла, если дать хоть какую-то оценку происходящему, а искать смысл в смысле попросту невежественно.»       Он обычно не смотрит такой старый русский артхаус — от бесконечных библейских отсылок, размусоливаний убийств и странного цветокора можно устать, но тут залипает. Фильм по пьесе, где чувства сравнивают с танцами и с кислородом — Пете кажется, что слова под ритмичную музыку, начитанные нарочито сексуальным голосом актрисы с польским акцентом и резким холодным голосом актера на чистом русском врезаются в его мозг. «…А в каждом человеке есть два танцора: правое и левое. Один танцор — правое, другой — левое. Два легких танцора. Два легких. Правое легкое и левое. В каждом человеке есть два танцора — его правое и левое легкое. Легкие танцуют, и человек получает кислород. Если взять лопату, ударить по груди человека в районе легких, то танцы прекратятся. Легкие не танцуют, кислород прекращает поступать.»

      Петя закрывает глаза — там картинка, к которой он то и дело мысленно возвращается: приглушенный полумрак раннего утра в маленьком гостиничном номере, белые простыни, Алинины разметавшиеся по подушке золотистые волосы. Она спит на животе — одеяло сбилось почти что к ногам, и Петя, не выдержав, легко ведет кончиками пальцев по бархатной коже вдоль хрупкой спины по изгибу поясницы до ягодиц. Такая теплая, такая близкая, такая уязвимая. Они уснули вчера практически в изнеможении, прижавшись друг к другу, и он даже не помнил, когда и как именно — не могли разлепиться полночи. Просыпаться утром у нее в постели — как будто что-то из другой, более свободной и беззаботной жизни. Сон, наваждение, морок? Он трет лицо, приглядываясь — вспухшие царапины на его торсе и красноватые следы от его пальцев на ее бедрах говорят, что нет.

«…И когда он увидел девушку, ходившую по парапету босиком, то с ним случилось кислородное отравление, потому что кислородное отравление случается с теми, у кого было кислородное голодание.»

      Вообще-то, к Алине всегда невольно тянулся взгляд — и когда она просто тренировалась, и когда выступала, и даже когда снималсь в разбивках между кадрами и интервью свои брала у других ребят, и даже в те моменты, когда она была отрешенной и спокойной, думая, что ее никто не видит. Было в ней что-то кошачье, плавное, манящее, очень приятное глазу — и не только в движениях на льду, но и просто в жизни, даже в тембре голоса и повороте головы. Это было не напускным, не вымученным — просто она была искренне такой, и, может быть это было банальным, но и он велся на ее такую чисто женскую привлекательность. И пусть ему порой было невыносимо слышать, как она в своей привычной манере полуфлирта общается с другими парнями-сборниками, когда она так общалась с ним, его все более чем устраивало, а если это происходило наедине, то и вовсе возникало такое чувство, что он вот вот растечется растаявшей сладкой лужицей у ее ног. Иногда он чувствовал на себе ее взгляд — горячий, порой неоднозначный, но почти всегда восхищенный — это льстило и возбуждало, вдохновляло и подстегивало. После всех неудач и сумятиц с момента начала сезона, он все быстрее входил в форму, «летал» по льду. Алина поддерживала, подбадривала, иногда злила, иногда раздражала (потому что он не мог перестать ее ревновать примерно ко всему, хоть и понимая, что не имеет на это права), впрочем, не переставая тешить мягкими лапками его эго. И он подсел на весь этот коктейль эмоций, на эти «отношения», на этот секс, где оба они словно не могли отпустить свою спортивную достигаторскую натуру и соревновались в попытках доставить другу другу удовольствие, попробовать большее за короткий срок. Алина любила повторять вслед за Тутберидзе что-то вроде «завтра нам ее обещано», и Пете иногда казалось, что она так говорит не только про спорт. И поэтому следующей встречи он ждал с предвкушением и опаской — вдруг она решит все оборвать, вдруг передумает? Что тогда делать? И все чаще на ноутбуке появлялась вкладка с информацией про ближайшие билеты до Москвы. Нелепо, неуместно, наивно, но Петя всегда себя развлекал разработкой различных планов и просчитыванием различных вариантов событий. Проблема была лишь в том, что пытаться просчитать вероятность тех или иных поступков Алины…ну, с таким же успехом, можно было попытаться, наверное, посчитать все иголки на всех соснах, которые росли в заповеднике «Столбы» в Красноярске, куда он и в этот раз не поленился сходить после старта.

«…И каждый раз, когда она оставалась наедине с мужчиной и слушала его слова о любви, в ее голове рождались похожие слова, только эта моя знакомая из большого города никогда не произносила их вслух, а все свои чувства выражала то улыбкой, то поворотом головы, то хитро прищуривая глаза. Потому что эта моя знакомая всегда вела себя как актриса из художественного фильма про любовь. Потому что только в таких отношениях между мужчиной и женщиной есть кислород.»

***

      Даже не смотря на то, что он критически не выспался, утром на тренировке все ладилось каким-то особенным образом — ему кажется, что даже лед с ним сегодня особенно ласковый и всепрощающий, позволяющий выполнять все элементы не просто правильно, а с лихвой и толикой свободы, которая особенно украшает любой прокат. Когда он заканчивает прогонять особенно капризную в этом сезоне короткую, Вероника Анатольевна почти что хлопает в ладоши и в привычной эмоциональной манере воздевает глаза к небу, словно боясь сглазить такой настрой у своего подопечного — до нового этапа Гран-при в Самаре остаются считанные дни. Петя и сам кайфует — когда удается поймать то самое чувство легкости и свободы, когда тело будто само, по наитию, воспроизводит уже отточенные почти что до зубного скрежета элементы, то в такие моменты кажется, что еще чуть-чуть, и действительно получится взлететь.       Никакой тревоги, никаких сомнений — только приятная свежесть холодного льда, музыка, лезвия, скорость, адреналин и упоительное взаимопонимание с каждой клеточкой своего тела.       И хоть тренировка уже закончилась, и Дайнеко почти что уже гонит его со льда, он не выдерживает — разминает те комбинации прыжков, которые пусть и не были жизнеспособны в соревновательных программах, но все равно оттачивали его навыки. Так, больше забавы ради и удовольствия. У него спрашивали иногда, как именно он вкручивает риттбергер или же лепит свои бесконечные риттовые каскады, и он всегда затруднялся с ответом — действительно, хоть теория для всех одинаковая, а на деле объяснить сложно, потому что ни дополнительного мгновения времени не было в моменте, ни корпусом себе помочь нельзя было — просто он изначально чувствовал этот прыжок ногами, и все.       — Петька, твою мать, мне что, за тобой, лбом таким, по всему льду бегать что-ли? — ругается уже Вероника Анатольевна под сдавленный хохот Николая Юрьевича, когда Петя добавляет к удачному четверному ритту тройной, и потом еще один, и один... — Уходи сейчас же с глаз моих долой заминаться!       Петя тоже смеется, выбивая из-под лезвий ледяную крошку. Получает от наставницы у калитки не только чехлы, но и втык под ребра — как в подростковые годы, и от этого почему-то становится еще смешнее.       — Доведешь меня! Что с тобой вообще такое происходит? — щурится она уже ехидно, вглядываясь в него привычно снизу вверх. — Чего такой довольный — как кот, объевшийся сметаны, разве выиграл ты уже все что хотел? Или ты влюбился?       Петя лишь рассеянно вертит бутылку с водой, приподнимая брови и все еще не в силах отделаться от улыбки — он запретил себе мыслить такими категориями, употреблять хоть какие слова с корнем «-люб-», и вообще думать о том, что с ними происходит в таком контексте. Ну не расскажешь же своему тренеру, что соревнования для него теперь имеют дополнительную сильную эмоциональную подоплеку в виде тайных свиданий?       — О господи, нет, — от смены ее интонации Петя давится водой — очевидно, она истолковывает его молчание по-своему, и добавляет уже как-то тише, что ее эмоциональной натуре не особо свойственно. — Не вляпайся только, прошу, до чемпионата России рукой подать...       — Обещаю, — вытираясь, он поднимает уголок губ и добавляет с шуткой, обняв ее. — Если вляпаюсь, расскажу. Вы же подскажете? Отмоете?       — Что уж тут подсказать можно, мальчик мой... — на мгновение стискивает она его в ответ, и смотрит так по-женски, пробирающе, с блеском в светлых глазах. Ну вот, он ведь хотел разрядить обстановку, а получилось как-то наоборот — она всегда переживает за него, волнуется, как за родного. Пете бесконечно тепло от этого, и меньше всего на свете хочется ее разочаровать, ведь вместе они уже столько прошли. — Береги себя только.       Петя и сам бы хотел, и был бы рад уберечься — да только что поделать, если есть только кислород, кислородное голодание и совсем нет мозгов? Пока что все складывается как нельзя лучше — танцоры в его груди продолжают танцевать, (мысленно он дорисовывает им коньки) кислород поступает в легкие. Лишь бы, ну вы понимаете, не ударили по груди лопатой...

***

      Сидя на последней лекции по не профильному, и от того раздражающему предмету, Петя рассеянно задается вопросом, в чем же проблема — в их современном клиповом мышлении и неспособности сосредоточиться на чем-то дольше, чем на несколько минут, в том, что лектор совершенно кошмарен в презентации, или в том, что он по ночам повадился смотреть сомнительные фильмы? В любом случае, время тянется немилосердно, и он совсем не может вникнуть в предмет, изо всех сил делая вид, что он тут не случайно оказался. Лекция на весь поток — он редко появляется на таких, чувствуя себя в обычной студенческой среде довольно странно. Да уж, это не ледовый дворец, не каток, не раздевалки, не разминочные залы и не соревнования… Ну типо тут все какие-то нормальные, без коньков, спортивной одежды и бешеного взгляда. Смущает еще и то, что его будто знают многие — и не потому что он не ебаться какая звезда местного разлива, но все равно, часто мелькает в каких-то студенческих новостях. А сам он мало кого запомнил, потому что по части всех коллективов, не связанных с фигурным катанием, его память и соображаловка работают на редкость преотвратительно. Вот и в своем редком присутствии на занятиях он сидит либо как сыч, где-то вдали от всех, либо наоборот впереди, как самый пришибленный среди самых инициативных. Сегодня он выбирает второй вариант, поэтому и в телефон особо не залипает, чтобы не наглеть — но пара уведомлений все-таки привлекают его внимание. Он заходит в диалог и судорожно гасит яркость экрана, моментально вспыхивая.       Всю сонливость как рукой снимает. Загитова присылает две фотки.       > Купальник выбираю тут) новый бренд       > Че какой берем? Или оба?))       Петя коротко выдыхает и трет лицо, убирая телефон под стол — сколько там осталось до конца? 15 минут? Да боже, хрен с ним. Она предусмотрительно обрезала лицо, оставив лишь немного подбородка с губами — узнать можно было с натяжечкой, еще и ракурс такой выбрала. Но он, конечно, узнал — успел выучить ее тело, да так, что оно совершенно точно отпечаталось ему наизнанку век, а его на фотках было видно более чем прекрасно. Купальник — это конечно претенциозно сказано, скорее какие-то клочки ткани на веревочках, да и натянула она его так пошловатенько явно не для интеграции для соцсетей. Короче, красивая вышла провокация — выстрел в сердце прямо на поражение, не иначе. Он нервно отправляет одно сообщение за другим:       > ))) Никакой, тебе за такой впаяют за хулиганство)))        > Я на лекции       > У меня и так все плохо с концентрацией       > А ты вон что творишь        Не выдержав, опять опускает взгляд — вразумительных слов не было, только участившийся пульс и горячее желание оказаться рядом немедленно. Воображение услужливо подсовывает воспоминания о том, какая ее кожа на ощупь и на вкус, как пахнут ее волосы и как бесстыдно она может прикасаться к нему. Даже низ живота сводит от нетерпения. Надо как-то приходить в себя, он явно не готов к такому перформансу — ходить по универу со стояком наперевес.       > Очень красиво, моя сумасшедшая. Я оценил :*        > Но купальники херня, извини       > Моя последняя нервная клетка такое не выдержит        К счастью, многострадальная пара подходит к концу, и Петя, вальяжно перекинув рюкзак вперед на руки для подстраховки, утекает с потоком студентов, отвлекаясь от навязчивых мыслей. Уже на парковке ухмыляется, читая от нее:       > Отвлекаю такого хорошего мальчика от учебы, позор мне        Как хорошо, что есть вечерняя тренировка сегодня — поможет выбить из него дурь хотя бы частично, ему хочется умотаться побольше, чтобы поскорее уснуть после всех сегодняшних потрясений. Наступит следующий день, а там еще, и еще… и они, наконец, то, окажутся в одном городе. Желательно еще, чтобы в одной постели. И где-то между надо-таки собраться и выиграть этот этап — интересно будет посмотреть на возможную Алинину реакцию при таком раскладе, если честно. Приоритеты он расставил, конечно, охуительно — хорошо все-таки, что тренеры не могут залезть ему в голову. В собственной машине он чувствует себя наконец-то комфортно, и перед тем как уехать, быстро набирает:       > Быстро стану плохим, когда встретимся       > И да        > Хочу тебя  «…И в каждой женщине есть два танцора, и каждая женщина поглощает кислород, но не каждая женщина сама является кислородом.»