I feel like I’m drowning

…you’re so fuckin’ special

I wish I was special

      — Подожди… мы же хотели — не отвлекать тебя перед стартами, — Алина пытается отстраниться, выбраться из его жарких объятий. — А ты… набрасываешься так.       А он действительно набросился — кроме того, вечером в день приезда, когда все немного успокоились, сразу же побежал ее искать. На ходу придумывал сомнительные объяснения для Андрея Мозалева, с которым его часто селили в одном номере на стартах — так уж получилось, что еще со времен юниоров у них сложились хорошие отношения. Но не он стал наглеть, как в прошлый раз — предупредил ее, и на этом вся вежливость закончилась, если быть откровенным. Потому что что как только он увидел Алину — совершенно домашнюю, с наспех скрученными на затылке волосами после душа и с голыми ногами, его понесло.       — Официально заявляю, что меняю тактику — та с треском провалилась. Думаю, даже не стоит объяснять, почему, — со смешками возражает ей он, имея в виду свою позорно разваленную короткую на прошлом этапе, и добавляет уже деланно-серьезным тоном, притягивая ее к себе. — Ты и вправду думаешь, что я выдержу еще два дня? После того, как ты меня изводила всю последнюю неделю?       — Не придумывай, не было ничего такого… — она смущенно отворачивается, невольно подставляясь еще сильнее — он проводит кончиком языка по открывшейся шее. — Ах, да Петя…       Вообще-то, было — после тех фоток, — еще, тоже горячие, и переписки, градус которых повышался к ночи. Он бы неприлично слукавил, если бы сказал, что был не доволен этим — но уже успел порядком измотаться. Поэтому сейчас Петя притягивает ее к себе за подбородок — совершенно собственнический, несдержанный жест. Дальше все гаснет в судорожных, рваных поцелуях — он предвкушал этот момент, но не представлял, что все будет настолько.       Настолько рьяно, пьяняще — он стягивает резинку с ее небрежного пучка, Алина тянет шею, помогая ему — ее длинные волосы падают каскадом, он вдыхает их аромат, по которому успел жуть как соскучиться. Сладко, волнующе, пряно — она любит восточные, тяжелые парфюмы, которые, тая на ее коже, раскрываются в нечто тягучее и до боли возбуждающее. Так, что у него вздыбливаются на загривке волосы, когда он улавливает эти только ее нотки даже где-то в толпе. Утыкается в шею, там где под тонкой кожей бьется пульс уже в почти что надрывной истерике, го́лодно впивается губами. Ему до одури, по-подростковски эгоистично хочется вобрать ртом нежную кожу посильнее, кусать, оставить яркие засосы — совершенно неуместные во взрослой жизни публичных людей. Там, где ее наряжают как куклу для эфира, не особо заботясь о том, удобно ли ей в таких открытых платьях, да и его под прицелами телекамер все нетерпеливее разбирают на составляющие. Из ее губ вырывается тихий стон, и хоть его пробирает страстью до самого позвоночника, он целует ее нежнее — решает приберечь этот порыв. Алина сама совсем не отличается деликатностью — царапает ему спину, пресс, сдирая с него футболку, и ему нравится и легкая бодрящая боль от ее острых ногтей, и то, как вспыхивают ее глаза, когда она смотрит на его обнаженный торс. Скользит ладонями и взглядом снизу вверх, а когда обхватывает ладонями его лицо — вдруг нежно и бережно, его захлестывает волной трепета.       — Волосы твои всё длиннее… — шепчет она, убирая набившуюся на глаза челку, приятно перебирает тонкими пальцами пряди. — Такой ты красивый мальчик, конечно.       — Красивое — к красивому? — отвечает он, с удовольствием подмечая, как она тянет свои губы в ухмылке. — Поэтому нас так тянет друг другу?       — Ну да, как ты там говорил? — наклоняет голову чуть вбок, игриво сверкая взглядом. — Животный магнетизм?       — Именно он, потому что мне хочется тебя покусать совершенно не по-человечески.       — За что? — ее максимально невинные интонации забавляют.       — За твое такое распущенное поведение… — понижает тон он, заглядывая в ее ставшие почти черными глаза. — За то, что еще чуть-чуть, и я бы опустился до дрочки в туалете института.       — Ого, я больше так не буду тогда — отвлекать таких прилежных мальчиков от учебы…       — Нет.       — Что — нет?       — Я не просил переставать. Отвлекай дальше.              — Кажется, я на тебя плохо влияю.       — Какая ты самодовольная — это же кошмар просто, — ухмыляется он, накручивая прядь ее волос на палец.       — Твой ночной кошмар?       — Мой любой кошмар.       Ночной, дневной, и тот, что при температуре 39 — больной, пьяный, горячий и мокрый от пота.       Его руки дрожат, когда он ее раздевает — видеть ее обнаженное тело вживую определенно лучше и в сто раз волнительнее, чем на фото. Он скользит по нему горячими ладонями, позволяет себе маленькие вольности — впивается губами смелее, ведь здесь точно можно будет спрятать следы их несдержанности. Алина стонет до дрожи, до задушенных всхлипов, натягивается, как струна, когда он скользит рукой у нее между бедер — проникает пальцами в горячий влажный жар, уже зная, как сделать лучше и приятнее. Она сегодня совсем другая — покорная, нежная, не спорит, позволяет ему почти все и даже больше — тает под ним, от его прикосновений, как воск от пламени, настолько искренне и без прикрас, что и его захлёстывает целым фонтаном разных чувств. Хочется подминать ее под себя, обладать всецело. Он и не знал, что внутри него столько маленьких голодных демонов, отчаянно нуждающихся в этих эгоистичных, но отчаянно-честных эмоциях.       — Перевернись… на живот, — собственный голос в густой тишине звучит хрипло, низко и как-то совсем инородно — и она слушается. Прогибает поясницу, бросает на него горячий взгляд из-за плеча. Он убирает со спины ее длинные волосы — целует между хрупких лопаток, ведет вниз по позвонкам, до мягких ягодиц, раздвигает ноги. Шепчет ей что-то бессвязно-возбужденное в ответ на ее отчаянные «еще» и «сильнее» — она нетерпеливо подается к нему бедрами, пока он ее ласкает.       — Мм, ну хватит… — тянет капризно, почти что жалобно, и такая ее чисто девичья, манипулятивная интонация тоже бьет его по нервам. — Я хочу…       — Что хочешь?       — Войди…       У него у самого уже терпения осталось на две последние нервные клетки, хотя подразнить ее было бы занятно — задней мыслью решает приберечь это как-нибудь на потом. Он тянется к карману скинутой кофты, дрожащими пальцами рвет упаковку, растягивает презерватив, входит — и сам уже не сдерживает стон, вторит ее возгласам. Толкается медленно, с наслаждением пробуя новый, совершенно восхитительный угол проникновения. Алина льнет к нему, от чего получается еще глубже и ближе — он прижимается иступленно к ее спине, обхватывает ее всю, гладит живот, с наслаждением тискает мягкую грудь, ведет выше, по ключицам, дотрагивается пальцем до разомкнутых губ — ловит ее учащенное, словно в неконтролируемой панике, дыхание.       — Ты моя, вся-вся моя, — хрипло шепчет он ей свое сокровенное, то, что копит с затаенным страхом и трепетом у себя под ребрами, то, о чем тайно переживает и чего хочет, пусть и не может себе пока признаться в этом на трезвую. — Разве мы не идеально… сочетаемся? Моя красивая, сладкая девочка…       — Да… — выдыхает она ему в прямо в пальцы и вдруг дерзко облизывает их, от чего его всего пробирает. —Я хочу… жестче…       Звучит как то, что он определенно хотел бы больше всего сейчас услышать.       — Боже… останови меня, если что.       Хотя где-то внутри Пете кажется, что после таких ее слов его вряд ли остановит и поезд — но все же, как так тонко она чувствует его настроение? Или они действительно сильно похожи в своем помешательстве? Она приподнимается, находит опору на коленях, хватается за спинку кровати — он тоже меняет позу, выпрямляет спину, ускоряется, вбивается в нее уже совсем по-другому. С надломом, со влажными шлепками меж обнаженных бедер, жадно сминая пальцами нежную кожу. Алина прогибается сильнее, откидывает голову — ее стоны словно бьют его хлыстом по пояснице, подгоняя.       — Тшш, нет, громко нельзя, иначе нам придется как-то закрыть тебе рот, — он скорее чувствует, чем слышит, ее сдавленную усмешку. Сгребает другой рукой ее разметавшиеся волосы в хвост, накручивает их себе на ладонь, вынуждая ее притянуться к нему. — Не больно?       — Ах… нет, можно и… да, боже, Петя…       Все-таки чуть-чуть тянет на себя — наклоняется к ее частично открывшемуся лицу, мажет губами по виску и по скуле. Уязвимая, хрупкая, вся в его руках — все это сливается в один бесконечно возбуждающий образ. Петя боится перегнуть, отпускает мягкие гладкие волосы. Она и сама вся под ним шелковая и мягкая — он замедляется, не желая сдаваться так быстро, очерчивает ладонью упругую ягодицу. Похоть ведет его, и он уже не может сдержаться.       — Скажи если... нет, если это будет слишком.       Примеряется — оставляет легкий, но все же ощутимый и бескомпромиссно звонкий шлепок на коже — она вскидывает бедрами совершенно восхитительно, тихонько вскрикивая.       — Ммм… скажу «да»…       — Да?       — Да, еще…       Он продолжает выверенно, размеренно — тишину комнаты разрезают звонкие касания ладонью, ее задушенные стоны, их сбитое и перекрученное на двоих дыхание. Она так и не просит его остановиться, а наоборот, все подстегивает — у него все внутри сводит от жадного восхищения ею, от того, какая она послушная и податливая. Она кусает руку, гасит рвущиеся вскрики и всхлипы. Кожа под ладонями становится горячей, Алина помогает себе и все шепчет что-то упрашивающими интонациями, всхлипывая от переполняющих ее ощущений — он чувствует, как она все сильнее сползает, как мокро между ними, как сильно она сжимается вокруг него, как сводит ноги. Просит его ускориться — он отпускает себя, перестает сдерживаться и в темпе, и в амплитудности. Она коротко вздрагивает, съезжает вниз совершенно размазано, начинает сокращаться на нем. Его и самого уносит — весь накал эмоций, страсти, наслаждения, таких разных, но очень сильных чувств к ней — будто взрыв сверхновой внутри. И в моменте вдруг не остается ничего, кроме них двоих, переплетенных и очень слившихся друг с другом. Он держится за нее двумя руками, как за единственную непреложную истину, что с ним осталась в этом потоке всего того, что сам наврал себе.       Петя откидывается на бок, все еще прижимая Алину к себе, не желая отрываться от нее. Гладит ее бедра в немом извинении, чувствует, как стремительное биение собственного сердце гулко резонирует от ее горячей бархатной спины. Алина переплетает с ним пальцы, тянет его руку — ощущение ее поцелуя, запечатленного на тыльной стороне ладони, проникает теплым сполохом под ребра. Щемящая нежность горячим медом будто затапливает всю его грудь.       — Эй, повернись ко мне, моя загадочная.       Алина еще долго тянется прямо в его руках, не торопится исполнять его просьбу. Но когда он все-таки видит ее лицо — заплаканное и какое-то вымотанное, тревога холодным всплеском обдает спину.       — Ты чего, ты плакала? — он со страхом дотрагивается до ее чуть горячих щек. — Тебе было больно? Почему ты ничего не сказала мне? Так нельзя же, ну Алин.       – Тшш, — она мягко улыбается и кладет два пальца ему на губы, вынуждая замолчать. — Ну куда ты погнал? Были слезы, но не потому, что мне больно. Просто, кажется, ты выбил из меня все напряжение последних дней, — ухмыльнувшись, добавляет она. — В хорошем смысле. И поэтому мне сейчас так хорошо, так легко. Еще бы в баню сходить, поспать часов так двенадцать, и можно было бы вообще умереть от счастья…       Она прикрывает глаза, ее черты разглаживаются — и он наконец-то считывает в ней умиротворение и совершенно ничем не обремененную расслабленность.       — Алина, ну блин… я испугался.       — Какой олененок, — слышит он в ее голосе привычные смешливые интонации. — Что, не доводил девочек до слезливого оргазма?       — До сарказма, — почему-то вдруг резко смущается он. Серьезно, хочет обсудить это сейчас? Петя вдруг понимает то, что и не помнит особо, что было до нее — ни лиц, ни имен. Во всяком случае, сейчас — когда он полностью, весь увяз в ней, как мотылек в сладком горячем сиропе. — Знаешь, молчание тебе шло — была такой послушной лапочкой.       — А тебе, значит, понравилось?       — Да…       — Ну это, скорее, редкость.       Алина открывает глаза и смотрит уже привычно — игриво, пронизывающе. Он опять сгребает ее совершенно по-собственнически и прикусывает за плечо — маленькая месть за слишком длинный язык.       — Мм… кажется, хороший мальчик становится таки плохим, — сладко шепчет она ему, не удержавшись от подколки.       Они так и лежат, совсем размякшие, завернутые как попало в одеяло — в полудреме он утыкается ей в спину, обнимает ее и руками, и даже ногой совершенно по-наглому.       Идиллию перерывает вдруг резко взметнувшаяся из его объятий Алина.       — Эй, тебе звонят, у тебя что, даже вибрации нет? Я случайно сейчас на экране заметила, — она сгребает его брошенный на тумбочке телефон, протягивает ему. — Ну ты даешь, блин, Петь. Никто же сейчас не знает, где ты.       На экране высвечивается имя Андрея, и Петя про себя чертыхается, интуитивно понимая, в чем скорее всего дело — так-то поводов для внезапных звонков от соседа по номеру особо не могло быть, иначе бы просто написал в мессенджере, как обычно. Он проводит пальцем по зеленой полоске на экране:       — Да? Чего? Когда заходили? Да блять… Спасибо, Андрюха, должен буду. Да здесь я, недалеко, скоро приду, — Петя трет лицо в непонятных чувствах, попутно поясняет ей. — Мои тренеры внезапно потеряли свое сокровище, пришли к нам в номер даже, переполошили Андрея. Ну он прикрывал, как мог.       Мельком просматривает уведомления — сто пятьсот пропущенных и от Морошкина, и от Дайнеко. Мда, надо же было додуматься отключить звук, да еще и так, наглухо.       — Ну и чего ты завис? Дуй давай быстрее, — легонько пинает его под одеялом Алина, хихикая. — Пока тебя не начали по всей Самаре с собаками искать, если еще не ищут.       Смеется уже в голос, пока он ищет с голым задом свое куда-то как назло запропастившееся белье, а потом не с первого, и не со второго раза попадает ногой в штанину. Сама она встает, накидывает халат, но не завязывает его — Петя залипает на ее грудь и живот, когда она поправляет ему ворот кофты, помогая собраться. Думает о том, что меньше всего на свете ему хочется уходить от нее сейчас.       — Ух, видок у тебя конечно… — тем временем сообщает Алина, критически оглядывая его.       — Затраханный?       — Ну какой-то палевный, да, — ухмыляется, пытаясь поправить ему растрепавшиеся до неприличия волосы. — Может тебя ударить побольнее, чтобы ты стал несчастным?       — Боже, Загитова… пойду я, пока цел, а то с тебя станется.       В ответ она только смеется и коротко целует его.

***

             Вообще, этап Гран-при обещал пролететь очень быстро — всего два дня, и даже парников не набралось, участвовали только тремя видами. Петя знает, что Алина выступает на открытии со своим показательным номером, и поэтому, когда утром он прибывает в ледовый на тренировку, то не удивляется, застав и её там. Проходя мимо тренировочных залов, он видит её среди разминающихся танцовщиц, и залипает — его сразу как-то приятно отбрасывает туда, в тур в Китае, где они вот так вот тренировались и были ближе друг к другу гораздо больше времени. Алина не видит его, заминается — тянется на коврике, катается спиной и ягодицами на шипастом ролле, о чем-то болтает с Лизой Худайбердиевой. Очевидно, Лиза ее смешит, потому что Алина вдруг соскальзывает с него, несолидно шлепнувшись на попу, и хохочет, нарочито поднимая вверх длинные ноги, пока Лиза тоже с смехом ловит выскользнувший из-пол нее ролик. Это зрелище его умиляет, вызывает внутри как-то очень много тепла.       — Хватит уже на девчонок пялиться, — из сладких грез его выдирает голос Вероники Анатольевны, подкравшейся сзади совершенно незаметно. — Приперся рано — так дуй тоже разогреваться.       — Да я так, мельком, — он невинно отводит глаза в сторону и прикусывает язык, удержавшись от несвоевременных шуток.       — Ну-ну. Иди давай!       Пете кажется, что прыти в наставнице относительно его личной жизни становится как-то многовато — будто бы всерьез пытается выцепить, с кем он там связался. Хотя, может, это все игры его взвинченного воображения из-за опасения быть пойманными хоть кем-нибудь. Вчера он еле как отмазался — спасибо Николаю Юрьевичу, — тот погасил ее возмущения, а вообще-то, Петя так и не смог понять, к чему в моменте была такая спешность обсуждения его контента на короткую. Лутц ведь они и так уже решили пока не вставлять. Правда, когда они остались наедине с хореографом, тот косился на него с лукавыми смешинками в глазах и все язвил что-то насчет необычного парфюма, который доносился от Пети.       Алина, блин, со своими духами.       Конечно, Пете нравился дотошный подход Морошкина, бывшего танцора на льду, до самых мельчайших деталей в хореографии и визуальных образов в целом — у него был вкус и он отлично подмечал все тонкости и полутона. Но эта внимательность распространялась и на другие аспекты жизни — прицепился вот с духами этими, чуть ли не называя бренд, а для Пети все это — китайская грамота, поэтому он только стоял и хлопал глазами, стараясь не реагировать на его подколки. (Николай Юрьевич никогда не отказывал себе в удовольствии подстебнуть своих учеников).       Как будто бы им с Алиной глейховских упражнений в остроумии было мало — хорошо, что их хореографы не пересекались, а то бы спелись, это точно.        Мужская раздевалка встречает привычными запахами чистящих средств, пота и дезодорантов — ну и тем, что некоторые парни-танцоры побросали свои вещи. Петя ухмыляется сам с собой, радуясь, что никого еще из одиночников нет — не будут лететь лишние вопросы. У него сегодня на редкость отличное настроение — приятное предвкушение веет в воздухе, и поэтому, врубив в наушниках любимые треки, с каким-то особенным удовольствием начинает настраиваться на сегодняшний соревновательный день.       Уже сильно позже Петя пробирается к самой ледовой арене, чувствуя себя почти что нелегалом, хоть это и абсолютно ничем не обоснованные ощущения. Да, до его разминки остается еще пара часов, но все-таки он вполне себе имеет право тут быть. Но все же старается проскользнуть незаметно молчаливым зрителем, держится обособленно. Мимо снуют волонтеры, операторы, а он подпирает черной тенью в худи угол на входе в подтрибунное помещение, тихонько радуясь, что открытие соревнований проходит при сценическом свете. Громкая музыка, шум трибун и чужие выступления плывут будто мимо него. Он понимает, что это временно, стоит только включить привычные соревновательные яркие софиты — вся магия момента растает, лопнет, и он уже будет сосредоточен на том самом моменте икс, где должен будет показать свой максимум за две с половиной минуты программы. А пока что все его внимание принадлежит ей — Алина готовится к выступлению совсем недалеко, кажется одновременно очень знакомой и какой-то чужой, недостижимой — гладкая прическа, яркий макияж, длинные перчатки до предплечий, сексуальное полупрозрачное платье с разрезами на бедрах и прозрачной сеткой на талии, переливающиеся стразы. Из темноты выбиваются ее длинные ноги, кажущиеся из-за рефлексов света белыми, как и ее коньки, а на Петю вдруг совершенно немилосердно обрушивается реальность. Не та, которая ограничивается отельными комнатами и их взаимным сильным желанием, и которую они себе сами смоделировали, а тот реальный мир, где ее имя стало синонимом всех высших достижений в их виде спорта, а он… а он лишь смотрит на нее жадными глазами. Обычный фигурист, пытающийся выбиться в топы хотя бы своей страны.              Совсем не на равных.       Алина привычным жестом отдает чехлы и свою олимпийку Глейхенгаузу, он сжимает ее узкие ладони и что-то ей говорит — она тянет накрашенные губы в улыбке. Спокойная, собранная, четко знающая себе цену.       — На лед приглашается вторая в истории и первая в России фигуристка, собравшая все титулы на юниорском и взрослом уровне, — над ареной проносится голос Максима Транькова под шум и овации трибун. — Чемпионка России, чемпионка Европы, победительница Финала Гран При, чемпионка Мира, Олимпийская чемпионка — Алина Загитова.       Петя выдыхает, потому что дальше, кажется, он совсем не дышит — с ним случается кислородное отравление, и все непрошенные и тревожные мысли отступают. Остается лишь арена, музыка, и та магия, которую творит своим присутствием на льду Алина. Он не видел еще этот ее номер, и, не выдержав, тянет уголок в ухмылке— песня удивительным образом резонирует со всем тем, что происходит у него внутри. «...You keep dreaming and dark scheming Yeah, you do You're a poison and I know that is the truth All my friends think you're vicious And they say you're suspicious You keep dreaming and dark scheming Yeah, you do...»       Она скользит в свете софитов плавно, все позы точны и выверены — держит уровень. Когда он думает, что после ее прыжков в шпагате и вращений ему уже больше ничего не грозит сексуальным инфарктом — она вдруг заходит с со своей излюбленной спирали-шарлотты на флип — скручивает тройной, и приземляет его красиво и мягко, по-кошачьи. Кажется, и сама радуется этому — на кураже докатывает программу, растягивается на льду в шпагате — у Пети опять обрывается что-то внутри, — а финальное комбинированное вращение с идеально дотянутыми ногами добивает. «...I feel like I'm drowning Aah, drowning You're holding me down and Holding me down You're killing me slow So slow, oh-no...»       Трибуны неистовствуют, прямо как и его сердце — Пете кажется, что если бы оно умело говорить, то тоже бы скандировало ее имя. Алина изящно кланяется, выходит со льда по-королевски счастливая и ослепительная — Даниил встречает ее у бортика, обнимает с такой же счастливой улыбкой. Помогает с олимпийкой — нежно поправляет подогнувшийся ворот у шеи. У Пети будто ребра изнутри царапают ревнивые искры, и, по-честному, это все — пропащая тема, он ведь и правда тонет.       Понимает вдруг, что смотрит на нее не глазами профессионала, который, при желании может дотошно разобрать прокат — найти огрехи, несовершенства.       Смотрит на нее глазами влюбленного мужчины, и отрицать это, вероятно, бессмысленно.       А разве возможно было оказаться к ней так близко и не влюбиться?       Алина — яркое солнце. И ты либо терпи и принимай, либо прячься от нее в тень и не смотри, мечтая о ней длинной полярной ночью. Пете не хочется прятаться, ему по праву рождения по душе больше белые, чем полярные. А уж возможные солнечные ожоги и переутомление кажутся уже не такой ощутимой угрозы.       Ближе к выходу они вдруг пересекаются взглядами — Алина хлопает Даниила по плечу, что-то ему говорит, отправляя вперед — видимо, чтобы не дожидался. В ее руках салфетка, и Петя следит, как она вытирает накрашенные губы — он ведет глазами в сторону, и она его понимает. Догоняет ее — сердце пропускает удар, когда она в ответ сжимает его ладонь своими пальчиками в капроновых перчатках. Заводит в присмотренную заранее пустующую подсобку — она отвечает ему лукавым, игривым взглядом.       — Поймал, — коротко выдыхает он, прижимая ее к себе — аккуратно, чтобы не испортить ни прическу, ни макияж. — Ну привет, самая красивая фигуристка в мире.       — Ты смотрел? — она тепло улыбается, дотрагиваясь до его лица. — Я не видела тебя, но мне приятно…       — Смотрел — забыл как моргать и дышать. И что мне теперь делать?       — Ахах, ну Петька, блин, — она вся восторженная и сияющая — все еще опьяненная удачным выступлением, и он прекрасно понимает ее чувства, когда эмоции от проката и от энергии зрителей переполняют. — Скажешь тоже…       Целует она его тоже будто на кураже — страстно и отрывисто, с оттяжкой, проникает сразу ему в рот горячем языком, от чего он почти что стонет ей в губы. Понятно теперь, почему стирала помаду. Тянется к нему, обвивает руками шею — ее коньки сокращают разницу в росте, и это ему даже кажется забавным. Он и сам с наслаждением скользит ладонями по ее пышущему жаром телу, обтянутому тонкой сеткой и шифоном. Приятно до дрожи, а он еще сомневался — идти или нет… Отрывается тоже первая — еще не успела восстановить дыхание, но при этом счастливо смеется.       — Знаешь, что я загадала? — заговорщически вдруг заявляет она. — Если прыгну флип чисто, то ты все прыжки приземлишь сегодня в короткой.       — Ну, флип ты прыгнула, и вполне годный, — смеется он тоже, понимая, к чему она ведет. — Хорошо, однако, что сегодня не произвольная.       — Да! Так, что давай, милый, — вдруг говорит она уже другим тоном, и у Пети подскакивает сердце от того, как неожиданно нежно она его назвала. — Тебе осталось всего лишь свою часть уговора выполнить.       — Чего? — фыркает он от неожиданности. — У нас с тобой не было никакого такого уговора, хитрая ты лиса.       — Так, был уговор, — Алина картинно упирает руки в бока, и добавляет уже совершенно невинным тоном. — Просто у меня в голове.       — Очень в твоем духе, Алиночка.       — Так для тебя же…       Шутки гаснут, когда он прижимается лбом к ее лбу — им обоим надо отдышаться, снять напряжение. Она держит его ладони словно в безмолвной молитве, как бы настраивая на удачный прокат. Петя чувствует, как вся буря внутри постепенно затихает, уступает место собранности и благодарности. Когда их дыхание выравнивается, она обнимает его лицо ладонями, и целует на прощание коротко, но вкусно.       — На удачу, мой хороший, ты все сможешь, — шепчет ему в губы так доверительно, что Пете кажется, что он готов сделать всё, о чем она его попросит. — Верю в тебя.       Верю в тебя.       А разве нужно порой что-то кроме того, чтобы в тебя просто искренне верили?       За спиной будто вырастают крылья.

***

      На следующий день Петя стоит на первой ступени пьедестала почета — победа придает сил и окрыляет. Позади два чистых проката — не без помарок, работать есть над чем, конечно же, но в моменте счастье и чувство удовлетворения от проделанной работы приятно греют душу.        Ее полный восторга взгляд тоже.        Он с радостью позирует фотографам с Ромой Савосиным и Сашей Самариным, отвечает журналистам на пресске, старается не расплыться у Алины на интервью — она немного щелкает его по носу, напоминая о потерянных уровнях на вращении и дорожке, что отрезвляет и заставляет его запоздало ухмыльнуться. «Чтобы сильно не зазнавался» — как поясняет потом, и он, в принципе, с ней соглашается.       Позже Петя вытаскивает ее в город — она сначала сопротивляется, потом все же соглашается улизнуть с ним ненадолго, одевшись нарочито небрежно для конспирации. Он хихикает, когда видит ее в широких штанах и большой бесформенной куртке поверх худи. Еще и волосы убрала под капюшон, на который сверху водрузила кепку — если не приглядываться, то сойдет за мальчика-подростка, который любит рэп, видеоигры и прогуливать уроки. Они пьют кофе на набережной, она кормит с рук его какой-то сладкой гадостью, перегибается через парапет, дразня его и получив потом за это по заднице, греет ладони в кармане его джинс и делает много смешных фото. Замерзнув окончательно, они берут каршеринг — Алина не пускает его за руль в приступе занудства. Аргументный аргумент и у нее, и у Вероники Анатольевны на всё теперь это «Чемпионат России скоро». Они целуются в машине до посинения, потом немного катаются по городу — Алина водит неплохо, уверенно, но Петя, не обращая внимание на ее шипение из-за его комментариев, не перестает зудеть ей на ухо, объявив себя штурманом. И все равно иногда подскакивает и от ее выходок на дороге, и от неожиданно крепких выражений в адрес других водителей.       — Загитова, тебе можно работать таксистом в экономе и дальнобоеем — лексикона соответствующего ты уже понабралась откуда-то, — выпаливает он, впрочем, не переставая посмеивается.       — Эй! А че это в экономе-то? — ее голос звучит почти что обиженно.       — То есть больше тебя ничего не смутило? — широко ухмыляется он. — Для класса повыше тебе придется заклеить рот скотчем.       — Ой, Петечка, если ты хотел рассказать о своих сексуальных фантазиях — мог бы просто сказать…       — … А знаешь, можно будет.       — Так! Ничего не можно!       — Я запрещаю вам запрещать.       Возвращаются по отдельности — он вызывается парковать машину в нужном месте, она убегает первая, растворившись в начавшихся сумерках, но потом послушно пишет ему, что добралась до своего номера. В их же с Андреем номере разворачивается кружок любителей карточных игр — Петя тоже втягивается, сгребая чипсы из пакета. Умудряется продуть всем, и по несколько раз — пацаны ржут, говорят, что это им реванш за его золотую медаль и пробитые заветные 300 баллов за сумму программ.              — Повезет в любви, значит, — шутливо разводит руками Саша Самарин.        Петя смеется, готовясь выполнить, видимо, особенно дебильное желание, судя по закатывающемуся совершенно неприлично Андрею.       Уже поздно ночью листает фото в диалоге, которые ему скинула Алина — дурашливые, косячные, но такие, что кажется, еще чуть-чуть — и он услышит ее смех и почувствует ее тепло.          Повезет в любви?