Словно ударили по груди лопатой

саднит душа, в горячке голова,

не нанизать, как бусины на нить,

в единстве связном мысли и слова.

я клялся — ты прекрасна и чиста,

а ты как ночь, как ад, как чернота. (с)

      Если бы Петю вдруг спросили — с какого именно момента он начал общаться с Владом Дикиджи, он бы не смог точно ответить. Знал-то он его с раннего детства — среди сборной, в их профессиональной фигурнокатательной жизни было так, что они почти все между собой так или иначе пересекались когда-то, и почти с каждым было какое-нибудь забавное или стыдное воспоминание из детства. С этим заблудился на новой тренировочной базе без взрослых и чуть не расплакался, с этим достал старших товарищей на выезде и получил закономерных звездюлей, с этим закусился за место в раздевалке и почти что подрался, ну и так далее. С Владом же — Петя почему-то ярко запомнил, — они как-то объелись в каком-то неприличном количестве запрещенных конфет на сборах, спрятали фантики в салфетницы, и потом позорно получили от наставников прямо на тренировке под разноцветный фантиковый дождь на льду.               Перед вылетом в Челябинск на чемпионат России, происходит, в принципе, нечто похожее — они с ним случайно забалтываются, увлекаясь кофе и чизкейками в аэропорту, путают время, и потом бегут, сверкая пятками, на посадку — Влад не может сдержать хохот, а Вероника Анатольевна, кажется, еще чуть-чуть, и точно всыпет Пете прямо при всей сборной, не щадя его репутацию. В самолете их сидения оказываются рядом, в комнату в гостинице их селят тоже вместе. По итогу, за несколько часов общения Петя, кажется, начинает разбираться во всем владовском лоре — успевает выслушать истории про его домочадцев, девушку, посмотреть фото любимой собаки и еле как отмазаться от создания аккаунта в тиктоке. Да и сам не замечает, как разбалтывает ему многое и про себя — а когда Влад, разгребая чемодан, красноречиво достает пакет конфет с кривоватой улыбкой — Петя не выдерживает — покатывается от смеха совершенно не в своем стиле.       — Секрет твоих блестящих лутцев? — отфыркиваясь, поднимает бровь он.       — Ой, ну ты сказанул, конечно. Обычные они, — смущенно морщится Влад, и Петя отмечает, что одна из его отличительных черт — скромность.       Он будто сам не до конца понимает, что уже успел натворить в этом сезоне — только выйдя во взрослые, триумфально выиграл два этапа Гран При, будто играючи обойдя более опытных и зубастых конкурентов. Петя залипает на его прыжки, которые, к слову он почти всегда выезжает — практически эталонные, с потрясающей круткой — кажется, что еще чуть-чуть, и туда точно можно будет впихнуть и еще один оборот. И поэтому он понимает — на этом чемпионате России будет еще сложнее, чем на прошлом. Пете хочется медаль, а особенно — золото.       Влад говорит, что хочет попасть в основной состав сборной — Петя сначала морщится, но потом понимает, что тот не лукавит, а искренне волнуется и не особо верит, что можно вот так вот сходу залететь на пьедестал главного старта страны. Влад смотрит на все происходящее с восторгом и предвкушением, открыто и тепло, при этом не пытается что-то строить из себя, но и не выпячивает эмоции. Искренне смеется, когда происходит что-то забавное, и искренне грустит, когда не все ладится на первой тренировке, и Петя понимает, где и у кого он уже видел нечто подобное. У Влада с Алиной даже взгляд временами кажется похожим — теплые искры в темно-карих, много жизни и энергии, и сдержанного и неэмоционального Петю тянет к ним, как ночного мотылька на свет. И запоздало удивляется, что и они к нему тянутся.       Кажется, на двадцать втором году жизни у него начинает получаться выстраивать наконец-то человеческие связи. Нет, приятелей было много, но прямо-таки чтобы близких — ко взрослому возрасту будто и никого не осталось, а юношеские привязанности остались в детстве. Да и семья в большей степени закрывала потребность в друзьях.       Но тут Петя будто явно чувствует что-то свое — и не хочет упускать.       С Алиной они так и переписывались в бесконечном диалоге — правда, еще в Самаре она дала понять ему, что не будет мешать его подготовке к главному старту сезона, да и сессия нещадно ворвалась с ноги в его трудовые будни. Алины в целом стало в его жизни ощутимо меньше, она больше не заигрывала с ним в переписке, хотя он и намекал, и что только не делал, а потом и сам подуспокоился — засосали зачеты и увеличившееся количество тренировок. Но внутри он не мог перестать возвращаться к ней, находил в этих мыслях собственный уголок спокойствия — воспоминания грели сердце, как и ее редкие кружочки и их фотки во вложениях — где они очень дурацкие и практически незаконно счастливые. Петя никогда не верил в приметы, даже не смотря на то, что среди спортсменов такое было распространено — то ли сказывалось православное воспитание, то ли технический склад ума, но сам не заметил, как стал хранить Алину под ребрами особенно бережно. Как секрет, который не хочешь никому рассказывать, чтобы ненароком не сглазить.

***

      Другое из достоинств Влада — неумение врать. Петя понимает это, когда он достает при нем практически театральную черную рубашку с жабо и примеряет вместе с разодранными вусмерть джинсами — сейчас он и сам не мог понять, в каком сне при температуре 39 он решил, что это будет действительно удачный образ для жеребьевки. Вроде и Алина где-то упоминала, что там их тоже будут снимать для Первого канала, и Пете бы попуститься в своих фешенебельных экспериментах, но он решает идти до конца, чувствуя даже какое-то шаловливое предвкушение.       — Ну как? — с непроницаемым лицом спрашивает он Влада. Тот, в отличии от Пети, выглядит адекватно — в пиджаке, но не строгом, в темных джинсах и белой футболке. Свежо, без напускной серьезности, но при этом и не расхлябанно. — Норм вроде получилось? Я сам выбирал.       Влад растерянно пялится на него, в его глазах Петя подмечает внутреннюю борьбу из разряда «отрицание, торг, смирение», и тот наконец выдает нечто не особо вразумительное:       — Мф…ну ты знаешь, — он даже запускает руку в свои кудряшки, кривовато приподнимая уголок губ. — У тебя тут такие дитэйлс и фэбрик получились…       — Да забей, я не всерьез, — фыркает Петя и пытливо оглядывает себя еще раз в зеркале, позабавленный его реакцией. — Я понимаю, что это пиздец. Шутка вышла немного из под контроля, но аллюзия как будто бы все равно считывается.       — А, ну если так, то реально прикольно даже, — ощутимо расслабляется Влад и уже искренне улыбается. — Под твои программы типо.       С волосами тоже выходит какая-то лажа — челка упорно не хочет лежать привычным образом, и хоть на помощь и приходит владовский воск для волос, с которым он самозабвенно жамкал свои кудряшки, собственные кривые руки подводят. Он зачесывает ее вперед — выходит нечто слащавое, с оттенками Джастина Бибера в его самые нежные годы, но на дворе-то уже давно не «нулевые» и не «десятые».       Петя решает забить — позориться, так уж до конца.       Когда перед выходом Влад начинает тихонько подвывать доселе неизведанный Петей музыкальный эпос «мы за культуру эмо, за культуру челок, за дрищавых пацанов, похожих на девчонок…», он с душой запускает в него подушкой, и, давясь хохотом, вместе они уходят.

***

      Важность национального первенства вносит свои корректировки в их возможность увидеться с Алиной — слишком много дел, слишком много забот, слишком много людей вокруг, да и внимание его тренеров к нему достигает местами какого-то апогея в их стремлении. Он видит ее только перед жеребьевкой — на небольшом мероприятии, которое для них организовали, очевидно, для праздничного настроения. И хоть все и слоняются вокруг красивые и воодушевленные, но все равно, Новым годом не особо пахнет — а вот напряжение в воздухе считывается прекрасно. Алина мелькает яркой вспышкой то там, то здесь — общается со спортсменами, берет у них небольшие интервью для будущего контента, шутит и смеется, фотографируется со всеми, и Пете остается только провожать взглядом ее разметающиеся волосы и обнаженные плечи в открытом черном мини-платье. Прикасается он первый раз к ней тоже под камерами — подходит к ней в то время как она болтает с Марком. В глазах Алины на мгновение мелькает сначала нечто восторженное, а потом она словно видит, в чем он пришел, и пытается спрятать ухмылку, комментируя его внешний вид. Пете становится приятно, когда она берет его под руку — правда, приходиться одергивать себя, потому что ему только и хочется, что пялиться на кулон в виде сердца у нее на груди, которую обнимает плотный черный атлас.       Выцепить ее удается уже сильно позже — по честному, Петя уже опаздывает на официальную часть, но ждать больше уже не остается никаких сил. Света становится меньше, Алина накидывает на обнаженные плечи пиджак, и уже не так привлекает взгляды — он уводит ее, они прячутся в в закутке за стендом. В их общей тайне определено есть свой шарм — подавленные чувства будто накаляются до предела, а адреналин бьет по вискам, усиливая ощущения.  Алина дотрагивается до его лица, и Петя удивляется сам себе — от одного только ее такого внимательного взгляда и простого прикосновения его всего переворачивает.       — Подлецу все к лицу, кажется так говорят, — лукаво улыбается она, перебирая пальцами оборки на рубашке.       — То есть ты такого мнения обо мне?       — О том, что тебе все к лицу — да, — поясняет невинным тоном. — Насчет другого — надеюсь, все же, что это не про тебя.             Петя не может сдержать ухмылки, но не отвечает — наклоняется к ней и целует. Получается вдруг без привычного надрыва, нежно и медленно. Ему кажется, что он чувствует вкус не только ее губ, но и чего-то нового между ними — того, что возникло с того момента, когда они стояли вместе после ее выступления на этапе. Он тогда настраивался на прокат, а она словно безмолвно делилась с ним своей энергией.        — Мм, какой ты, — тихо шепчет она, и омут ее темных глаз опять затягивает его.       — Какой?       — Какой-то другой, — ведет ладонью, словно показывая, насколько объемный смысл вкладывает в простое слово. — Нежный, милый.       — Так не нравится? — Петя и сам не понимает, откуда в его интонациях берется такое — мягкое, почти мурчащее. Наверное, подсознательно хочется ласкать ее не только прикосновениями, но и голосом.       — Нравится, даже очень… так я тоже люблю.       Да и Петя так любит. Не желая упускать момент близости, решает выдать то, что не решался спрашивать по телефону:       — Ты бы приехала ко мне?        Он давно уже носит в себе эти мысли, и с одной стороны, ему неловко просить ее об этом, а с другой, напрашиваться самому к ней кажется еще более странным.       — К тебе… это?       — В Питер, ко мне в гости.        — И что мы там будем делать? — и хоть ее голос звучит игриво, Петя видит, что она смущается.       — Что угодно. У меня дома мы хотя бы можем не прятаться, не торопиться, и… просто отдохнуть.       Петя особо и не знает, как объяснить ей это все поточнее. Просто хочется чего-то большего, чем просто прокрасться ночью к ней в номер и уйти рано утром, нервно оглядываясь по сторонам. Хочется смотреть, как она засыпает рядом, хочется видеть ее в своей постели, в своей квартире — хотя бы ненадолго. Не спешить — проснуться вместе, валяться в кровати, потом пойти пить кофе… как будто бы, это вполне реально устроить, если спланировать. Хочется провести время как-то адекватно — хотя бы настолько, насколько это возможно.       — Я не могу ничего обещать, но я подумаю, — Алина смотрит чуть в сторону и мягко улыбается — ему кажется, что и она в мыслях рисует какую-то подобную картинку, и это дает надежду.       — Я буду ждать. И твоего «да», и тебя в Питере.       Алина мягко стискивает его пальцы, прежде чем таки вытолкать его на жеребьевку — он и так задержался слишком надолго.        Выпавший третий номер приносит ему четвертое место после короткой программы — а Петя запоздало понимает, что излишний кураж может тоже привести ко срыву элемента. Чертов триксель, вот пришло же, откуда не ждали. Это немного царапает его изнутри, но с другой стороны, отыгрываться в произволке ему действительно всегда было проще. Он старается не сильно гонять в себе тревожные мысли, хотя от всеобщего напряжения спрятаться было тяжеловато. Влад рядом оказывается совершенно прибит своим первым местом после короткой, смотрит как-то ошалело, и Петя улыбается — он рад за него, тот заслужил.              Пока они едут до отеля, он успевает перекинуться с Алиной несколькими сообщениями — она пишет ему милости, попутно спрашивая, будет ли он завтра идти на четыре квада. Петя пока не знает — хочется, но сегодняшний срыв не дает покоя, риск сорваться и потерять драгоценные баллы нависает сложноразрешимой дилеммой. Они договариваются о том, что он ненадолго зайдет к ней вечером — больше всего не свете хочется просто уткнуться ей в шею и успокоиться, выдохнуть.       Но вечером Алина не пишет, и череда его сообщений так и горит не прочитанной. Первый порыв — спуститься к ней немедленно, но он сам себя останавливает. И так уже слишком часто нарушает ее личное пространство, да и лишних глаз вокруг оказывается действительно много — рисковать лишний раз ее репутацией кажется ему неприемлемым.        Петя сосредотачивается на домашке — несданных заданий накопилось достаточно, и преподаватели были не сильно в восторге от этого факта. Взвинченный мозг работает хорошо и четко, а правильные ответы привычно приносят чувство удовлетворения.       На соседней кровати Влад по-ребячески закидывает ноги на стену и расплывается в неподдельно счастливой улыбке, зажимая телефон между плечом и щекой — болтает со своей девушкой. Петя не вслушивается, но краем уха улавливает его изменившийся голос, болтовню обо всем и ни о чем, а подробный отчет Влада ей о том, чем он ужинал, даже умиляет, хотя еще совсем недавно Пете это всё показалось бы какими-то излишними соплями в сахаре. Раньше он мало думал об этом, но все-таки, наверное, круто, когда у тебя есть девушка — настоящая, с которой у вас настоящие адекватные отношения, и вы принадлежите только друг другу.       Без всяких там конченных правил и ограничений.       Руки так и чешутся смотреть в телефон, но ситуация не меняется. Петя не выдерживает — нажимает на вызов, а потом еще раз, и еще…       Алина сначала не берет, а потом сбрасывает звонок. Через некоторое время — еще один.       Пете становится тревожно, и он утыкается в ноутбук, пытаясь опять сосредоточиться на лабораторной, но формулы начинают плыть и числа перестают складываться в нужный результат — это злит. Ему начинает казаться, что загитовский хаос проник и в то, что он считал своей непреложной, никогда не подводившей его отдушиной — точные науки, которые составляли его учебу. Там не было места импульсивности и беспорядку, все подчинялось правилам, логике, алгоритмам и собственной насмотренности. Даже если какая-то задачка и была заковыристой, Петя все равно точно знал, что найдет способ, как ее решить, и в конечном итоге весь сложный клубок распутается в точный, правильный и по-математически красивый результат. Жаль только, что с задачкой «Алина» с по меньшей мере десятью «звездочками» привычная стратегия никак не стыкуется. В их недоотношениях приходиться пробираться словно в темном лесу — наощупь и вздрагивая от каждого резкого поворота.       > Алин, с тобой все ок?       > Волнуюсь  Она отвечает неожиданно быстро:       > Все норм, извини но сегодня не получится. У меня небольшой форсмажор       > Объясню завтра       > Отдыхай и настраивайся       Это совсем не тот ответ, который он ожидал увидеть, но все-таки ответ, и самое главное, что она в порядке. Он решает не наседать на нее, хотя вопросов у него возникает много. В конце концов, утро вечера мудренее. Внутри тлеет болезненная досада, и немного спасает Влад, который предлагает посмотреть фильм. Уже перед сном, не выдержав, желает ей спокойной ночи. Ответ приходит так же довольно быстро:       > Сладких снов, милый       > Думаю о тебе       > А ты думай о том, что ты лучший фигурист       Пете становится спокойнее, и ее такая похвала улыбает. Он засыпает с ее пожеланиями и мыслями о том, как ему бы хотелось услышать от нее нечто в том же духе вживую.

***

      Но и утром поговорить не получается — она сначала не отвечает, а потом пишет, что проспала, и они успевают только перекинуться взглядами, когда она со съемочной группой приходит к ним на тренировку. Привычное короткое интервью с ней кажется сюром — руки чешутся увести ее и поговорить, но они только изо всех сил держат лицо перед камерами. Алина косячит, из-за чего потом выглядит еще более потерянной. Петя потом еще какое-то время топчется рядом, но ее грузят работой — бросив какой-то совершенно не свойственный ей тоскливый взгляд, она уходит.       У него самого времени тоже совсем не остается и, сжав челюсти, он направляется в противоположную сторону.       В мужской раздевалке, как всегда, стоит гулкий треп — и Петя привычным образом воспринимает это как фон, особо не вслушиваясь в чужие разговоры. Стараясь не думать о ней, чтобы не изводить себя, мысленно возвращается к своему вчерашнему прокату и сегодняшней тренировке — его волнует то, что внезапно начал барахлить аксель. То ли из-за срыва в короткой, то ли по какой-то другой загадочной причине. Он не перестает мысленно рисовать траекторию и отталкиваться, стараясь не позволить себе зациклиться на неудачном исполнении, а наоборот, вспомнить, что в последнее время этот прыжок наоборот его никогда не подводил. Народу было не так много, как могло было бы быть — ледовый комплекс в Челябинске был внушительным, и всю их мужскую братию развели по нескольким помещениям. Напротив он мельком видит, как Даня Самсонов отрывает тейпы с колен, и как Дима Козловский протирает лезвия у своих коньков. Рядом Влад копается в сумке — тоже весь в своих мыслях, не болтает и не спрашивает ничего. Они только изредка переглядываются, и в какой-то момент вместе тихо смеются над владовскими любимыми дырявыми носками, которые ему было жалко выбрасывать. Петя успел уже отметить, что с Владом не обязательно часами напролет упражняться в стендапе, с ним и молчать, и грустить, и залипать в телефонах комфортно — в любой момент можно поймать понимающий и теплый взгляд, и он честно пытается отвечать ему тем же.        — О, явился, блудный батя, — из задумчивого состояния его вырывает громкий восклик Андрея Мозалева, и Петя автоматически поднимает взгляд на его голос. Только что зашедший Саша Галлямов с чувством шлепает свою большую луивитонновскую сумку на скамейку — они уже шутили над ней бесконечное количество раз, но Петю почему-то все равно забавлял ее вид. — Хлеб купил? Ты на звонки отвечать не пробовал? Где тебя носило, вообще?        Саша не торопится отвечать другу, да и выглядит странновато — нет привычного галлямовского лоска, весь «поебанный-потрепанный», как метко подмечает в моменте Андрей, пока они перебрасываются фразами, точно играя в пинг-понг. К ним подсаживается Глеб, и по доносившимся обрывкам их разговора Петя узнает, что с их вчерашней гулянки Саша отвалился в какой-то момент, еще и не ночевать не пришел в их с Андреем номер. Вот они и колупают его, выясняя подробности и попутно подстебывая. Он сначала деланно-небрежно отмахивается от них, а потом они начинают что-то просматривать у Саши в телефоне, то и дело взрываясь нестройным гоготом. Их, кстати, вчера тоже звали в эту же компанию — точнее, звали Влада, а его скорее заодно, потому что он каким-то прям супер компанейским никогда не был, хотя с Галлямовым у него вроде бы как все выровнялось и вернулось на круги своя, как было до его странных психов в Китае. Но Влад не захотел сбивать настрой — это был его первый такой ЧР во взрослых, он переживал, и поэтому они не пошли с ними, а весь вечер валялись в номере, как паиньки.        — Чего, да ты пиздишь, — фыркает громко Глеб, выбиваясь из их монотонного гула. — Какая Загитова? Надрался вчера, так и скажи, а Загитова тебе просто приснилась следующим номером сразу после Хендрикс. А на подтанцовке был весь твой анонимный гарем.       — Завидуй молча, не все тут такие женатики как ты, — тянет Саша, очевидно, имея в виду то, что у Глеба есть девушка, а потом вдруг добавляет нечто, что заставляет Петю прислушаться повнимательнее. — А вот если что и по номерам, так это да — Алина ведь селится одна, и кровать у нее кинг сайз, вот и приютила отбившегося мальчика…       Петя натыкается случайно на округлившиеся глаза Влада, который строит комичную рожицу, но ему самому совсем не смешно — у него все внутри вдруг обрывается.       — Боже, герой-любовник, тоже мне, — смеется Андрей, очевидно, не поверивший ему ни на йоту. — Я сейчас тоже могу такое наговорить о том, с кем я ночевал, вы присядите все. Доказательства-то где?       Галлямов ухмыляется неприятно, липко, но как-то уверенно, что ли. Пете кажется, что воздух вокруг накаляется и густеет, а собственный пульс ускоряется до невменяемой истерики.       — У нее татушка такая секси, маленькая, — Галлямов будто специально говорит громче, нарочито привлекая внимание. Петя видит словно сквозь пелену, как он щурится и красноречиво ведет пальцем по своим ребрам в области сердца. — Вот прям под грудью, на ребрах.       Петю будто кипятком обдает, ведь он прекрасно знает, что имеет в виду Галлямов — маленькая надпись на арабском, которую не увидишь, если не разденешь ее, ну либо они успели сходить вместе на пляж в декабре или в бассейн. Он прекрасно знал эту маленькую татуировку. Сколько раз уже касался ее кончиками пальцев и губами, лаская?       — Какое же ты трепло, — устало тянет Козловский из другого угла раздевалки, и Петя чувствует к нему отголоски благодарности, потому что сил лично у него самого хватает сил только на то, чтобы как-то удержать лицо и не показывать всю степень своего охуения. — Ты всегда таким был, но это — прям позорище.       — Да ладно, все свои же, даже ты. Или что, защищаешь честь нового штаба теперь? — ничуть не смущается Галлямов, и его наглое выражение лица вымораживает. — Не душни, Димочка.       — Не, реально, Санек, это пиздец, ты перегнул, — хлопает его по плечу Андрей, и Глеб рядом смущенно трет лицо. — Мы же все ее знаем, ты же не про абстрактную телку какую-то трепешься.       Андрей — это не Козловский, с которым они и так с наслаждением бросаются друг в друга какашками при любом удобном и неудобном случае, Андрей — это Сашин друг, и от его слов вся галлямовская бравада куда-то девается, и он вдруг начинает беситься.              — Да пошли вы, нашлись тоже мне учителя нахер, — вскидывается он, растирая лицо полотенцем. — Или напомнить, как мусолят всегда здесь все и всех?       Остаток разговора Петя уже не слышит — проносится мимо всклоченным вихрем, и теперь стоит в душевой, судорожно вбирая в себя воздух, как выброшенная на берег рыба. По ощущениям, будто съездили в солнечное сплетение и выкачали весь кислород из легких — и он совершенно не знает, что ему делать, и как реагировать. Привычный всё анализировать мозг быстро выстраивает логическую цепочку, восстанавливает все мелкие детали — вчера Загитова сначала долго не отвечала, пару раз сбрасывала звонки, потом в сообщениях писала какую-то херню не связную, ссылалась на усталость и форс-мажор, уверяла, что объяснит все позже, а сегодня говорила, что проспала, потому что вчера не могла долго уснуть. Форс-мажор в виде Галлямова, мешающего ей уснуть в ее же номере? Звучит ну просто охуительно, не сканворды же они там разгадывали. Как так вышло, и почему вообще он? Она же шарахалась от него, как черт от ладана, и Петя сам видел это неоднократно раньше… но память довольно-таки безжалостно подсовывает ему совсем свежее воспоминание о недавно разошедшемся по всем пабликам видео с прошлого этапа Гран При, где его самого не было — Алина болтает с Настей и Сашей во время перерыва, она в большой куртке и на шпильках — Саша уговаривает ее на поддержку. Алина визжит, но по итогу у них все получается — она изящно выгибается на его высоко поднятой руке, все им восторженно хлопают, он ее отпускает и они обнимаются, счастливо хохоча. Все ведь могло измениться с осени, правда? С чего он вообще решил, что он чем-то лучше Галлямова — тот, как будто бы, даже медийно подходит Алине больше. И главное — почему, сука, так больно? Она не его девушка же — ну, классно провели время вместе, приятно для тела и души, так сказать, но ведь они не встречаются. Только Петя чувствует почему-то, что она крепко вросла в него самым настоящим образом, пустила корни в сердце и растеклась по всем сосудам — ее трогательная забота, ее радость за него и ее сопереживание, ее терпение, все их разговоры, ее сияющие глаза, нежные руки и горячие поцелуи.       ...Алина совсем обнаженная в его руках, расслабленная и разнеженная донельзя после их близости — со смешками в голосе шепчет «ну покажи уже эту свою медаль», и он показывает — кладет прохладный металлический диск ей на плоский живот, она вздрагивает и шумно выдыхает, а потом расплывается в улыбке от его дерзости, накручивая тонкими пальчиками ленту. А он смотрит и не может насмотреться — нежный изгиб талии, родинки по всему животу, выступающие бедренные косточки и круглое золото чуть пониже пупка. Ему хочется завоевать все золото и все медали мира — только бы она улыбалась ему вот так...       Неужели он так слеп, наивен, и ему просто показалось? Неужели для нее это просто пустяк и прихоть, или, что еще хуже, у них настолько разный взгляд на эти вещи, и для нее это предел нормы?              ...Галлямов проскальзывает к ней внушительной тенью, остается в номере — раздевает ее, трогает ее татуировку, выкручивает ее обнаженное тело так же играючи, как делает поддержки, они сплетаются…       В глазах начинает постыдно резать, и Петя резко поворачивает ручку вентиля до упора, опускает голову под поток воды — ледяные струи бьют пребольно, волосы липнут на глаза, он не сдерживает короткий стон сквозь плотно сжатые зубы и медленно считает до десяти. Кажется, что замерзает сам мозг, и весь жар и гнев в теле тоже покрывается ледяной коркой — нет сил даже выдохнуть нормально, будто легкие тоже сжались и затвердели. Погасив непрошенную истерику, переключает воду, рассеянно скользит мочалкой по уставшему после тренировки и собственных издевательств телу — почему вместе с потом нельзя смыть с себя ощущение всего этого пиздеца?       Конец у них, таких красивых, оказался таким некрасивым и постыдным, что ему становится даже как-то неловко за свои такие наивно-детские чувства, за свою нахер никому не нужную, совершенно не вовремя родившуюся вдруг влюбленность.

***

      Уже после Петя сам не отвечает на Алинины сообщения, не вглядывается даже, лишь раздраженно смахивает уведомления, которых еще утром ждал, как манны небесной. Одним словом, нахер — произволку-то никто не отменит из-за любовных потрясений, и надо еще как-то прокататься так, чтобы самому не жалеть потом, да и не подставить тренеров. Но она все-таки выцепляет его уже в отеле, когда они с Владом возвращаются после полузавтрака-полуобеда. Немного мнется, заводя руки за спину и перекатываясь на каблуках, и Влад как-то слишком понимающе быстро ретируется. Петя с досадой думает, что надо будет теперь еще что-то и ему пояснять, слишком уж у них с Загитовой странный вид на двоих. Она еще не переоделась, но волосы и макияж находятся на стадии ближе к «жизненному» чем к «телевизионному», и от того ему тяжелее на нее смотреть — слишком она сейчас такая, ну, своя…       — Алин, ну что ты от меня хочешь сейчас? — устало выдыхает он, откидывая со лба взмокшие волосы. Больше всего на свете ему сейчас хочется отключиться на час, и это вполне себе можно устроить — времени до произвольных остается еще достаточно, а ему кататься, к счастью, в последней разминке, к выяснениям отношений он сейчас не готов от слова «совсем». Но, видимо, судьба к нему вчера и сегодня не особо расположена.       — В каком смысле…? — не понимающе смотрит она, хотя и видно, что настораживается. Петя чувствует, как опять закипает — раздражает и этот ее ищущий взгляд, и вопросы. И к чему она сейчас устраивает этот цирк непонятный? Алина тем временем со всей серьезностью пытается объясниться. — У нас не получилось вчера увидеться, потому что…       — Ответь только, ну почему Галлямов? — резко перебивает он ее, не выдерживая. Отворачивается — сил смотреть ей в лицо не остается совсем, потому что его уже всего выворачивает, а опускаться до импульсивных криков — ну, совсем не его стиль, хотя чуть ли не впервые в жизни хочется проораться по-настоящему. — Он уже растрепал о вас всей мужской раздевалке. Ты не понимала, что так будет? На что ты вообще надеялась?       — Господи, да что он мог растрепать-то, ну что за бред, — кажется, он наконец-то улавливает в ее голосе нотки понимания. — Он вообще в невменозе вчера был, ты его больше слушай.       Не выдержав, он невесело усмехается. Как у нее все просто.       — А ты, видимо, тоже?       — Да что случилось-то, твою мать, ты можешь нормально ответить? — повышает голос Алина, очевидно, теряя терпение.       — Ты правда не понимаешь, или это какая-то жесткая постирония? — он тоже начинает говорить громче, не догоняя, что она пытается строить из себя сейчас. — Ты сбрасывала мои звонки, пока ты была с ним у себя в номере. Да блять, он все всем рассказал уже на следующий же сраный день, тебе вообще как от этого?       — Что рассказал? Подожди, то есть ты услышал какую-то херню от него, и все? — ее голос звенит, отдается колючими иглами в мозг. Бесит, раздражает, вымораживает, и ему опять хочется под холодную воду — только бы не чувствовать все это, а она тем временем продолжает впиваться. — То есть у меня ты даже не хочешь спросить, как все было?       — Ты серьезно думаешь, что я хочу услышать подробности? — он круто разворачивается к ней, и Алина почти что отскакивает от его таких хлестких слов. Петя наклоняет голову, впиваясь взглядом в ее растерянное лицо. — Ну так и как же все было? Ты успела сравнить нас — кто лучше трахается, кого выберешь?       В ее глазах, которые в моменте кажутся ему какими-то непривычно огромными, копятся слезы, и пухлые губы выгибаются некрасивым изломом — он даже с каким-то странным, совершенно несвойственным ему злорадством ждет взрыва ее эмоций. Ему жутко больно от этой ситуации, пусть и ее хоть чуть-чуть заденет, потому что до этого она как будто бы совсем не волновалась. Играть с парнями вот так вот, как это делает она… так нельзя, должны же быть хоть какие-то рамки. Но Алина не лепит ему киношных пощечин, не закатывает истерик, не начинает рыдать, а только лишь растерянно проводит пальцами по своим волосам и опускает глаза вниз — тихие слезы все таки прорываются, бегут блестящими дорожками по покрасневшим скулам. Ее лицо, да и вся поза с заломанными от напряжения руками становятся какими-то пугающе кукольными, отрешенными.       — Да пошел ты, — она поднимает на него заплаканные глаза — но взгляд их совершенно прямой, пронизывающий, такой, будто ей и впрямь не в чем оправдываться. И как-то устало и глухо выдыхает. — Я реально думала, что ты гораздо умнее, а ты просто придурок, который собирает сплетни по раздевалкам. Пока, иди взрослей.       Уходит по коридору стремительно — звук стучащих каблуков больно отдает в виски, блестящие золотом от ламп собранные волосы бьются о прямую спину. От вида идеального изгиба бедер, хрупкой талии и безукоризненно стройных ног почему-то начинает тошнить — как будто пережрал сладкого перед тренировкой, и стало неизбежно плохо и тяжело.       Да и пошла ты сама.       Только почему стыд за самого себе так неприятно расползается липкими нитями по всему нутру?