Слишком много красного

      

red eyes and tears

no more for you my love I fear…

      /Вечер после коротких программ мужчин/       Обычно Алину смущает, как быстро пролетает время в момент соревнований — буквально только успеваешь немного выдохнуть между бесконечной беготней и попытками выглядеть хоть как-то приемлемо для кадра. Сейчас же ей кажется, будто оно намеренно замедлилось — она не может дождаться, когда уже там станет достаточно поздно, чтобы хоть как-то пересечься с Гуменником. Потому что несмотря на вечер, как назло, все словно только и делают, что слоняются по гостинице туда-сюда — она даже видела чиновников из федерации и журналистов, что не особо добавляет настроения для их гипотетического недосвидания. Чтобы скоротать время, Алина решает спуститься за кофе в лобби — ее номер совсем недалеко, поэтому, ситуацию она вполне себе может контролировать. Она не ужинала, поэтому берет себе большой латте с сиропом — гадкая привычка, но честно обещает себе разобраться с этим как-нибудь потом. Вопреки легкой тревоге, внутри разливается приятное волнение — хочется уже увидеться с ним поскорее, так, чтобы не было ни лишних глаз, ни ушей, а только она, и только он — ставший уже каким-то очень близким за такой короткий промежуток времени. Алина сама удивляется таким своим ощущениям, потому что сближаться с людьми ей в целом было всегда довольно-таки проблематично, но тут случилось практически на раз-два, и случилось так, как она и не могла подумать — крепко и сильно. Кажется, будто планируемая легкая влюбленность уже выходит из-под контроля, но это пьянящее чувство расцветает самыми настоящими крыльями за спиной и так вдохновляет, что Алина искренне не хочет, чтобы это заканчивалось. Карамельный кофе тает теплой сладостью на языке — она редко позволяет себе такое, и поэтому от души наслаждается вкусным напитком.       Но, по-честному, сейчас бы она отдала все так горячо любимые ею сладости за его поцелуи.        — О, Алинчи… ты чего здесь прям… привет, — вернувшийся с улицы Саша Галлямов как-то сразу выцепляет ее из неприметного угла, в котором она устроилась, но Алина вся в своих сладких мечтах сначала не замечает его сбившейся интонации. Кажется странным только то, что он один пришел откуда-то — обычно на соревнованиях они всегда толпой ходят своей компанией.       — Привет-привет, — отстраненно отвечает она, покусывая пластиковую трубочку.       Саша, видимо, принимает ее нехитрый ответ за автоматическое предложение сесть рядом, потому что тут же как-то со всего размаху плюхается на соседнее кресло, низко съехав с него. Алина окидывает его быстрым взглядом, прищуриваясь. Галлямов весь какой-то непривычно расхлябанный — куртка как попало, лицо красное, волосы взмокшие и растрепанные — куда там делась вся привычная выхолощенность?       — А я вот, вообще … хотел у тебя спросить как раз, как раз… а ты тут, — тянет он как-то сбито.       До Алины внезапно доходит, что ее так смутило в его облике, и весь расслабленный морок исчезает, словно по щелчку пальцев:       — Галлямов, ты обалдел? Ты пьяный, что ли?!       — Мгхм, ну чего уж… сразу пьяный.       — Кошмар какой, — встает она, нервно оглядываясь. — Опустим как бы даже, что у вас тут главный старт сезона, послезавтра произволка, все такое. Ниче тот факт, что тут федра ходит, журналисты? А ты тут такой красивый пришел — первый номер сборной.       Саша встает, пошатываясь, стягивает куртку, швыряет ее — на лице появляется какое-то почти невменяемо-беззаботное выражение:        — Как же похуй, Алиночка, — тянется он во весь свой медвежий рост, совершенно не заботясь о громкости своих воскликов. — Ну даже если не выиграем мы, и че? Ну Димка зато обоссытся от радости. Всё равно все…поедут только только на хер, пока все наши медали… ай, бля, не могу вообще.       Алина только тихонько крякает себе под нос — да, без международных стартов всем спортсменам было тяжело, а уж что касается парников…Уже страшно сказать сколько лет их доминирование на международной арене было почти что безоговорочным, а тут им оставалось только в прямом эфире следить, как медали выигрывают те спортсмены, кто при прочих равных вряд ли бы подобрались так близко к титулам. И какой-то эгоистичной частью Сашку можно было понять, но все-таки вот так психануть накануне произволок на национальном чемпионате — самое настоящее свинство с его стороны. Ведь есть еще Настя, есть тренерский штаб, зрители, спортивный принцип, его обязательства, как профессионального спортсмена и прочее-прочее.       — Пойдем отсюда скорее, горе. Где вообще Настя? Надо тебя спрятать и сдать ей прямо в руки, видимо, только она может с тобой сладить.        Имя партнерши действует на Сашу чуть отрезвляюще — виноватое выражение проскальзывает в масляных глазах, брови застывают домиком, почти как у ребёнка.        — Не надо к Насте, — коротко выпаливает он. — Иначе мне пиздец.        Алина только насмешливо хмыкает — как будто бы она его спрашивала.        Далеко уйти, однако, не получается — Галлямов все-таки сильно перебрал, он засыпает Алину не только бредовыми вопросами, но и не особо контролирует себя — шумит, привлекает внимание, смеется совершенно по-идиотски. Еще и с непривычки запах перегара чуть ли не сбивает с ног в почти что идеально чистой обстановке вокруг. В какой-то момент они проходят недалеко от ее номера, и Алина выхватывает слухом подозрительные голоса. Действует  быстрее, чем думает о последствиях — подхватив его под руку, разворачивает — благо, Саша тут же поддается. Под его резкие «О-оох» открывает дверь картой и практически запинывает его внутрь. Запирает ее сразу же, прильнув к ней ухом.       — Тшш, ну-ка замолчи, — шикает на него, все никак не собирающегося угомониться, пытаясь прислушаться к голосам снаружи.       Галлямов разваливается на полу, прильнув спиной к кровати, и спрашивает то же, чем уже донимал ее по пути до номера:       — Ты так не ответила, есть у тебя кто-нибудь?        — Ну конечно есть, мама-папа, сестра, собаки, подружки…       — Ну Алина!       — Саш, ну какая разница?       — Любит или дразнится. Давай сходим куда-нибудь? В театр, в рестик? Или, может, ты любишь кальяны?       — Не люблю. Я не пойду с тобой никуда, Саш, ну я же сказала.       — Так у тебя кто-то есть?       — Причем здесь это вообще?! Просто не пойду и всё.       То ли от тепла батарей, то ли от усталости Сашу развозит еще сильнее — шальная веселость сменяется грустной истерикой. Алина понимает, что она влипла, ведь что делать с пьяным парнем, который тяжелее ее в несколько раз, она не особо представляет. Нет, конечно, можно забить — да и вытолкать его восвояси, и плевать, что там будет с ним, если спалят, но Алина не может так поступить. Ей становится жалко Сашу — неплохой он парень, просто вот такой вот взбалмошный. И поэтому слушает его, давая выговориться — и о том, как он устал и как ему все надоело, и где найти вообще мотивации впахивать дальше, и о том, как болят спина и колени, и он боится, что не выкатают они еще цикл, и что-то там еще про институт, и про какую-то бывшую, которая его задолбала… Алина не особо хочет вникать во всю его жизнь, но сочувствовать другим и проникаться чужими проблемами она всегда умела.        — Да возьми ты уже телефон, —  выпаливает она, когда Саша в очередной раз пытается игнорировать звонки, но при этом не трудится выключить звук. Он отрицательно мотает головой. Алина не выдерживает — встает, и резким движением забирает у него смартфон, благо, Саша вообще не сопротивляется. Абонент «Настюша» с эмодзи медведя горит весьма однозначно — Алина не может сдержать ухмылку, когда ведет пальцем по зеленой полосе, принимая вызов.       — Насть, привет, это Алина… Ну да, Загитова. А он у меня в номере. Ну вот так вот, нет, ты не подумай. Настя, ты только не… Короче, он напился до синих соплей, я его припрятала тут немного. Да вообще без понятия как так, он херню какую-то лечит. Да, конечно. Да, приходи, в 114, тут надо что-то с ним делать. Постучись просто.         — Нам пиздец, Люда, — упадническим шепотом выдавливает из себя Галлямов, валяющийся уже плашмя на ковре.       — Ну нам-то нет, а вот тебе, — отстраненно отвечает она, вдруг вспоминая о собственном телефоне. Разблокировав его, мельком отмечает, что прошло уже сильно больше времени, чем она думала. Потом глаза режут пропущенные от Пети, его сообщения в мессенджере. Звонок от него опять высвечивается на экране — она сбрасывает, чувствуя, как внутри скребет от этого под ребрами. И еще раз, и еще… Боже, милый, прости, я потом все непременно объясню. Алина не без досады торопливо пишет ему, чтобы он был не волновался, но встречу отменяет. Гребаный Сашка, чтоб его. Посвящать Петю в ее неожиданное приключение сейчас ей сознательно не хочется — прибежал бы к ней на помощь, это точно, но незачем ему отвлекаться на такое перед своей завтрашней произволкой. Она ведь так переживает за него… Да, обидно, но ничего, не смертельно. Встретятся завтра, уже после всего, и тогда она точно его не отпустит.  Лишь бы только у него все получилось.              Алина отправляет ему стикер с сердечком и на мгновение прижимает уголок телефона к губам.        Настя прилетает разъяренной фурией буквально через несколько минут. Саша будто весь как-то сжимается, и его начинает тошнить — они еле как помогают ему дотащиться до ванной. А дальше начинается увлекательный аттракцион из галлямовского отходоса от попойки, Настиного взрыва эмоций, Алининого истерического смеха, Сашиного воя, Настиных извинений, холодного душа для Саши, постепенно перешедшего в холодный душ и для них с Настей — они все визжат, еле как сдерживаясь в громкости.        Когда они с Настей переодеваются в сухое, Галлямов вдруг выхватывает глазами ее татуировку, когда она проходит мимо в спортивном топе. Это ее злит, как и его расспросы — внимательность из разряда «не вовремя», ведь еще несколько минут назад он казался беспомощной ветошью.        Наконец, уже глубокой ночью, вся вакханалия стихает — помогают и лекарства, за которыми Настя бегала до ближайшей аптеки, и то, что из Саши, видимо, действительно все вышло, включая эмоциональное напряжение. Пока он сопит, открыв рот, на углу кровати, девочки проветривают комнату, тихонько переговариваясь. Алина заваривает мятный чай, его аромат успокаивает, и хоть пьют они его без всего, становится легче. Несмотря на неприятную ситуацию, разговор с Настей у них выходит неожиданно теплым — тот самый случай, когда непредвиденные обстоятельства сближают двух людей, которые раньше хоть и были знакомы, но все же, вряд ли перекинулись больше чем парочкой слов.        — А все же, как ты думаешь, сильно это отразится на произволке вашей послезавтра?       — Завтра на тренировке будет стремно, конечно, но буду прикрывать его, что поделать, — опускает глаза Настя, обнимая кружку ладонями.        — Ну точнее, сегодня уже, получается, — смотрит на время Алина.       — Да уж. А к самому прокату отойдет. Он вообще тот еще лось здоровый, ему вот реально все нипочем. Ладно, тьфу-тьфу, конечно. Спасибо, Алин, выручила нас. Извини, что спать не даем.       — Да ладно, помочь первой паре сборной — практически дело государственной важности.       Настя сдавленно смеется, так, что появляются ямочки на милых щеках.        — Ох, лед конечно скользкий, и я не люблю загадывать, но потерять лидерство из-за тупости будет прям очень обидно, — трет уставшие глаза Настя. — Знаешь, Сашка вообще-то не всегда такая балбесина, и как партнёр, реально — надёга, каких поискать. Но иногда все-таки мне так хочется наябедничать на него Тамарочке Николаевне, ну так, чисто для его пользы.       Алина только пожимает плечами — не знает, как там принято у них, в очередной раз лишь убеждается в том, что не смогла бы быть парницей. И хоть с некоторыми поддержками жуткими свыклась, когда начала кататься в шоу, но вот именно этот момент одной ответственности на двоих… не смогла бы она так, это точно.        — А Тамара Николаевна вообще как… бывает, что кричит, ругается на спортсменов? — с шаловливым любопытством спрашивает Алина.       — Нет, но тихой сапой может так пристыдить… — коротко вздыхает Настя, отводя глаза. — Знаешь, мне иногда кажется, что лучше бы кричала. Она умеет найти подход, это точно, вот с Сашкой может справиться на раз-два, да он и сам умеет ее хорошо слышать, она это больше всего ценит. Поэтому любит и Пете Гуменнику советы давать, например, потому что он сразу все на лету схватывает.       — Часто пересекаетесь на одном льду? — Алине кажется, что ее голос чуть дрожит, когда она спрашивает о нем. Все еще расстраивается, что не увиделись, но отправляет несколько сообщений, стараясь передать ему хоть какую-то часть своей нежности.        — С Петей-то? Сейчас реже, у него там свой график, учеба, все дела, — поясняет Настя, приподняв уголок губ. — Но с ним всегда довольно приятно пересечься, если он не погружен в свои мысли, ахах.       Алина прикусывает язык, чтобы ненароком не согласиться — она понимает, что имеет в виду Настя, но для окружающих понимать это у нее нет ни единого повода.       Измотанность, в конце концов, берет свое — они с Настей тоже погружаются в неглубокий чуткий сон. Уже под утро Алина наконец-то расправляет кровать и залезает под одеяло после того, как Настя уводит Сашу, уже не опасаясь наткнуться на случайных свидетелей.       Ей снится, как Москвина жалуется Тутберидзе и Глейхенгаузу о том, что Алина отвлекает «на амуры» двух ее учеников, двух светочей российской сборной, буквально, а потом ее вызывают на ковер, где она слышит нечто в духе «вот ты выиграла все титулы, дай теперь мальчикам тоже»… Просыпается из-за этого она сильно позже, чем надо было, и, издерганная, бежит собираться.

***

      «Тупая», «безмозглая», «необразованная», «пустышка», «глупая», «опять оголилась», «сразу видно — ищет себе папика», «молчать ей идет больше».       Закрывшись в номере, Алина не может удержать в себе рвущуюся наружу истерику после их с Гуменником такого «разговора». Сколько раз она уже слышала разные неприятные вещи в свой адрес? Сколько раз ее упрекали в несерьезности совершенно по разным поводам? Ей уже кажется, что быть тупой бесчувственной куклой по-настоящему не так уж и плохо — не было бы так больно сейчас, наверное.        «Ты сравнила нас? С кем тебе больше понравилось трахаться?»       Если бы словами можно было ударить, то, наверное, на ее скуле уже расцвел бы след от пощечины. Алина была уверена, что за столько лет она смогла вырастить на себе достаточно прочный панцирь, от которого все обидные и несправедливые слова отскакивали бы, но внезапно ударило там, где она совсем не ждала. Она ведь действительно доверилась ему. Открылась, подставила его рукам самое уязвимое — и не тело вовсе, что секретного-то может быть с телом у профессиональной фигуристки? С самого детства ее придирчиво раскручивали по всем шурупчикам и собирали заново, оценивали каждый изгиб и каждую мышцу, словно она была породистой лошадью, а не человеком, и поэтому все однобокие оценочные суждения посторонних давно уже перестали ее задевать. А здесь она ведь душу свою ему открыла, пустила внутрь, позволила прорасти — и теперь даже не выцарапаешь его ногтями по-живому. И вот, пожалуйста, получай в самый живот — нужно хоть кому-то в очередной раз оказалась твое желание всех спасти?        «Красивая», «сексуальная», «горячая», «дал же Бог внешность, но не дал мозгов», «Загитова переоценена слишком. Нет там артистизма и компонентов — ей просто повезло с внешностью»       «Ей просто повезло с внешностью»       «Ей просто повезло»       «Повезло»       Сколько раз ее объективизировали и рассматривали лишь, как красивую куклу, как внешность, как обложку? Сколько было неуместных пошлых фраз и липких взглядов? За последние несколько лет — и не счесть. Он же смотрел по-другому, даже когда хотел ее — в нем было так много тепла и искреннего восхищения, что она неминуемо отогревала свое замёрзшее сердце в его жарких объятиях. Его было не страшно подпустить к себе — он был весь неподдельный и добрый, пусть временами и сложный, но совершенно точно без двойного дна. Не испорченный ни спортивной гордыней, ни зарождающимся повсеместным восхищением, не умеющий завидовать и практически не зависящий от каких-либо благ, которые уже начинали приходить к нему вместе с популярностью. Чистая душа, которую проницательная от природы Алина безоговорочно чувствовала. Да и ревность его была ей вполне понятна — вот только почему он поверил Сашиной болтовне так сразу, почему вообще допустил даже мысль о том, что она могла бы с ним так поступить? На самого Галлямова ей было как-то пофиг — неприятно, конечно, она ведь прикрыла его задницу вчера, по сути. Но ко всякой ерунде, которую периодически исполняли обиженные на нее мужчины, Алина уже успела привыкнуть. Но Петя… Петя был совсем не такой, и потому от обиды не переставало саднить под ребрами. Алина вообще не помнила, когда последний раз так плакала из-за парня.       — Хватит, ну, — шепотом уговаривает она саму себя перед зеркалом, похлопывая прохладной тыльной стороной ладони щеки. Стирает превратившийся в нечто грязно-расплывчатое макияж, с опаской оценивая последствия — некрасиво опухли веки, белки глаз покрылись красной сеточкой. А ведь скоро уже очередные съемки. — Чего разнылась? Ты же сильная девочка — у тебя на сердце бицепс.        Шутливая фраза, которой ее как-то еще во времена юниорской карьеры подбадривал тренер, с тех пор осталась с ней, и периодически Алина ее вспоминала. В мыслях привычным образом всплывают добрые карие глаза, которым никогда не было все равно на нее, и лучистая улыбка — даже так Глейхенгауз может разогнать от нее тучи. Жаль только, что с разбитым сердцем тренеры не помогли бы ей справиться, это ведь не разбитая тренировка или неудачный прокат. Однако, отвлечься получается — эмоции стихают, и Алина достает из морозилки специальный патч, охлаждает лицо. Умывается, клеит маску, пишет визажисту о том, что ей опять понадобится макияж… рутина привычных сборов засасывает и утешает разбросанные в истеричном беспорядке разные тревожные мысли.  

***

      Соревнования мужчин на чемпионате России подходят к своему логическому завершению — у Алины замирает сердце, когда под незатейливый ремикс при сценическом свете сильнейшая разминка выезжает на поклон зрителям. Она видела Гуменника и до этого — и мельком в коридоре в больших наушниках еще в тренировочном, и когда он разминался в подтрибунном помещении уже в костюме. Это вряд ли возможно, конечно, но Алине кажется, что он стал еще красивее за последние сутки — холод от собранности и едва заметная горечь на лице оттенили его изящные черты, придали той самой завораживающей, почти что кинематографичной драмы. Вжился в образ? Или так их ссора повлияла?        Пётр Гуменник, Санкт-Петербург.       Трибуны взрываются, когда его объявляют — Алина замечает множество баннеров и плакатов в его поддержку, искренний восторг зрителей, и сама чувствует, как заряжается — ей приятно видеть, как его любят болельщики. На шестиминутной разминке ей кажется, что она перестала замечать остальных — так и не может оторвать взгляд от его высокого черно-красного силуэта. Петя собирает часть прыжков, но падает с флипа — Алина морщится, но думает, может к лучшему? Он не раз говорил, что это его отрезвляет, и в прокате потом все легче получается. К тому же, вроде и не планировал он вставлять это в саму программу. Тем временем, ребята заканчивают разминаться — а потом как-то слишком быстро пролетают прокаты Ромы Савосина, Макара Игнатова… Алина по-честному старается быть включенной, ведь это важная часть ее работы. Но все равно, ждёт только его, и уже плохо улавливает оценки Макара, потому что Петя проезжает у нее прямо перед глазами, готовясь к своему выступлению.       Ногти впиваются в ладонь, она закусывает щеку изнутри — Гуменник замирает в начальной позе.        Пожалуйста.       Ну пожалуйста-пожалуйста.       Пусть все получится.       Считывает его лицо, совсем на мгновение, и вдруг понимает — сейчас все будет.        Все вокруг будто бы затихает, весь мир сосредотачивается до катка, красивой музыки и того тонкого волшебства, которое умеет творить на льду Петр Гуменник.        Внутри Алина будто выполняет программу вместе с ним, сердце пропускает удары, когда он заходит на прыжки — стой, ну пожалуйста, да, вот так, еще раз, выезд, и еще, теперь каскад, есть, сделал, еще…       Восторженный рев трибун будто проходит через все ее тело, дарит странную эйфорию, а когда Петя докатывает дорожку под тревожно-надрывную скрипку, вкладываясь в каждое движение и совершенно не сдерживая внутренний пожар, Алина вдруг ловит себя на том, что она уже слишком близко подходит к катку.       Словно всерьез хочет дотянуться до него.       Дориан Грей умирает практически у ее ног, и Алина осознает, что дела ее сильно хуже, чем она думала раньше. Ее тянет к нему так сильно, что сопротивляться этому очень сложно — не останавливает ни здравый смысл, ни все те аргументы, которыми она старательно кормила себя раньше по части вообще любых влюбленностей и их последствий, ни даже задетая всерьез гордость. Быть с ним — и не важно как, и плевать на то, как это можно будет назвать в адекватном обществе, это всё, чего ей хочется. Лишь бы только иметь возможность разделять с ним все эмоции, лишь бы продолжать строить то хрупкое и искреннее между ними, лишь бы касаться, лишь бы таять с ним, в его руках… Алина старательно гасит в себе эти несвоевременно родившиеся образы и мысли, ведь сейчас точно совсем не время и не место.       Ее поражает реакция зрителей — кажется, так прокат мужчин давно не встречали, и ее сердце искренне присоединяется к этому чистому восторгу.       — Вы видите? Слышите реакцию? Нет, покажите, — обращается она к будущим зрителям ее влога и оператору, показывая на трибуны. — Весь зал встал, даже Татьяна Анатольевна. Покажите, покажите!       Алина смотрит на его лицо крупным планом в кисс-энд-крае, радуется таким оценкам за его произвольную и за тот фурор, который он смог произвести — и грудь наполняет искреннее счастье за Петра-фигуриста, за Петра-профессионала.       Остальное кажется уже не таким  фатальным — в конце концов, они всего лишь люди, и им очень даже свойственно ошибаться.       Может, он это тоже сможет понять? ***********************************

now she’s gone

love burns inside me…(c)

      Петя чувствует себя странно — будто все моральное напряжение последних дней, включая сегодняшний прокат произвольной, где он без преувеличения оставил всего себя, переходит во вполне себе реальное физическое недомогание. Грудь и живот сковывает неприятным холодом изнутри, непонятная тревога бежит по взмокшей спине, а обстановка вокруг воспринимается словно сквозь мутную пелену. С ним бывало такое раньше, вообще-то, но очень редко — от перенапряжения. Например, на прошлом чемпионате России, где победа была сначала очень близка, но потом все-таки упорхнула капризной птицей прямо из ладоней, и он стал лишь вторым. Мало того, что тогда и так 295,02 одинаковых баллов с Женей отпечаталисьы ему под веки, так потом после всех пресс-подходов, бесконечных слов сочувствия и неожиданно обрушившегося на него всеобщего внимания, его натуральным образом тошнило вечером в номере от головной боли. Сейчас он ощущает нечто подобное, только будто еще хуже. Может, у него совершенно единственная такая, своего рода, аллергия на нацчемпы? Бронза, полученная уже в этом году, тоже не добавляет радости — выложился на полную, произволку выиграл, а по сумме баллов смог стать лишь третьим — аналитический мозг противно твердит внутри, что это своего рода регресс.       Петя ухмыляется сам с собой — главное, в следующем году не стать четвертым, а то действительно какой-то обратный рост получится. С другой стороны, сегодняшний результат подстегивает практически кнутом — парни смогли навязать нешуточную борьбу, их итоговые результаты отличались буквально парой баллов, а значит, чтобы побеждать безоговорочно, надо усложняться и прогрессировать. Но амбициозные мысли прерываются очередей неприятной волной, одновременно начинает и тошнить, и желудок сводит от голода — а нечего было ковырять салат на обеде, практически игнорируя еду. Хочется и поскорее переодеться и выйти на воздух, и просто посидеть, отдышаться — а он вдруг совершенно не может совладать с собственным телом. Да еще как назло после пресс-подхода Влад с Женей побежали за сэндвичами в другой конец дворца, поэтому Петя еле как бредет один, практически выверяя каждый шаг.       Внезапно перед глазами начинает плыть — он сгребает пальцами по стене, находя опору. Держась за грудь, пытается отдышаться — глубокий вдох, выдох, еще раз, еще раз… Мысленно считает, не позволяя сознанию ускользать. Раздевалка, вообще-то, близко, глупо упасть в обморок почти что на пороге — ехидные мысли и упрямство привычно ему помогают, Петя цепляется за них, как и за приближающийся и ускоряющийся звук… каблуков в пустом коридоре?       — Эй! Что такое? Плохо? — в ноздри бьет ее привычный восточный аромат, и Петя привычно не него отзывается — и даже как будто бы бодрится.       Алина быстро улавливает его состояние — резко отшвыривает пальто и свою большую сумку с глухим стуком прямо на пол, подхватывает его под руку, что позволяет ему удержаться. Настоящая нелепость, она ведь мелкая и на шпильках, а он еще не успел снять коньки, и сейчас выше ее почти на голову. Но, видимо, собственное упрямство придает ей сил, и она держит его крепче, чем он мог бы того ожидать — окружающий мир опять становится четче, и в груди помимо холодного удушения появляется взволнованный трепет.       — Господи, как ты тут…? Не надо, я… раздевалка рядом. Я дойду, — выдавливает он из себя как-то жалко. В таком состоянии ее близость становится практически невыносимой — ситуация бьет по самолюбию, не хочется, чтобы она видела его таким ослабленным.       Загитова же совершенно не обращает внимания на его блеяние — вглядывается внимательно, и сам он не выдерживает — встречается с ней глазами. Сердце пропускает удар, и он уже не понимает, это настигает его все-таки обморок, или ощущение ее горячего тела так близко выбивает почву из-под ног.       — Ты побелел весь, и мокрый, — нахмурившись, констатирует она, и обнимает его за талию, придерживая. Тело отзывается даже сквозь плотную ткань костюма, даже в таком состоянии. Он сдается, кладет руку на ее обнаженные плечи, и эти недообъятья, по-честному, ему очень приятны. — Ну вот и показывай, где твоя раздевалка. Дойду с тобой, а там посмотрим.        — Алин, ну зачем, — он все еще пытается воззвать к здравому смыслу хотя бы ее, но отстраняться совсем не хочется. — Я справлюсь, не маленький.        — Замолчи просто уже, — вздыхает она, отворачиваясь, но сжимает его при этом крепче. — Обопрись на меня. Пойдем, ну же.       Очевидно, судьба им все-таки немного благоволит, потому что добираются они довольно быстро и без лишних глаз, хоть еще и не все разбежались, а особенно, журналисты.  Алина помогает опуститься ему на лавку, уходит, но возвращается до того, как он успевает толком опомниться — забирала свои оставленные вещи.       — Я хотела только… — начинает она, но заминается, словно сдерживая непонятный ему порыв. — Ты позвони тренерам, пусть тебе помогут. А то мало ли.       — Я посижу, все нормально. Спасибо, — Петя шмыгает носом, машинально вытирается рукой — чувствует горячую влагу, видит как мазнуло красным по коже. — Вот черт…       — У тебя кровь пошла, — Алина опять стремительно оказывается рядом, дотрагивается до его подбородка, приподнимая лицо, чтобы капли не стекали вниз на костюм. — Сильно бежит, блин, посиди вот так… я сейчас. Нет, не трогай сам, особенно  этой рукой… у тебя тут рукав белый.       Она что-то судорожно ищет в сумке, достает, пытается вытереть ему лицо салфеткой — кровь быстро ее пропитывает, и он почему то не может перестать смотреть, как пачкаются ее пальцы.        Чувствует, как она прикладывает что-то холодное к переносице.       — Что это? — спрашивает Петя так, как будто бы его всерьез волнует какой-то там предмет, а не то, как Алина сейчас близко к нему и возится с ним, несмотря на все то, что между ними произошло.       — Это… да просто патч специальный, — тихо поясняет она, отчего-то смущаясь. — Держит холод. Заморозила, потому что… глаза отекли, а надо было… готовиться к съемке.       Петя чувствует, как внутри сворачивается виноватый укор — глаза отекли, потому что она плакала. Из-за того, что он ей сказал.        Плакала из-за него.       — Понятно.       — Тшш… я сейчас.       Расплывающимся сознанием видит ее лицо близко — она пытается вытереть его от крови, смотрит серьезно и с тревогой. Видно, что волнуется. О нем. От этого и приятно, и почему-то немного больно. Она выглядит идеально даже после целого вечера работы. Гладкая прическа ей очень идет — подчеркивает правильный овал лица. Кожа сияет нежно, будто подсвеченная изнутри. Контрастная красная помада очерчивает контур соблазнительных губ. Он смыкает веки — у него перед глазами тоже почему-то становится красно.       Красное — осколки и вставки ткани на его костюме, имитирующие кровь. Красное — его произвольная программа и разорванная в клочья душа Дориана Грея. Красное — его кровь на Алининых пальцах. Красное — бронза чемпионата вместо желаемого золота. Красное — ярость и разочарование в себе. Красное — боль. Красное — ревность. Красное — желание. Красное — Алинины губы. Красное — ее пачка на Олимпийских играх и победный жест в конце проката. Красная балерина — уже символ. Как и красная Кармен. Как и красная команда на кубке Первого канала.       Красное — цвет ее побед.       Красное — это Алина.       И его чувства к ней — тоже спектр оттенков красного.       — Что тут случилось? — растерянно и сбито звучит голос запыхавшегося Влада. — Награждение скоро! Ого, Петь… что с ним? Алин?       — Скорее найди его тренеров, скажи, что нужен врач, — безапелляционным тоном командует Алина. — Ему не становится лучше. Только не кричи об этом, там еще много прессы пасется по коридорам.        Влад убегает сразу же — слышится только резкий хлопок двери.       Петя открывает глаза, из последних сил цепляется за ощущение ее близости — пусть и такой, довольно формальной. Прикосновения нежных рук, взгляд, ощущение ее дыхания… мозг жгут непрошенные мысли о том, что теперь это все случайное, вымученное его жалким состоянием. Он понимает, что приступ злости на нее, вызванной ревностью, прошел — остались лишь сожаление и запоздалый стыд. Что, если все-таки попробовать вызвать ее на разговор, который он сам малодушно прервал? Не выдерживает — чуть подрагивающей ладонью бережно дотрагивается до ее лица, невесомо ведет большим пальцем по бархату кожи. Теплая, нежная. Хочется прижаться к ней сначала лицом, а потом губами. Алина вздрагивает и смотрит настороженно, но не отстраняется — но ему не удается разомкнуть губы, чтобы сказать хоть что-то, потому что он все-таки проваливается в удушающую, пустую тьму.       Когда он приходит в себя, все уже другое — резкий запах нашатыря и каких-то лекарства раздражает, нос забит бинтом, жужжит гул разговоров окружающих, свет кажется резким и бесячим. Ему пихают в рот трубочку с каким-то сладким соком, о чем-то взволнованно разговаривает с врачом  Веронике Анатольевна — а Петя может думать лишь о том, правда ли здесь с ним была Загитова, или лишь ему привиделось то, что он хотел видеть? Потому что все произошедшее кажется каким-то сюром. Но пачка салфеток с мультяшным розовым рисунком на упаковке выглядит немым свидетелем того, что это все-таки было в реальности — это ее салфетки, он это точно помнит.       На награждение у него так и не получается выйти.

***

      — А что у тебя с Алиной? — не выдерживает, предсказуемо, Влад, когда возвращается в номер после церемонии. Хоть Петя и пытается сделать невозмутимое лицо, получается, видимо, все же невменяемо — потому что игривое любопытство на лице Влада быстро сменяется тревогой.       —  А у меня с Алиной… больше ничего не может быть, — он с чувством встряхивает одеяло, закутываясь поплотнее. Ему становится холодно, хотя он уже и так надел теплое худи — опять заболевает, что ли? Влад удивленно приподнимает брови, и Петя спешит пояснить. — Соревнования закончились, как и эти интервью дурацкие. Следовательно, ничего у меня с ней больше не может быть. Ну, до следующих съемок.       — Ну ты блин, сказанул тоже, — фыркает Влад. — Звучит не очень убедительно, но да ладно. Храни уж свои секреты. Как ты вообще? Оклемался?       — Живее всех живых, просто надо было нормально поесть, и теперь осталось только нормально поспать, — жмурится Петя, уже готовый, в принципе, приступить к последней части «реабилитации».       — Ну, нормально поспать нам только снится. Гала-то никто не отменял, как и прогон с утра. Пойдешь, кстати? Некоторые уже пишут, что ты совсем зазнался, и специально саботировал награждение, — смеется Влад, утыкаясь в телефон. — Короче, птица важная.       — Трехэтажная, — подавляет зевок Петя. Удивляться таким конспирологическим теориям особенно впечатлительных зрителей даже не остается сил, ведь реальность куда прозаичнее — он просто переутомился, потому что успел переболеть накануне. Но задетое эго зазнавшегося засранца звучит, конечно, круче. — На Гала буду. Да завтра уже все будет ок.       Он благодарен Владу за то, что тот не делает вымученное сострадающее лицо, не рассуждает о баллах, местах или медалях, а наоборот, пытается отвлечь. В конце концов, поздравили они друг друга, еще и с Женей, сразу, с охотой позировали журналистам и все такое. Даже повторили фотку из детства, где они втроем совсем мелкие и забавные — все поумилялись, ну какие скандалы, ей богу? Они еще какое-то время лениво переговариваются, но потом усталость берет свое — Петя отворачивается к стене. Он чувствует измотанность, тоску, изнутри будто давит что-то — инстинктивно он сворачивается в позу эмбриона. Узкая типовая гостиничная кровать и так не особо подходит его габаритам, а теперь он еще и упирается коленками в стену, но все равно, чувствует себя при этом непривычно маленьким, каким-то жалким.        «У меня с Алиной ничего не может быть»

***

      — Получается, у тебя все-таки была нормальная одежда? — с шальным весельем фыркает Влад, когда они собираются на закрытое мероприятие. Петя еще раз оглядывает в себя в зеркале — простая темная рубашка с брюками смотрится вменяемо, а свободный фасон добавляет расслабленности. — Хорошо смотришься, типо Эдварда Каллена приодели в земное.       — А ты отлично разбираешься, я смотрю? — ухмыляется Петя. Сам он был знаком с этим пластом поп-культуры довольно поверхностно.        — Моя любит устраивать марафоны с Сумерками, — вздыхает Влад, на что Петя только хихикает, живо представив себе эту сцену. Интересно, все девушки любят такие фильмы?        На «вечеринке» картина оказывается уже совсем другой, не такой, как на мероприятии перед жеребьевкой — приглушенный свет, музыка, и общая атмосфера расслабленности после национальных добавляет всем и настроения, и повышенной эмоциональности. Чемпионат России прошел для всех по-разному — и хотя уже все выспались и отошли после произвольных, все равно, было видно, что некоторые ребята до сих пор не могут отпустить ситуацию. Петя сразу находит глазами Алину — она ходит чуть ли не под ручку с Марком, за которого с другой стороны цепляется Артур Даниелян. Вместе они представляют довольно забавную картину — она, как всегда, разодета — короткое изящное платье, каблуки, парни рядом с ней напоминают больше подростков, которые зашли в эру протеста. Особенно Марк — он выбрал опять нестандартное сочетание цветов и фасонов. В какой-то момент они с Владом оказываются слишком близко к их компашке, и Петя выхватывает обрывок разговора — для Марка и Артура чемпионат прошел очень неудачно, но реагируют они на это по-разному. Если Марк, очевидно, отпустил ситуацию и совсем не унывает, то эмоциональный Артур оказывается совершенно разбит — Марк с Алиной шутят, пытаются его развеселить, пока он оглядывает происходящее вокруг своими кукольными глазами, в которых копятся слезы.       — Знаешь, братик, мы бы с тобой стояли рядом, если бы награждали вообще каждую тройку участников, — смеется Марк, имея в виду то, что в турнирной таблице они стояли один за другим.       — Одиннадцатое место это мой новый антирекорд, — сетует Артур, — Я вообще развалился так, как даже на тренировках не разваливался, это просто позорище какое-то.       — Ну Арту-у-урчик, ну ты чего-о, — берет его под руку Загитова, и Пете бьет по ушам ее такая девичья, нарочито игривая интонация. — Ты все умеешь, и не раз это показывал. Просто немного не повезло, да и фиг с ним. Ты лучше посмотри, ну какой ты хорошенький — у тебя такое лицо, что тебя хочется облизать, а ты расстраиваешься из-за какого-то там места…       Срабатывает, в отличии от шуток Марка — Артур сначала растерянно хлопает глазами, а потом они все втроем захлебываются смехом. Марк дальше уводит их ближе к импровизированному танцполу, смыкает «круг» — они обнимаются, легонько дергаясь под музыку.       Петя же с Владом прибиваются к компании  к питерским ребятам и девочкам — Влад там что-то болтает, шутит, Петя старается сделать лицо попроще и тоже быть участливым, но не возвращаться взглядом к Алине у него не получается.        Неугомонный Марк притаскивает Женю Семененко, который светится так же ярко, как и его новенькая золотая медаль национального первенства. Двухкратный чемпион России — это просто охереть как круто, и Пете приятно видеть его такую искреннюю радость. Одно из немногих качеств, что он научился ценить сам в себе — это отсутствие зависти к соперникам. Но из этого как будто выходит следующее — сам себя за допущенные ошибки он готов сожрать буквально с потрохами. Поэтому чувство неудовлетворенности от собственных прокатов продолжает душить, как и их ссора с Алиной. Наверное, в другой ситуации при прочих равных он мог бы быть сейчас там же, с ней вместе — болтать, шутить, касаться ее под совершенно невинными предлогами. Но сейчас ему остается только следить за тем, как Алина вдруг находит общий язык с Женей — музыка сменяется на что-то попсовое и динамичное, и вот они уже вместе, смеясь, показывают друг другу какое-то хорео. Петя слышал от Алины, что ее младшая сестра увлекается кей-попом, вероятно, и сама Алина что-то знает. Тем временем их с Женей шутка как-то быстро перерастает практически в полноценный танец — он шарит за движения, видимо, лучше, но Алина включает свою женственность там, где заминается, и получается вдруг очень соблазнительно. Они привлекают внимание, кто-то из ребят не стесняется к ним присоединиться, и вот уже, на кураже, Женя кружит Алину под надрывный припев.        — Все-таки, что-то есть между вами, да? — Петя нервно оборачивается на тихий голос Влада. Тот не подкалывает — в глазах просто нетерпеливое, почти что подростковое любопытство.       — С кем?        — Ну не с Женькой же, хотя…ладно, шучу, — усмехается он под фырканье Пети. — Просто ты их так сверлишь взглядом… ну может, конечно, просто дуешься на Женьку за золото.       — Чего? — Петя чуть ли не подскакивает. — Нет, конечно.       — Ну вот, сам признался, — довольно щурится Влад. — Получается, сверлишь все-таки Алину?        — Владик, сверлят дырки в стенках, а у меня просто лицо такое. Мне все равно.        — Отверстия.       — Чего?       — Ну в школе трудовик ругался, что правильно говорить «отверстия», а дырки, это… — ухмыляется он.       — Кошмар, не продолжай, — морщится Петя, и вдруг задумывается. — Хотя, резонно. Кстати, я не помню, чтобы я был хоть раз на таком предмете, прикинь.       — Белая кость, — фыркает Влад, хохоча. — Ну, не много упустил, парочку жутких шуток и занозы в пальцах, а так…       — Да не, все-таки был, наверное. Но супер в детстве прямо…       — Ой, она тебя тоже высматривает, — совершенно невинным тоном вдруг выпаливает Влад.       Петя реагирует, очевидно резче, чем следовало бы:       — Где??        — Ну вот, а говоришь, что все равно, мистер конспиратор.       — … Отстань!       Постепенно, вечеринка будто густеет, становится удушливее, приторнее и темнее — этому способствует и то, что вчерашние юниоры расходятся, и то, что игристое с непривычки как-то немилосердно сразу бьет по мозгам. Быстрые танцы сменяются медленными, Петя позволяет девочкам на себе виснуть, и уже не удивляют чужие сладкие духи так близко и не совсем трезвые придыхания в стиле «какой же ты милый, почему грустишь?»        Где-то на периферии он видит, как Алина танцует с Марком — прожектор высвечивает его ладонь на ее полуголой спине, и от этого почти что физически жжет глаза. Смущает еще и то, что он то и дело подает ей бокал, и Алина пьет, и ее будто слишком расслабленный смех настораживает. Пете хочется вырвать ее из чужих рук, укрыть пиджаком и увести уже из этого душного полумрака, и он даже уже не обращает внимание на взгляды Влада, когда пытается подобраться к ней ближе. В какой-то момент ему это удается, когда из-за очередной дурацкой движухи в виде сомнительных конкурсов толпа сдвигается, и он оказывается прижатым к Алине практически плечом к плечу.        Он видит ее так близко впервые за вечер — тело отзывается сразу же, в груди будто что-то обрывается. Ее парфюм смешался с чем-то телесным — так пахла ее кожа, когда они занимались сексом. Ему кажется, что еще чуть-чуть, и его психика отлетит от этих ощущений. Он видит длинные светлые пряди, спускающиеся по хрупким плечам, видит капельку пота, сбегающую по ключицам в декольте — было душно, а она еще и танцевала. Хочется поймать ее языком, прямо даже со всеми этими дурацкими блестками, которые она размазала по ключицам — так хочется, что во рту вязнет слюна и становится солоно.       Петя чувствует себя больным и одержимым.       Алина сбегает при первой же возможности — не смотрела на него, словно специально избегая, но он видел, как она дернулась, когда они соприкоснулись предплечьями. Пете остается от нее только лишь легкий шлейф, взвинченное состояние и сожаление, перемешавшееся с раздражением.        Но спустя время они вновь оказываются близко друг к другу, так, что он опять различает то, о чем переговариваются ребята:       — Давайте поедем может уже в гостиницу, что-нибудь там поделаем? Карты, настолки? — он слышит голос Марка, который обращается к своей спонтанно образовавшейся компании.       — Кондратюк, ну какие настолки? —  протестующе тянет Алина. — Что может быть еще более душным, чем настолки?       — О да, знаете че она мне один раз сказала, — вдруг со смешками выдает Марк, пока Алина, видимо быстро сообразив, что он имеет в виду, предупреждающе лупит его по плечу.       — Ай, нет, подожди, это реально отличный панч был, только ты скажи сама…       — Не, не, это разовая акция, — закатывает глаза Алина.       — Да ладно, — машет рукой Марк и делает нарочито тоненький голос, пародируя девчачью интонацию. — Из всех настолок я люблю только трахаться на столе!       Парни восторженно смеются, у Пети от раздражения почти что сводит челюсть — ему сильно не нравятся такие разговоры, веет от них будто чем-то не очень хорошим. Позже ему все-таки удается выцепить ее одну совершенно случайным образом — она сидит вдалеке, опустив голову, и вид у нее какой-то настораживающий, уязвимый — выгнуты плечи, светлые волосы сбегают вниз, скрывают лицо.       — Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает он, изо всех сил подавляя в себе желание прикоснуться. — Тебя проводить? Давай я вызову такси до отеля.       Алина поднимает голову, и он видит, что ее взгляд куда яснее, чем он предполагал. Немного размазалась подводка и разметались волосы — кажется, она просто сняла свою заколку.       — Я не собираюсь в отель, — заявляет она безапелляционно, поправляя чуть сбившееся на груди платье.        — А куда ты собираешься? — его вопрос летит слишком быстро, потому что узнать ему действительно не терпится.       Алинин прямой взгляд внезапно приколачивает, и она опускает уголки губ, словно в презрении:       — Ты уверен, что имеешь право спрашивать?       Петя опять чувствует подступающую, словно тошноту к горлу, злость — кто бы сомневался, что она ответит нормально.        — Я случайно… слышал градус ваших разговоров, — он отводит взгляд, практически выплевывая ей свои переживания. — Я боюсь, что тобой просто могут воспользоваться.       — И что?       Он наклоняет голову, думая, может быть он ослышался? Но ее лицо застывает кукольной непроницаемой маской — той самой, бесячей, за которой она прячет искренние эмоции.       — … В смысле, блять, и что? — от ярости его голос звучит тихо, и видимо Алина это считывает.       — Ну так похеру мне, разве нет? — она выпрямляется под его взглядом, откидывается на спинку кресла. Перекрещивает руки на груди, автоматически сжав ее, отчего полукружия в декольте проступают четче. Петя не удерживается от жадного взгляда — во рту опять вязнет слюна, а она тем временем продолжает свою тираду. — Какая разница, с кем… с Ванькой, с Женькой, с Петькой, с Сашкой… ты, кстати, еще поболтай с ним. Может, еще че-нибудь интересное расскажет — где там я, с кем и когда.        — Хватит, ты уже всем доказала, все всё увидели, — не выдерживает он, потому что она как-то мастерски проходится по всем его болевым точкам, появившимся из-за его же ошибок, за которые он уже сам себя успел распять. — Ты самая сексуальная, самая яркая и раскованная, все, остановись, заигралась. Кто-то, особенно под алкоголем, может посчитать это за вызов, и у тебя будут лишние проблемы.       — А, так я себя еще и на людях веду, как… Как кто? — резко встав на ноги рядом с ним, вскидывается Алина. В ее глазах сейчас нет слез, и тепла нет, которое еще недавно было, даже не смотря на их ссору. В тот момент, когда она помогала ему в раздевалке. А сейчас в ней только ярость и глухая обида.— Скажи уже! Кем ты меня считаешь? Чего ходишь вокруг да около? Имей смелость!       — Я ничего такого не хотел сказать, это ты сама сейчас додумала! — вскипает он, тоже повышая голос, потому что она переворачивает вообще все с ног на голову.       Загитова щурит глаза и почти что шипит, напоминая ему рассерженную кошку — он бы не удивился сейчас даже, если бы она бросилась на него, царапая.       — Алин, мы вызвали, щас назначится! — к ним приближаются совершенно беззаботные Артур с Марком, последний тащит в руках нечто большое и меховое, протягивает ей. — Держи свою шубу. Ой, а вы чего тут? Ругаетесь, что ли?        — Да прямо уж, — Алина растягивает губы в какой-то неадекватной улыбке, неожиданно обнимает его за предплечье, отчего он дергается, как ошпаренный. — Мы просто поспорили с Петечкой — он любит Дженгу, я говорю, что это херня собачья, вот и не сошлись во мнении.       — Дженга кстати есть вроде у танцоров, можно взять. Петь, поехали с нами? — спрашивает Артур милым тоном, видимо, совершенно не улавливая никакого напряжения между ними.       Петя коротко выдыхает. Это и к лучшему.        — Э-э, нет, если что, он сам возьмет, правда, Петечка? — притворно-заботливо тянет Алина.       — Ага. Всем пока, сладких снов, — цедит он, высвобождаясь из ее рук.       Алина, словно опомнившись, подхватывает Марка и Артура, и они склоняются все над телефонами, что-то просматривая.       — Поедем в отель, по пути пожрать че-нибудь возьмем, — уходя, он все еще слышит голос Марка. — Чего хотите — роллы, шашлык, бургеры?       — Вок хочу, — резко отвечает Алина.       — О, я тоже! Щас бы удона с креветками навернуть… — восторженно вторит Артур.       Остаток разговора Петя уже не слышит — они расходятся по разным сторонам, и Петя ищет Влада, где-то в глубине сознания понимая, что теперь, наверное, точно не отвертеться от разговоров. Но разговаривать ему по-прежнему не хочется, хочется только ебнуть кому-нибудь от злости, и это совершенно несвойственное его натуре желание добивает.       Алину он больше не видит — через день они все разъезжаются.       Пете начинает казаться, что на национальные чемпионаты у него совершенно точно какая-то специфическая и единственная в своем роде аллергия.       На красный цвет — тоже.

***

      Последние тренировки в этом году проходят довольно расслабленно, но все-таки проходят в определенном режиме — хоть чемпионат России и закончился, сезон еще продолжается, и даже не смотря на грядущие праздники сильно расхолаживаться нельзя. Зачеты остаются позади, и Петя появляется на катке в более вменяемое время — встречает чаще и одиночников, и парников. Успевает впечатлиться каскадами, которые подросший почти что до его собственных габаритов Коля Угожаев шарашит на весь каток — а ведь в следующем сезоне ему выходить во взрослые, и он вполне им всем может задать жару практически сходу, примерно как Владик в этом сезоне. Надев чехлы, он выходит из калитки, и почти что сразу становится невольным свидетелем какой-то перебранки между Сашей и Настей — она ему что-то выговаривает, он хоть и закатывает глаза, но не особо возражает ей.       — … Я серьезно, Саш, попробуешь увлечься спиртным на каникулах — я тебя закатаю прямо под наш тренировочный лед. Не дай Бог ты еще раз такое выкинешь, как после коротких на России.       Петя, не в силах сдержать любопытство, прислушивается — что там мог он выкинуть такое? Ну кроме того перфоманса в раздевалке, конечно.        — Да это случайность, Настюш. Ну распсиховался, больше не повторится.       — Смотри мне! Случайность у него. — сердито шипит Мишина, и вдруг добавляет то, от чего Петя почти что вздрагивает. —Да если бы не Алина тогда, ты бы мог вообще так вляпаться, блин!       — Настя-я-я… Ну не добивай.       Она тянется, отвешивая ему легкий подзатыльник, на что Галлямов только усмехается и утаскивает ее в коридор. Петя же безмолвной тенью следует за ними, будто прибитый, сам не понимая, почему. Он не сворачивает вслед за Сашей к мужским раздевалкам, а догоняет Настю, от чего она нервно оборачивается, услышав его шаги.       — Насть, надо поговорить, — быстро выпаливает он.       Настя удивленно приподнимает брови — кажется, слишком резко он начал.       — Что случилось?       — Я сейчас слышал ваш разговор. Что у вас случилось во время национальных? И причем здесь Загитова? Что за помощь?       — Петь, ну ты, конечно… — она озирается по сторонам, но в пустынном коридоре нет никого. — Тише, во-первых. Во-вторых, ну да, помогла она. Можно сказать, спасла нас. Но больше я ничего не могу рассказать.       — Насть, это очень важно, — он взволнованно ерошит волосы, чувствуя, что подбирается к разгадке того, что его мучает уже несколько дней. — Я никому не скажу ничего, обещаю. Просто расскажи, что случилось, и причем здесь Алина.        — Петь, это не просто секрет, это наших карьер может касаться… — опускает глаза Настя, заламывая пальцы.       Петя ждёт мгновение. А потом выдает довольно безжалостно:       — Он сказал в раздевалке, что они с ней переспали. Ну типо тогда, как раз, после коротких.       — Чего??? — от удивления Настин голос подскакивает на несколько тонов вверх. Кажется, она никак не ждала, что он выдаст нечто такое.        — Как ты понимаешь, это не только я слышал — там половина мужской сборной была, — продолжает впиваться в нее Петя.       Настя садится на корточки, как то обессиленно обнимает колени и тяжело вздыхает. Петя опускается с ней рядом.       — Пиздец ебаный, ну что с ним творится… Он может, конечно, вычудить, но что бы вот такое сказануть…       — То есть это не правда?       — Нет, конечно!        — А что тогда?       — Господи… — Настя трет лицо, видимо, собираясь с мыслями. — Он приперся к ней пьяный, я не знаю, в какой именно момент он успел так напиться. Или она его нашла таким, и припрятала, я уже не помню. Я сама его не могла найти пол вечера, звонила — а тут его телефон взяла Алина. Я охуела, прибежала к ней. А там везде по этажам журналисты, даже вроде из федры кто-то был. Мы и не потащили его наверх, у него еще начался пьяный псих этот. Алина сказала, чтобы мы у нее оставались, чтобы не спалиться — так по итогу мы с ним полночи возились, чтобы он быстрее уснул, и чтобы не накрыло его так утром. Прогон-то никто бы не отменил. Она рассказала еще, что он все звал ее на свидание, но она отказалась… Может, это его взбесило? Мы с ней и не спали особо, разумеется, она потом вроде уснула, когда мы рано утром по тихому ушли.       Пете всерьез кажется, что каждое предложение Настиной тирады бьет его по башке. С размаху так, с чувством.       — Пиздец просто… — шумно выдыхает он, утыкаясь головой в колени. Прокручивает воспоминания, сопоставляет их с Настиными словами. — А он там про ее татуировку заливал, что видел.       — Татуировку? — хмурится она, и вдруг ее взгляд проясняется. — А. Да Боже, так и я ее видела — мы вообще намочили одежду из-за него, пока приводили его в чувства. Он же здоровый лось, еле удержали. Вот и переодевались потом. Она мне свои шмотки теплые дала потом даже, — Настя вдруг резко вскакивает на ноги и почти что топает коньками в пластиковых чехлах. — Ну Сашка, вот скотина, еб твою мать, ну я ему устрою!        — Чего вы никого из парней не позвали…? Помогли бы вам, — тихо говорит ей он уже почти что в спину.       Настя, очевидно, передумала идти переодеваться. Она меняет направление своего пути, видимо, планируя спустить всех собак на Галлямова прямо сейчас.       — Да ну вас, парней, толку-то от вас, — коротко отмахивается она, и вдруг оборачивается на него, виновато сверкнув голубыми глазами. — Ой, Петь, ну ты на себя не бери. Это я так, к слову.       Петя понимает, что «взять на себя» такое ее суждение ему в данном случае будет очень даже справедливо.       Он устало откидывает взмокшие волосы со лба — хочется малодушно всхлипнуть. Какой же он сказочный идиот — он ведь и слова ей не дал сказать, оглушенный своей ревностью и обидой. А она не заслужила ни одного такого упрека. И чем он оказался лучше Галлямова? Вывалил всю грязь сразу на нее, даже не попытавшись разобраться в моменте — права была она, что он повел себя как мальчишка, а не как мужчина. Ее разочарованный потрясенный взгляд и ее слезы, которые она не смогла сдержать, в воспоминаниях приобретают теперь совсем иные оттенки — и Пете хочется сползти по стене, сдирая с себя кожу от досады. А она ведь искала его, заглядывала ему в лицо с нежностью, с трепетом — как восторженно блестели ее глаза. Он помнил, как она прижалась к нему после тренировки, перед тем, как он зашел в ту злополучную раздевалку — доверительно. Шептала, что ждёт не дождется, чтобы остаться с ним наедине, коротко уткнулась носом в ключицу, от чего он смутился — переживал, что слишком потный. А потом все лопнуло, как мыльный пузырь, и его понесло, понесло, понесло… И эта их перепалка дурацкая уже после вечера, он переживал за нее, но так по-дурацки получилось, что обидел еще больше. И теперь, как это все разгрести, спрашивается?        Вопросов остается много, а вот вразумительные решения не спешат приходить в его какую-то уже и не очень светлую головушку.        Петя рассеянно вертит телефон в руке, четко понимая лишь одно — терять Алину ему не хочется совершенно, одна только мысль о том, что он все то теплое между ними так бездарно спустил, приводит его в ужас. Он привык бороться за удачные тренировки, за элементы, за прокаты, за оценки, за зачеты… за девушку же — совсем нет, но теперь, очевидно, пришло то время.       Эта мысль неожиданно бодрит, и он вскакивает, вдруг понимая, что ему нужно сделать.