Китайский сленг vs татарский вайб

я тебя обожгу,

но я всё же прижмусь

своим жарким плечом

к белым снежным губам,

и уже никогда,

никогда не увижу (с)

      — Хватит уже трескать, — из задумчивого состояния Алину выводит резкий восклик сестры, которая, к тому же, вытягивает у нее из рук длинную круглую упаковку чипсов. — Что с тобой? Еще две недели назад ты бегала и вопила, что тебе надо слить воду к шоу, а сейчас какой день уже почти лежишь и лопаешь чипсы! Солёные!       Алина машинально облизывает пальцы — чипсы с паприкой, действительно, её любимые, и последний раз она позволяла себе такое, по ощущениям, где-то в другой жизни. А Сабина выросла уже как-то слишком быстро. Вот уже отчитывает её, хотя ещё совсем недавно ходила за ней хвостиком и хотела быть во всём, как старшая сестра. Алину искренне радовало, что их связь с годами не ослабла — хоть она и совсем недавно переехала из большого дома, где они жили всей семьёй в съёмную квартиру, Сабина частенько оставалась у неё. Иногда даже слишком частенько. Но как можно было отказать любимой сестре?       Сегодня, правда, Сабина собирается вернуться домой — но вот уже битый час перерывает её гардеробную, потому что ей нужно «особенное платье» ведь «там будет он», «ну ты же понимаешь». Алина и понимала, и не очень, но всё-таки была рада, что у её сестры нормальная жизнь со всеми подростковыми горестями и радостями. Потому что из своих четырнадцати она больше помнила забитые вусмерть ноги, синяки на бёдрах и бесконечный день сурка, состоящий в основном из тренировок и прочей подготовки к соревнованиям, чем хоть какие-то влюблённости и прочие переживания.       — Ну нет, Сабин, это перебор, — констатирует она, разглядывая слишком открытое платье для девочки-подростка. — Мало того, что папа нам задаст, ну, точнее, мне, разумеется, так ещё и ты насмешишь всех.       — Эх, у Дженни был похожий образ как-то… — мечтательно вздыхает Сабина, подставляя к своим ногам мудрёные сапоги на шпильке. — А можно я ещё парфюмку возьму? Ну, ту, которая на тебе в последнее время?       — Дженни твоя… старше меня, ничё так? — поднимает бровь Алина и добавляет уже другим тоном. — Давай другую, Сабин… ну какой Опиум тебе на ваш утренник? Еще и винтажный! Чтобы тебя изолировали от всех?       — Сначала он пахнет кока-колой вообще, там потом уже церковь вылазит, — Сабина самозабвенно копается на её туалетном столике, перебирая заветные флакончики. Парфюмерия была Алининой слабостью, и за последний год лет её коллекция существенно разрослась. Люкс, ниша, винтаж — нравилось много чего, предпочтение она отдавала восточным и древесным ароматам. Сабина выуживает, как назло, одно из самых тяжелых для её возраста — открывает заветный золотисто-желтый Ивсенлорановский флакончик, самозабвенно напшикиваясь. — Да пофиг, кто сдох — тот лох. Главное, что мне нравится. И когда уже мне будет восемнадцать?       — Знаток церкви, тоже мне, ты была там когда-нибудь вообще? Его же чуть-чуть совсем надо! — фыркает Алина, невольно вспоминая того, с кем эта церковь у неё, девочки, выросшей в мусульманский семье и довольно далёкой от всего этого, в первую очередь ассоциировалась.       Комнату быстро наполняет приятный, пусть и душноватый аромат — тонкие цитрусовые нотки сплетаются с пачули и миррой, уходят в дымность, ладан и ещё во что-то бальзамное, восковое.       Красиво, благородно и расслабляюще.       Ему бы подошло.       — На экскурсии с классом, — пожимает плечами Сабина, влезая уже в новое платье — сидит, кстати, хорошо, и фасон приемлемый, а небольшие оборки на рукавах добавляют трогательности её юной фигурке. — Нет, ну наши благовония тоже похоже пахнут, кстати, но всё равно, не так.       — Это бери, хорошее, — утвердительно говорит Алина, пока сестра запрыгивает в туфли на небольшом каблуке, довольно крутясь перед зеркалом. — И сумочку возьми ту, серебристую. А вообще, не торопись взрослеть, Сабин.       — Ну по кайфу вроде, спасибки, — восторженно целует её в щеку Сабина, и Алина чувствует, как она тает — много ли нужно для счастья?       Хотя бы когда близкие счастливы.       — А прикинь, если он даже не обратит внимание? —на восторженное лицо девочки вдруг набегают тучи. — А вообще, мальчики только в четырнадцать лет такие идиоты, или потом тоже?       Алина нервно смеётся — сестра даже и не подозревает, насколько она попала в точку.       — Потом тоже, милая, — она поправляет ей растрепавшуюся челку. — В двадцать один год бывают ещё хуже, если честно. Так что расслабься, и помни, что выглядеть красиво нужно в первую очередь для себя — чтобы чувствовать себя уверенно.       Сабина пожимает плечами, и Алина строит ей рожицу через плечо в зеркале, припоминая их общую старую шутку — обе заливисто смеются.

***

      Алина сначала весьма скептически относится к небольшому свёртку из крафтовой бумаги, который ей передаёт курьер — откровенно говоря, вникать в посыл непритязательного на первый взгляд букета нет ни сил, не желания. Подарки, конечно, всегда вызывают внутри приятное чувство, но за столько лет цветы стали для неё настоящей обыденностью, и при всём желании, удивляться им уже не получалось.       Однако, когда она разворачивает упаковку, то всё же испытывает это почти уже забытое чувство восторга — необычные белые соцветия на хрупких стеблях по-настоящему удивляют. Ей не дарили таких цветов — даже если постараться, не сможет она вспомнить хотя бы что-то подобное, и чтобы узнать название, ей приходится лезть в интернет.       Анемоны.       Даже звучит красиво и загадочно — и не вспомнишь такое ведь в обычной повседневной жизни.       Алина бережно ставит их в вазу, с трепетом трогает кончиками пальцев звеняще-белые, будто хрустящие лепестки, потом тёмную, почти драматично-чёрную серединку. Этот контраст привлекает внимание.       Угадывать отправителя не приходится, ведь сами цветы оказываются почти иронично похожими на него — завораживающе-притягательные в своей красивой неоднозначности. К тому же, и адрес он её знает — как-то обменивались доставками друг для друга, шутки ради, на расстоянии. Да и из всего неприлично-пафосного разнообразия в доставках Москвы выбрать для нее весенние хрупкие цветы в декабре — очень в его стиле.       Почти неуместная нежность возрождающейся природы у неё в квартире посреди снега и холода за окном — прямо как и они с ним в жизнях друг друга, если честно.       Алина делает несколько фотографий — такие цветы не живут долго, но хочется продлить воспоминания хотя бы так.       Жаль, что они с ним не дотянули до весны.       В какой-то момент ей начинало казаться, что там, в конце соревновательного сезона, их задушенной недолюбви стало бы полегче.       Но увы.       Чуть позже она находит выпавшую из букета маленькую открытку — но там ни подписи, ни пожелания, лишь странный набор цифр, который сходу кажется случайностью. Может, ошиблись продавцы, и это просто какой-нибудь оставшийся с момента сборки букета номер заказа? Но Алина почему-то всё равно пристально смотрит на комбинацию чисел.       987       53770       Сабина замечает повышенный интерес сестры к букету, и не может пройти мимо. К тому же, Алина не оставляет его привычным образом в гостиной, а почти что ревниво тащит к себе в спальню и водружает на прикроватную тумбу, подбирая свечку, подходящую по цвету к композиции.       — Говоришь, не знаешь, кто прислал? — она хоть и не удерживается от подколов, но всё же украдкой любуется необычными цветами. — И что же, записки даже не было?       — Ну хватит уже их трепать, Сабин, тебе пять лет, что ли? Не проживут ведь так и пары дней, — притворно хмурится Алина, одергивая младшую. — Записка есть, но там подписи нет, какие-то цифры только. Может, номер заказа случайно попал, или артикул какой-нибудь.       — Но зачем писать номер заказа на фирменной открытке? — приподнимает бровь Сабина, и Алина лишь ухмыляется её такой интонации. — Покажи? Ну Алин. Дай посмотрю?       — Ой, на. Не отвяжешься же.       — Не отвяжусь, мне интересно ведь, — сестра с улыбкой забирает у неё разноцветную картонку, раскрывая её. — Не припомню, чтобы ты так радовалась цветам, тебе и так их корзинами дарят. А тут букетик всего лишь. Значит, это кто-то важный.       — Ты ничего не понимаешь, — возражает ей Алина. — Подарить корзину роз — это не сложно, а вот выбрать какую-то такую необычную красоту… это надо заморочиться.       — Любишь замороченных, получается?       — … Сабина!       — Ладно, ладно, только не гунди, — отмахивается от неё сестра, всё ещё пялясь в открытку, и вдруг меняется в лице. — Ой!       — Что случилось?       — Кажется, я поняла!       — И что ты поняла?       — Я в дораме видела. Точнее… ну это типо как дорама, только китайская, понимаешь. Сериал такой, — поясняет Сабина с самым загадочным видом, и Алина рассматривает её с тихим любопытством, приподняв брови. — Надо кое-что проверить.       Она быстро что-то набирает в телефоне, потом листает пальцем экран, и вдруг расплывается в совершенно заговорщической улыбке. Вот теперь Алине становится по-настоящему интересно.       — Ну что ты там нашла? — нетерпеливо спрашивает она.       — Первая строчка — это «прости меня»…       — Чего???       — Вот, смотри, это коды, которые в китайском сленге используются в переписках, тут есть целые фразы…ну там, стандартные, в основном для выражения чувств и всего такого. Вот например «я люблю тебя» это 520, а твой отправитель написал тебе «прости меня» и… «хочу поцеловать тебя», если верить этой табличке.       Алина берёт у сестры телефон, и убеждается в этом сама — да, напротив цифровых комбинаций вполне себе конкретные фразы. Сомнения не особо одолевают её, ведь такая выходка очень в его духе — цифры, коды, немногословность и лаконичность.       Словно нашёл обходной путь своим пытливым умом, чтобы признаться в чём-то личном, не переходя при этом те границы, которые они так резко прочертили.              Алина не может сдержать приятное волнение и трепет внутри — даже щёки заливает краска.       — О-о, кажется, тяжёлый случай, — тянет Сабина, видя состояние сестры. — Так и кто он? Вообще, необычно, конечно.       — Никто, так, просто, — уклоняется от ответа Алина, потому что, ну что она скажет своей маленькой сестре? Парень, в которого ей нельзя влюбляться, потому что у них нет будущего, но в которого она уже успела втрескаться? — А ты откуда у меня такая сообразительная? Получается, зря я ругалась, что ты не отлипаешь от сериалов по ночам?       — Получается, зря. А то так бы и прошляпила такого своего замороченного поклонника, — противно хихикает сестра, но Алина видит, что ей приятно, что она помогла ей. Она рассеянно треплет её по светлой выкрашенной чёлке, от чего Сабина довольно жмурится, однако мысли её уже уносят далеко.       К нему.       «Прости меня»       Алина не может всерьёз обижаться долго, такой уж она человек — вспышка злости прошла, осталось лишь сожаление о том, что так и не смогли они внятно поговорить после национальных. А так, её стало настораживать то, что слишком уж много чувств примешалось, и контроль над ними ослабевал — ещё чуть-чуть, и точно бы поцапались при всей сборной, и так потом мальчики приставали к ней с вопросами в стиле « а с каких это пор ты общаешься с Гуменником». Алина тогда выбрала тактику, которая обычно не подводила — хлопала ресницами, смеялась и делала вид, что вообще не понимает, о чём они — а общаться она может одинаково со всеми, ведь интервью у всей сборной берет, все дела. Ну а Петя оказался прав в своем остром предположении — может быть она и не слишком отдавала себе в этом отчёт, но ей действительно хотелось привлечь его внимание, вызвать ревность. Правда, достигнутый результат не принёс ожидаемого чувства удовлетворения — а только сильнее выбесил, если честно, потому что он не торопился падать к её ногам, или что там она успела нафантазировать себе.        Ну, образно, конечно.       Когда эмоции поутихли, она поняла, что его присутствия в жизни ей мучительно не хватает — даже простого общения в переписках. А осознание того, что до следующей возможной встречи, и не важно уже, как там она пройдёт, почти целый месяц — сильно било по нервам.       Поэтому так изводить саму себя ей надоело, и «расстаться» с ним окончательно ей казалось самым правильным вариантом из всех возможных — поставить завершающую точку, так сказать.        Она ведь привыкла уходить сразу — рвать, пока не стало совсем больно, душить чувства в зачатке, не оглядываться и не жалеть о прошлом. Но здесь было тяжело, потому что её мысли при любой удобной возможности возвращались в те моменты, когда они были вместе — и не только к сексу. С Петей было хорошо, интересно и весело. С Петей ей можно было быть собой — не бояться ошибиться, не бояться громко смеяться, не бояться задавать разные вопросы на любые темы, выглядеть как-то не так — и это её цепляло так, как не цепляло ничего давно.       Никто, точнее.       Никто — давно.       На эмоциях Алина совершенно по-глупому его заблокировала везде, ещё когда они ехали с вечеринки в такси — не вытерпела больше нескольких дней, правда, но, видимо, момент был упущен, и ей оставалось лишь нетерпеливо перелистывать их старый диалог. Петя не писал и звонил после, и она вполне себе могла понять, почему — пытался, скорее всего, но наткнувшись на глухую стену, не стал биться в неё лбом. Это логично, да и к тому же он был иногда даже слишком гордым, хотя и отрицал подобное — этого тоже у него было не отнять.       Поэтому букет этот — словно катализатор, и хоть ей до дрожи в коленках приятно его получить, порыв «решить все скорее» тоже усиливается. Голос здравого смысла внутри твердит «беги», «спасайся» и «рви, пока не стало слишком больно».       Это искренне ей кажется самым верным выходом из положения.       Алина прижимает анемону к губам, чувствуя одновременно нежность, трепет, горечь, боль и, как ни странно, благодарность. О да, жизнь научила быть её благодарной, и она понимала, что даже возможность испытать сильные чувства — это уже благо, даже целый дар.       Благо дарю.       Но отправить сообщение она так и не решается.       Ближе к вечеру, уже после отъезда Сабины, Алина неторопливо разбирает раскиданные ими вещи. Решает попутно, что раз уж такая пьянка, то остальную гардеробную тоже надо прибрать, а то все руки не доходит. По итогу, гора неразобранных вещей приобретает какие-то поистине пугающие масштабы — а настроение из королевы уборки быстро сменяется на вечер воспоминаний с сентиментальной ностальгией по разным мероприятиям, поездкам, фотосессиям, рассылкам брендов и прочим радостям её довольно-таки медийной жизни. Алина только ухмыляется сама с собой — когда-нибудь она уберётся, это точно, а сейчас… О, погодите-ка, а теперь эта юбка Дизель сидит на ней просто идеально — как классно будет выглядеть с новыми сапожками…       Из мечтательных представлений её выдирает звонок на личный телефон из другой комнаты — под вежливое недоумение Масару, лавируя между раскиданными шмотками, Алина бежит прямо на шпильках с громким стуком по паркету, комично согнув ноги в коленках и сама посмеиваясь над нелепостью ситуацию — плотная юбка еще и не даёт сделать нормальные шаги. Комедийный сериал про блондинку, не иначе, даром, что волосы она так и не перекрасила обратно в родной цвет. Номер незнакомый — Алина отвечает без задней мысли, попутно откидывая зацепившееся на шпильку кружевное нечто.       — Да, алло?       От голоса на другом конце телефона у неё внутри будто что-то переворачивается.       Гуменник! Охереть просто.       — Да, я дома… — как-то тихо выдавливает из себя она, а дальше разговор происходит будто в тумане — Гуменник приехал в Москву. К ней. Торчит в кофейне в соседнем доме в её жилом комплексе. Хочет поговорить. С ней.       На вопрос о том, сколько ей нужно времени, она сообщает, что полчаса, потому что воображение рисует ей уже почти что загибающегося от переохлаждения парня — её жалость когда-нибудь её погубит, это точно.       Отложив телефон в сторону, Алина критическим взглядом окидывает свою квартиру и себя в большом зеркале в коридоре — ни единого цензурного слова не возникает в её сейчас очень растрепанной голове.       — Это просто пиздец, Масару, — скидывая каблуки и на ходу выскальзывая из красивой, но совершенно не носибельной юбки, объявляет Алина оживившейся вместе со своей хозяйкой собаке. — А мама ведь говорила, чтобы я убиралась и поддерживала порядок, а то ко мне придет мальчик, и увидит, что я засранка… а я ей не верила.       Но вопреки всему, внутри разливается просто какое-то невменяемое предвкушение — увидеть его ей хочется почти что до дрожи.       Безызбежно пиздец, если честно.

**********************************

кто же ты мне — сестричка?

кто ты мне? я не знаю

кто же ты — моя птичка?

я с тобой улетаю (с)

      Если бы Пете сказал кто-нибудь несколько месяцев назад, что он сорвётся прямо во время своей подготовки к экзаменам и во время все ещё активных тренировок в Москву ради девушки, он бы покрутил пальцем у виска. Но жизнь вносила свои коррективы, и вот уже почти три часа он пытается унять волнение, по привычке топя свои чувства и ожидание во время дороги в музыке. Позади остался ветреный и уже такой новогодний родной Петербург, куча дел, которые привычно хотелось завершить до 31 декабря, и собственные нелепые оправдания и перед семьей, и перед тренерами. Еле как он успел купить всем подарки — и то, спасибо Владу, вытащил его буквально за шиворот в торговый центр, потому что в свободное от тренировок время Петя то был весь в своих гиковских домашках и кодах, то строил грандиозные планы по части того, как ему добраться до Загитовой.       Про неё, конечно, тоже заходил разговор — Петя, скрепя сердце, таки выложил часть личного. Чувствуя себя, при этом, если честно, клиническим идиотом, потому что вслух это звучало даже хуже, чем ему казалось: да, что-то между ними было. Нет, не встречались. Нет, не планируют. Да, виноват перед ней. Да, нравится ему. Нет, не.. как ты себе это представляешь? Я и Загитова — что? Ходим за ручку, и она посылает мне поцелуйчики в трансляциях? А потом дружно съезжаем кукухой от того, что происходит в публичном поле? Ну вот то-то и оно. Да, поэтому не вариант. Вот и я хер знает, что делать. Но да, хочу приехать. Нужна потому что.       Она нужна мне.       И поэтому Петя адекватными и не очень путями выясняет, когда именно и где она тренируется перед новогодними шоу, подгадывая день и время, находит старый телефон и ставит новую симку, потому что она его везде заблокировала, думает, чем и где займёт себя, пока будет её ждать… Короче, стратегия разрабатывается сама собой. Петя даже впервые в жизни заказывает цветы с курьером, вымотавшись от несложного на первый взгляд выбора так, как не уставал давно. От мук выбора подарка на Новый год, к счастью, Петю избавляет девушка Влада, Илона — она в целом тогда пришла на помощь к ним, совершенно измученным адовым предновогодним шоппингом. Выслушав пожелания, она спасла не только своего Владика, но и Петю — с подарками для мамы и сестры особенно.       — Мне нужно купить подарок ещё для кое-кого, но это самое сложное, — вздыхает он, уже обвешенный пакетами, попутно толкая локтем слишком уж распоясавшегося Влада, который мигом понимает, кого Петя имеет в виду, и от простых шуток переходит уже к каким-то невменяемым пантомимам. — Господи, можно я его стукну? Спасибо.       — Для девушки, да? Да нужно даже,— Илона, лукаво сверкнув выразительными голубыми глазами, берёт под руку своего парня, и Петю забавляет, как меняется её взгляд от участливого по отношению к нему на нечто «угомонисьбляуже» по отношению к Владу.       — Да… — обречённо выдыхает Петя. — Но она такая, типо… модница, и у неё всего много, понимаешь. А я ещё и накосячил, и поэтому вообще в душе не е…короче, не знаю.       — Ты забыл сказать ещё, что у неё дохера денег, — весело напоминает ему Влад.       — Ну да, так вот ещё — у нее дохера денег.       — Заинтриговал ты, Петь, конечно… — улыбается Илона, и немного подумав, выдаёт. —Банально, конечно, но если ты ей нужен, то ей нужно твоё внимание, в первую очередь. Но надо быть реалистом, всё же… На что-то супер люксовое вы ещё не заработали, но думаю, будет прикольно, если выберешь ей что-нибудь винтажное или авторское — с последним, к счастью, у нас проблем нет. Украшения любит, говоришь?       В результате в Петином рюкзаке болтается очень красиво оформленная коробочка — он даже и не знал, что так можно, серьёзно. Внутри — серьги, при взгляде на которые он как-то сразу вспомнил ее — достаточно броские, с шипами, но между — россыпь маленьких нежных камней. Вроде и с последними нарядами перекликается. Илона одобрила, да и тот-еще-модник Влад тоже. Зря что ли в тиктоке сидит? Должен же знать, чем там дышат современные крутые девчонки.       Ушли они тогда с Владом, выложив кругленькую сумму — Илоне очень понравился там один браслет, и запоздало он понимал, что можно было бы за эти деньги купить что-то золотое, но что поделать, мода штука бессердечная.       Эти воспоминания греют Петю, пока он греется в кофейне рядом с загитовским домом, не решаясь ей позвонить. Успевает и прокрутить в голове множество вариантов сцен, и позалипать в ноуте — но учеба не идет, участившийся пульс бьет по мозгам, и он еле сдерживает дрожь в голосе, когда всё-таки дозванивается до неё.       Алина зовёт его к себе — ожидаемо не хочет светиться, наверное, но он считывает это как хороший знак. Когда наступает нужное время, и он подходит уже к входной двери, у него почти что дрожат руки.       Когда она распахивает дверь, ему будто больно смотреть на неё, потому что света в её квартире оказывается как-то слишком много для декабря.       Его вдруг неожиданно встречает громкий собачий лай. Ну, конечно. Он и забыл, что у Алины есть собака — да ещё какая. Как-то недобро подвывая, к ним царственно выплывает большая акита-ину, всем своим видом показывая — тебя, брат, тут не ждали.       — Масару, фу! Нельзя! — резко командует Алина, и Петя тоже как-то автоматически одёргивается на её такой тон и тут же ловит себя на этом, ухмыляясь. Понятно теперь, откуда в ней иногда берутся авторитарные замашки. Масару же, поворчав, стихает, но всё ещё фыркает довольно настороженно.       — Да, да, ты моя охранница… — Алина отходит к ней, чуть треплет по крутым пушистым бокам. — Но это свои, понимаешь. Он тоже свой. Иди сюда, — командует уже ему, и Петя не сразу реагирует, пораженный этим её неожиданным «свой». Алина, видимо, трактует его замешательство по-другому, чуть приподнимает уголки губ. — Не бойся, просто дай ей себя обнюхать. Надо познакомиться.       Петя чуть закатывает глаза, но улыбается — с большими собаками он имел дела, пусть и не с такими высокородными, но всё же. Короче, собак он точно не боится, даже когда они очень громко гавкают.       — Здравствуй, достояние японской нации, — он чуть наклоняется и протягивает ей ладони, но не тычет ими в морду, а показывает деликатно, на расстоянии — Масару нюхает, пока её обнимает Алина. — Как поживаешь в Москве? Суетно, говоришь? Скучаешь по родной префектуре?       Масару фыркает, но хвостом пару раз лениво виляет. Пронесло, кажется. Алина тоже выглядит вполне себе удовлетворённой.       — Масару, всё, иди на место, — показывает ей направление рукой, и собака, выждав паузу, удаляется, цокая когтями по полу.       — Ну привет, — низко выдает он, наконец-то, уже ей.       Привыкшими глазами мельком оглядывает квартиру — красивый современный светлый ремонт, — Пете, правда, такое кажется немного не живым и слишком уж выхолощенным, но молодой стильной девушке, конечно же, подходит. Тем более, её не до конца разобранные личные вещи и кое-какие подарки от фанатов разбавляют эту стерильность.       Как и сама Алина — простая одежда, чуть влажные волосы — после душа, наверное. Домашняя, милая, с нежным румянцем на ненакрашенном лице.       Его самое любимое, если быть честным.       — Ну, привет, — вторит она ему, забирая куртку, и он не может прочитать её выражение лица. — Пойдём, я налью чай. Ты, конечно, умеешь удивлять.       Проходит за ней в просторную гостиную, совмещённую с кухней. Последние лучи солнца высвечивают красивую мебель, стол, золотят Алинины волосы и кожу.       Расписной фарфоровый сервиз, сухофрукты и орехи, нарезанный лимон, молоко — от этого веет теплом в почти что инстаграмной квартире, а то, как высоко и изящно Алина наливает ему в широкую низкую чашку горячий ароматный чай — завораживает.       — Красиво, — тихо выдаёт Петя.       — Аби учила, и наказывала её не посрамить, если что, — весело отвечает Алина. — Налить молока?       Петя не привык так пить, но соглашается.       Получается вкуснее, чем он думал. Что же, Алинина бабушка вполне себе может быть ею довольна.       — Алин, прости меня, — резко выдает он, не привыкший оттягивать момент. — Я, действительно, поступил как малолетка — очень жалею. Я не могу перестать ревновать тебя, но я больше не буду вываливать всё это вот так… ужасно.       Её руки вздрагивают, и крышка, которая была у неё в руках, с тихим звоном ударяется о кромку заварочного чайника.       — Я поняла, — тихо говорит она, чуть отводя взгляд. — Да и не обижаюсь больше.       Отвечает, кажется, искренне — без жеманства или кокетства, и Петя чувствует, как железный обруч, что сдавливал грудь последнее время, постепенно расслабляется.       — Правда?       Алина поднимает на него глаза — смотрит мягко и тепло, пусть и не без настороженности:       — Правда.       — Я всё понял, да почти сразу, если честно, — воодушевленный тем, что все будто оказывается проще, чем он успел себе надумать, он продолжает. — Я вспылил, и… я научусь, правда.       — Петь, я… ты хороший, я это знаю, — она отвечает как-то уклончиво, встаёт из-за стола, находит опору у кухонного гарнитура.       Он не выдерживает — подходит к ней, вовлекая в почти что невесомые объятья, и хоть то, что она нервно дёргается, его настораживает, он решает говорить до конца обо всём том, что болело у него:       — Я буду мужчиной, а не мальчиком — я хочу, чтобы тебе было… спокойно со мной, а не нервно.       — Петь, прошу, давай больше не будем, особенно вот это вот — про мужчину со мной, и всё такое… — её голос звучит как-то странно, почти что жалобно, и она опять отворачивается, словно избегая его взгляда. До Пети, наконец-то, начинает доходить, почему она так легко отмахнулась от его извинений.       А надо ли ей это было вообще? Может, она всё уже решила?       — В каком смысле? — сдавленно спрашивает он, чувствуя, как внутренности опять сковывает что-то холодное.       — Больше — нет.       — Что — нет?       — Никаких больше наших с тобой отношений в кавычках, — поясняет она, возвращая ему взгляд, то и дело опуская зрачки на его губы. Он вдруг видит это так же явно, как и её очевидное волнение. — Ты же видишь, насколько они не состоятельны.       Водит при этом задумчиво пальцем по его груди — говорит, кажется, серьёзно, но Пете не хочется верить ни единому слову, потому что язык её тела совсем не соотносится с тем, что срывается с её губ.       Он немного успокаивается и решает подыграть — притягивает её к себе опять, но осторожно. Алина не особо пытается отстраниться — это его приободряет.       — Как может быть не состоятельным то, чего нет? — тихо говорит он ей, наклоняясь, от чего её скулы вспыхивают нежным румянцем. — А если чего-то не существует и это что-то не начиналось, то как это можно закончить? Ведь никаких отношений у нас нет, у нас с тобой только секс по дружбе. Так ведь? Мы ведь об этом с тобой договаривались? Друзья же ведь тоже ссорятся… но, кажется, мы уже помирились?       — Ты просто ужасен, — вздыхает она после короткой паузы, приоткрывая губы. Мысленно Петя уже проводит кончиком языка по ним — но тормозит себя, чтобы не спугнуть её раньше времени. Алина предупреждающе кладет ему ладони на грудь — а он даже тихонько злится на себя за то, что его сердце бьётся так несдержанно. Продолжает она тихо-тихо, но он, как назло, отчётливо слышит каждое слово. — Тогда никакого больше секса по дружбе. Кажется, ты не умеешь так дружить — вон что устроил. И я это серьезно — хватит, доприкалывались уже. Давай не будем усугублять?       Её замечание он считает справедливым лишь отчасти, но привыкший до последнего доказывать свою правоту Петя решает не лезть в бутылку — не сейчас, не время. Им обоим надо немного сбавить градус и опять расслабиться рядом друг с другом.       — Тогда и чем мы с тобой займёмся? — вкрадчиво спрашивает он, понижая свой голос до той интонации, какой, по идее, стоило бы шептать любимой девушке ласковые слова. — Моя подруга. Я могу подождать ещё немного и удалиться под сень струй, как раз спадёт час пик. А пока, ну… выберу себе отельчик.       — Пфф, он спадёт только под ночь, и то не факт. Сейчас ведь все перед Новым годом сошли с ума, — Алина фыркает как-то слишком резко и выскальзывает из его объятий, извернувшись, как кошка, которая не хочет, чтобы её гладили. — Я не собираюсь гнать тебя на мороз — можешь вполне себе расположиться в комнате на новом диване. Полотенце, зубная щетка, что там еще в отельчиках дают? Организую, так уж и быть. Почти что «всё включено».       Говорит, кажется, серьёзно — потому что тут же идет к зонам хранения и достаёт стопку нового постельного белья, и деловито пододвигает барный стул, чтобы достать повыше, продолжая искать что-то еще.       — Звучит неплохо, спасибо. Но я хочу есть, — поднимает бровь Петя.       — С чем я тебя и поздравляю, — не оборачиваясь, невозмутимо отвечает она и продолжает копаться в шкафах. — Я не ем по вечерам… да и вообще дома почти не ем. Ну, есть вот то что на столе — мёд, орехи.       — Мда, сервис конечно на троечку, — ухмыляется Петя, не переставая скользить взглядом по её фигуре — домашний лонгслив задрался, пока она там что-то достаёт сверху, и лосины второй кожей отлично обтягивают красивые ягодицы. — Мне надо подумать, оставаться в таком злачном месте или нет.       Алина запускает в него большим полотенцем, которое он ловит со смешками. В нос сразу бьёт приятный запах кондиционера для белья, который у Загитовой тоже был какой-то необычный — сразу вспоминался отдых в отелях и дорогие бутики, где всегда пахло по-особенному. Петя, конечно, подкалывает её — не так силен его голод, куда охотнее он бы стянул с нее шмотки, и вцепился зубами не в сочный стейк, а прямо в её славный зад.       Совсем не скромно — до ее заливистого от смущения смеха, ругательств и следов на нежной коже.       Так сильно он соскучился по ней.       Но приложение доставки всё же открывает, заходит в её любимый ресторан, запоздало удивляясь тому, что он знает такую информацию про неё, ровно как и про её любимые блюда оттуда. Быстро формирует заказ, набирает разных закусок — она, конечно, может заливать что угодно про то, что она не голодна, но к разнообразию она обычно не остается равнодушной, а ему будет спокойнее, если съест хотя бы по кусочку от разных блюд. Потому что её диеты его уже напрягают — он понял, что Алина может заиграться на раз-два, хоть она и завершила уже карьеру.       — Ну ладно, я тогда закажу себе мясо, ещё возьму креветки, ну, те самые, про которые ты говорила… хм, а что ещё? Тар-тар из гребешка с манго? Салат с хрустящими баклажанами? Ой, и сорбет из ягод они тоже привозят — и там так мало калорий.       Алина оборачивается на перечисление её самых любимых блюд с лицом почти что как в меме — Петя, наконец, перестает сдерживаться и смеётся уже в голос.       Привозят довольно быстро по меркам столицы — и даже несмотря на все отягчающие обстоятельства в виде погодных условий и пробок. Петя успевает сходить в душ, где от души впечатляется количеству косметики и теперь благоухает чем-то сладким, потому что как бы он не вчитывался в разные этикетки, все равно, мало что смог идентифицировать. Алина успевает что-то там прибрать ещё из своего, вместе они успевают обсудить нейтральные темы, и напряжение с течением времени между ними постепенно спадает.       — Как приятно быть жертвой капитализма, все-таки, — резюмирует он, приподнимая уголок губ, пока они разворачивают многочисленные пакеты, фольгированную упаковку и устраиваются наконец за низким журнальным столиком. Рядом у ног мигом оказывается Масару — заглядывает в глаза так, будто бы её никогда в жизни не кормили. Петя усмехается, гладит её по голове и большим ушам — собака разрешает ему такую вольность и начинает призывно бить хвостом по полу, подвывая. — Боже, и что это? Алин, я не смогу отказывать женщинам в этом доме — не с такими глазами.       — Ну ей правда нельзя такое, — хихикает Алина в ответ. — Заметь, к тебе лезет — знает, что со мной не прокатит, а тут чувствует, что мальчик-то ещё зелёный. Куда ему до женщин с такими глазами.       — Ауч, какая ты змейка, все-таки, — ухмыляется Петя, разрезая свой стейк. — На вот, ешь лучше мясо. Или морских гадов своих. А не меня.       Зелёный мальчик, значит.       Алина, бросив на него лукавый взгляд, достает из контейнера большую креветку. Неспешно, будто отстранённо подносит её к лицу, начинает облизывать. Тянет между пухлых губ нежное мясо как-то нарочито медленно, почти картинно — Петя чуть ли не давится, наблюдая за этим действом.       Хорошо, что Алина не упоминала бананы, когда рассказывала о своих любимых продуктах.       — Ты всегда так странно ешь? — приподнимает он уголок губ, чувствуя, как внутри зреет как-то много эмоций для простого ужина двух людей, которые договорились больше не переходить грань. — Понятно теперь, почему так мало — не успеваешь, видимо.       Алина посылает ему томный взгляд и опускает креветку к морде собаки. Угощение мигом исчезает — только челюсти чуть клацают, и её питомица, видимо, теряет интерес к их столу — растягивается чуть подальше на ковре.       — Масару просто нельзя соус, — невинно пожимает плечами она. — А мы теперь сможем поесть спокойно — её любопытство больше не будет нас терзать.       Петя почти что фыркает — от Алины вполне себе можно было ожидать что-то такое. Следующую креветку она ест вполне себе адекватно, однако его почему-то всё равно передергивает.       Несмотря на голод и объективно вкусные блюда из ресторана едят они как-то плохо — Петя и сам не понимает почему. Слишком долго он жует мясо, слишком долго она тянет свой сок из высокого стакана. Он не может оторвать взгляд от Алины, расстояние между ними из-за небольшого столика очень маленькое, воздух кажется загустевшим и каким-то странным — он расстёгивает пару пуговиц на рубашке, за чем она слишком внимательно следит.       — Душно как-то, — сбивчиво поясняет он, хотя она ничего не спрашивала.       В её глазах блестит какая-то странная жадная тоска, и Пете кажется, что если бы он сейчас посмотрел в зеркало, то в своих увидел бы нечто подобное.       — Есть такое. Открыть окно? — хрипло спрашивает она, вытирая рот салфеткой.       Её губы стали ярче и пухлее из-за острой еды, и он не может перестать на них пялиться.       — Да, можно — не сильно.       Алина встаёт, одёргивая на ходу сбившуюся кофту — впускает свежий воздух, но не то что бы становится сильно легче. Возвращаясь, опускается на колени не на место напротив, где сидела, а рядом с ним.       — Я уберу тут… этот мусор, а то некрасиво, — сгребает чуть дрожащими пальцами пустые контейнеры, скидывает их в крафтовый пакет рядом. Петя не может удержаться, когда она так близко — дотрагивается до её запястий, разворачивается к ней.       — Все красиво, потому что здесь ты, — тихо говорит он.       Алина поднимает на него глаза — и не торопится отсаживаться.       Они оказываются рядом друг с другом, практически нос к носу, и Петя буквально чувствует кожей, что и она хочет его поцеловать — её дыхание сбилось, скул коснулся нежный румянец, взгляд она то и дело опускает на его губы. Он оттягивает момент, потому что предвкушение разливается внутри практически сладкой болью, тем самым адреналином, на который они оба совершенно точно подсели. Поэтому медленно тянется к ней и лишь сухо мажет губами по щеке до виска, по волосам, а потом спускается к углу челюсти. Она выдыхает сквозь сжатые зубы, машинально подставляет шею, пальцами при этом впивается крепче в его предплечья, словно пытаясь хоть как-то удержаться. Но Петя всё ещё не целует — утыкается носом, опаляя чувствительную кожу дыханием, упивается ароматом.       Алина почти что протестующе стонет, лезет ладонями под рубашку — Петя вздрагивает, когда прохладные пальцы касаются голой разгорячённой кожи. Как ни в чём не бывало начинает проворно расстёгивать мелкие пуговицы, словно это не она ещё пару часов назад заявляла, что им «пора остановиться» и «больше между ними ничего не будет».       — Ты раздеваешь меня, серьёзно? — он кусает губы в нетерпении, когда она дотрагивается до его пресса, настойчиво пробираясь выше к груди, туда, где сердце уже почти что разбивается о рёбра. — Думаешь, мы так успешнее с тобой будем только друзьями?       — Ты же сказал, что хочешь поступать по-мужски, — нагло сверкнув глазами, шепчет ему Алина. Недвусмысленно раздвигает полы рубашки, ведёт пальцами вниз по прессу. — Вот и будь мужчиной.       — Такая дешёвая манипуляция, что даже стыдно за тебя, — ухмыльнувшись, фыркает он. Алина не спорит, сама ловит ртом его ключицу, от чего его всего прошивает, будто между её губ — переменный ток. — Конечно же, я поведусь на неё.       Подрагивающими пальцами приподнимает её подбородок, и долгожданный поцелуй накрывает пьянящей волной. Она отвечает сразу же, скользит языком ему меж губ, обвивает руками шею — все слова, сказанные ранее, кажутся ему дурным сном. Потому что вот она, настоящая — не сдержанная нисколько, отдающаяся страсти с головой.       Он подхватывает Алину, потому что отрываться от неё хочется ему меньше всего на свете, практически с ноги открывает дверь в ее спальню — его рубашка летит на пол, так же как и её толстовка. Они падают на кровать практически не разъединяясь, и его несёт от ощущения её горячего упругого тела, от её спутанных волос, пухлых капризных губ, бархатной кожи и даже её спальни, где всё будто пропитано ею. Она комкает длинными ногтями розовый пушистый плед, смущённо откидывает в сторону какие-то шмотки, баночки и тюбики, впившиеся ей в бок. В обычной своей жизни Петя не терпит бардак и раскиданные вещи, но тут ему настолько кристаллически всё равно, что даже если Загитова прямо сейчас решит сверху высыпать на него всю свою косметичку, он всё равно возьмёт её, а потом ещё и заснет в бесконечных баночках абсолютно счастливый, и не важно что там и куда ему уткнётся, и сколько блёсток на него высыпется.       Ведь это его Алина с ним — уже почти без одежды, совсем распалённая, ласкающая его совершенно без стеснения.       Ставшая ему совсем близкой, будто по-настоящему своей, такая знакомая — он нетерпеливо приподнимает её топ снизу, трогает языком родинки на животе и груди, прикусывает острые соски так, как ей нравится, жадно скользит губами вниз, по дрожащему животу, до кромки белья. Алина и сама притягивает его к себе ближе, запустив пальцы в волосы, выстанывает что-то не совсем вразумительное, но собственное имя он явно различает, и это возбуждает до дрожи. Он нетерпеливо стаскивает с нее простое бесшовное белье, как немое подтверждение тому, что она ничего с ним не планировала — зная её характер, она бы точно напялила что-нибудь этакое, и ещё бы изводила его пол вечера, но нет, кажется, действительно хотела всерьёз порвать с ним.       Холодным разумом он понимает всё, но по части Алины он ему уже давно не товарищ, и поэтому это осознание Петю одновременно веселит и раздражает. Его словно распирает от противоречивых чувств, и он не может удержаться:       — Серьёзно думала, что у нас больше ничего не будет? — Петя раздвигает её ноги и не даёт ей смущаться и отстраняться, а потом сразу как-то резко закидывает её бедро себе на плечо, притягивает к своему лицу. — После того, как нам было… вот так?       Ласкает её влажно, смело — ощущать её жар и вкус на языке ему до неприличия сладостно. Как и слышать её такие стоны. Как и видеть её отзывчивость, как и чувствовать её всю, такую уязвимую и расслабленную в его руках.       Но Алинино привычное упрямство не даёт ей уплыть окончательно — она не спускает ему провокационную болтовню. Петя чувствует, как она слегка тянет его волосы, и понимает, что если бы поднял глаза на нее, то наверняка бы застал на её лице ухмылку.       — Может быть, это наш прощальный секс, — рвано выдыхает она и тут же вскрикивает, потому что он усиливает нажим, делает ласку ярче и острее. — Да боже, Петя…       — Ого, даже так? — он поднимает на неё взгляд, и его словно разреженное от возбуждения сознание уже плохо разбирает — иронизирует она или нет. Поэтому её слова ощутимо бьют его по эго, и как никогда хочется сделать так, чтобы она и думать не могла о таких глупостях. — Тогда я должен особенно постараться, да? Ну, чтобы ты меня запомнила?       Но терзает он её только словами — его физические движения хоть и настойчивы, но бережны — плавно ведет её к пику, не сбиваясь ни с нужного ритма, ни с нажима.       — Ну хватит! — она, очевидно, не желает так быстро сдаваться — здесь она никогда не отличается терпением, хочет всего и сразу. — Войди уже… я хочу тебя.       Хочет его. А он хочет слышать это примерно всегда.       — Как сильно?       — Ты ужасен, Гуменник… сильно, — уже всхлипывая, выпаливает она. — Да боже… я уже не могу, не могу…       — Можешь, моя сладкая.       Всё-таки, поддаётся ему — он переживает её оргазм почти так же ярко, как и свой. Упивается её такими сильными эмоциями, с упоением впитывает её сбитое дыхание, дрожь и аромат разгоряченного тела.       — Если ты думаешь, что это все, и мне этого хватит, то нет, — отдышавшись, деловито заявляет Алина, притягивая его к себе. Льнёт к нему по-кошачьи, обвивает талию ногой, так, что Петя только и успевает наслаждаться её горячей кожей и изгибами. Ловит его губы, целует его откровенно, тянется руками к завязке спортивных штанов. Петя чувствует, как его самообладание тает так же быстро, как и он от горячего ощущения её кожи своей.       Сам лишь запоздало удивляется своей наивности — тоже ведь думал, что не будет между ними ничего такого. Рассчитывал лишь на гипотетический разговор, будучи почти уверенным в том, что и он-то состоится весьма с натяжечкой.       — У меня нет с собой… я не зашел в аптеку, знаешь ли, — выдыхает он еле как, потому что Алина уже протиснулась ему в штаны, и ощущение её нежной ладони на напряженном уже донельзя члене стирает остатки здравого смысла. — Сомневался… что ты захочешь даже говорить со мной.       — Я действительно не хочу с тобой разговаривать, — он ловит её неожиданно прямой и серьёзный взгляд среди этих жадных ласк, и на мгновение его словно достают за шиворот из сладкого и вязкого морока.       — Алина, я…       — Боже, ну только не сейчас, — она гасит его возражения влажным поцелуем, придерживая его лицо так, что он чувствует себя в её абсолютной власти. — Я сейчас хочу… просто тебя.       — А у тебя… есть? — спрашивает через силу, но, это ведь нормально — все взрослые люди, и пора бы ему уже хоть сколько-то унять свою разросшуюся до почти что слоновьих размеров ревность.       Но почему-то думать о таком в её спальне ему особенно тяжело.       — Нет. Мне плевать сейчас, честно, — она помогает избавиться ему от одежды, почти что судорожно ласкает все больше обнажающееся тело.       Петю так сильно кроет, что он не уверен в себе от слова совсем — с каждым её движением все его доводы рушатся, как карточный домик.       — Этот риск… он сейчас ни к чему, — из последних сил выдыхает он, но Алина обнимает его ногами, притягивая к себе за бёдра. По инерции он упирается ей прямо в горячий влажный жар, рукой она направляет его в себя, дразняще водит вверх вниз между своих бёдер. — Да блять, Алина…       Его сдержанность испаряется окончательно после таких её прикосновений —сопротивляться ей он не может, да и не хочет, тем более, когда она сама так пылко цепляется за него. Он кусает ее в шею, из последних сил останавливаясь, чтобы не увлечься и не оставить следов, обхватывает её ягодицы, и пронзает наконец, особо не церемонясь. Его хриплый низкий стон сливается с её тонким и протяжным, они не сдерживаются, ведь сейчас окружают их отнюдь не картонные стены гостиницы. Её ногти впиваются ему в плечи гораздо сильнее обычного, но Пете плевать — пусть хоть всего исполосует, ведь эта отрезвляющая боль пьяняще сливается вместе с наслаждением в один восхитительный поток, делает его острым и ярким. Он словно ощущает её на полную — без преград, без прикрас и без ограничений.       Как максимум ощущений и вкуса, как самый гладкий лёд под лезвиями, который всегда дарит бешенную скорость и адреналин.       Он отстраняется от неё, меняет позу и наклон, чтобы хоть как-то отвлечься и продержаться еще. Любуется — она же совсем будто растворилась в удовольствии, нет в ней ни грамма притворства, что так раздражает его, когда они ссорятся, и она начинает строить из себя что-то эдакое. Ему нравится, как выглядят его руки на её теле — пытается запечатлеть эту картину, запомнить до мелких деталей и насмотреться впрок.       Алина, правда, остаётся верной себе — дожидается словно, когда он ослабляет внимание, и выскальзывает из его объятий мягко и по-кошачьи. Её глаза в полумраке опять кажутся почти чёрными и бездонными, и Петя плывет, подчиняется её такому взгляду. Если бы она прямо сейчас сказала ему выйти из её постели таким абсолютно голым на декабрьский вечерний мороз, он бы не нашел ни единого повода, чтобы ей возразить. К счастью, ничего такого она не говорит — просит только лечь на спину, потому что не особо до него доходит, видимо, когда она нажимает ладонями на его пресс. Алина оказывается сверху, и Петя уже почти что об этом сожалеет, потому что понимает — в этой позе, ему, наверное, хватит пары движений, и он все-таки облажается, потому что это всё возбуждает до какого-то невменяемого состояния. Но Алина лишь просит, нет, приказывает ему расслабиться — а сама целует сначала в губы, сладко и горячо, потом спускается вниз к кадыку, к ключицам, не разрешает ему при этом прижимать её к себе — откидывает его руки почти небрежно, но переплетает на мгновения их пальцы. И Петя послушно растекается под ней, плавится под её ласками.       Когда она проводит влажные дорожки кончиком языка по кубикам пресса и собирает руками длинные волосы, закручивая их в узел, который сразу же стремится распасться, до него вдруг доходит, и осознание прошивает его сладкой судорогой ещё даже до того, как он чувствует её горячий и влажный рот на члене. Не смотреть вниз не получается — он сразу же встречает её прямой и откровенный взгляд, а в перспективе зрения, — идеальный изгиб спины и контур ягодиц.       Красиво до охерения.       Она, конечно, устраивает маленькое шоу — Петя жмурится на мгновение, словно не трезвый, растирает себе лицо, потому что это же просто не может быть правдой — наверное, это лишь тот самый горячий и желанный эротический сон, какой иногда мучает его уже ближе к утру. Но, слава богу, он не просыпается, и все же вперивается взглядом, боясь упустить хотя бы что-то. Сочетание почти порнографического зрелища с ними в главных ролях и её настолько горячих ласк почти размазывает его — но он всё еще пытается помогать ей держать волосы, при этом не может перестать подаваться бёдрами ей навстречу. Напряжение сказывается — ему нужно совсем не много, чтобы улететь.       — Боже, я больше не могу, я сейчас…       Но Алина не отпускает, а наоборот, хватается за его бедро, словно удерживая, и ощущение её пальцев, горячего языка и горла между повторяющихся движений добивает — оргазм накрывает бескомпромиссно, забирает с собой весь спектр эмоций, стирает тот излишний накал, из-за которого он ходил полмесяца, как оголённый провод. Словно за пеленой он видит, как пара белёсых капель срывается с её губ ему на живот, а взгляд её будто пьяный, шальной и прекрасно-порочный продолжает его ласкать, и ему, как мужчине, видеть такое до дрожи приятно.       Приходит в себя уже другим — как затихающее после шторма море. Зачарованно гладит её по щеке, чувствуя, как что-то горячим мёдом топит грудную клетку изнутри — благодарность, признательность, болезненная нежность?       Разве законно — когда так хорошо с девушкой?       Тем более не с твоей.       Спустя время, горячий душ и отстраненные разговоры Алина не одевается — накидывает лишь шёлковый халат, попутно прибирая вещи, и он любуются, когда мелькает ее совершенное тело в распахнутых темных полах. Уже позже не выдерживает — притягивает к себе, она устраивается сверху — он пробирается под гладкий шёлк, гладит ее спину, ягодицы. Они нежатся в постели, уже расправленной — между ними лишь тонкое покрывало, и наступившая ночь и зажжённые Алиной свечи делают её спальню особенно волшебной.       Хочется касаться её постоянно — но в мыслях непрошенно возникает его утренний билет, и становится как-то не по себе.       Алина поглядывает на него из полуопущенных ресниц, у неё совершенно безмятежное лицо, и такая она сейчас домашняя и родная, что уезжать от неё так быстро кажется почти что чем-то кощунственным.       — Минем яраткан, — Петя не успевает даже удивиться незнакомому языку из её уст — ее тёмные глаза горят так ярко, и голос звучит так ласково, что он, даже не понимая смысла, тает. — Мин сине югалтасым килми.       — Надеюсь, ты меня не проклинаешь таким сладким голосом, моя татарская княжна, — бархатно шепчет он в ответ, притягивая её к себе ближе. — Расскажешь, что нашептала?       — Ахмак, — лукаво улыбается Алина и добавляет уже по-русски. — Не всё же тебе загадывать мне ребусы, человек-код. Я тоже знаю кое-что, чего не знаешь ты.       Петя приподнимает уголок губ, с трудом удерживая шутку о том, что это прямой вызов ему. Но, в конце концов, изучение иностранных языков не прямо-таки его сильная сторона.       — Так нечестно — напиши мне тогда тоже на листочке, — он пропускает пряди её волос через пальцы, наслаждаясь моментом близости. — Чтобы я посмотрел, что ты правда обо мне думаешь. Ты ведь разгадала, что я правда думаю о тебе.       — Может быть, как-нибудь, — уклончиво отвечает Алина, и вдруг смешливо добавляет. — А ты не хочешь рассказать, откуда понахватался этой китайской грамоты? Если бы не моя зависимая от азиатской культуры сестра, я бы в жизни не додумалась. Тоже смотришь сериальчики с красивыми китайскими и корейскими мальчиками?       — Если застанешь меня за таким, самолично уйду в утиль, — смеётся в ответ Петя, и отвечает ей без утайки. — Нет, это не я такой мультиинтересующийся, а случайно просветил меня вполне себе реальный китайский мальчик, который недавно у нас стажируется — Дайвэй Дай, слышала?       — Мм, наверное нет, а что за мальчик?       — Ну, китайский, — криво улыбается Петя. — Наполовину, правда. Мама-то у него петербурженка. А так, за сборную Китая выступает, решил заниматься серьёзнее, и вот, выбрал нашу скромную северную столицу для своих тренировок.       — Пфф, скромную, — ухмыляется Алина, невесомо дотрагиваясь ладонью до его лица. — В мужской одиночке скоро вообще будет питерская ваша монополия, поэтому я болею за Марка и Даника…       Петя фыркает, и резко хватает её, ничего не ожидающую, закидывает на себя сверху, придерживая ногами — его пальцы резво пробегают от её талии вверх по рёбрам, от чего Алина вскидывается и начинает хохотать, захлёбываясь.       — С Марком своим… — кусает он её в шею, всё ещё не переставая щекотать. — Доведёшь меня, это точно.       — Ай, да всё-всё, хватит! Гуменник, блин, прекрати! — Алина изворачивается, пытаясь щекотать его в ответ, одеяло между ними сбивается, и они все больше переплетаются руками, ногами, да и вообще, всем телом. — Я тебя покусаю сейчас, ты вообще не адекватно себя ведешь!       Когда с губ Алины вместо задушенных от смеха возмущений срывается полустон-полувсхлип, он сжимает её ягодицы — у него и самого реакция на такую жгучую близость вполне себе однозначная. Она, конечно, чувствует — еще бы, упирается ей прямо в бок, пока она обвивает ногами его бедро. Ерзает нетерпеливо, невольно прижимаясь к нему сильнее — он и сам с волнением ощущает, как горячо и влажно между её ног.       Пересекаются взглядами — Петя смотрит в чёрный глубокий омут и не может понять, это её или его отчаянное желание обладать плещется и беснуется внутри, отражаясь?       Хватает пары мгновений — он выдирает из-под них всё ещё мешающую сбившуюся простынь, она седлает его бёдра сверху — помогая себе рукой, опускается на него прямо сразу, горячо и влажно.       — О боже, да, — он успевает лишь ухватиться за ее ягодицы, подаётся к ней ещё ближе почти что иступленно, потому что от ощущения её узкого жара и нежной кожи под ладонями наслаждение накрывает горячей волной. Рваный свет от дрожащего пламени свечей словно облизывает её блестящее идеальное тело, которое так идеально соединяется с его собственным, разбрасывает красивые блики по мерно вздымающейся груди, плоскому животу и бёдрам — Пете хочется ловить их языком, но он смотрит, смотрит, смотрит… — Сумасшедшая моя, какая же ты сладкая, красивая…       Он и сам не понимает, почему, но ему действительно сладко — и он с упоением вязнет в ней, переплетаясь и словно вплавляясь в неё все больше. Не замечает ни течения времени, ни звенящей во всем теле усталости и особенно ноющего пресса, ни мокрой спины и испарины, словно во время болезни, ни спутанных волос, царапин, синяков и укусов от жадных прикосновений и поцелуев.       Сладко до боли.       Кажется, они, спортсмены, совсем без неё не могут.       Если болит — значит, живёшь.       Петя чувствует с ней себя таким живым, что это кажется почти болезненным, и она — как квинтэссенция этой другой, более яркой и наполненной жизни.       Поток, движение, скорость, страсть, боль, жизнь.       Она.       — Я так не хочу, чтобы ты уезжал утром, — сбивчиво шепчет Алина, пока он продолжает входить в неё уже сверху. — Как-то слишком быстро, понимаешь?       Сквозь обжигающее удовольствие выхватывает её взгляд — непривычно уязвимый из-за её искреннего желания. Честный, откровенный. Он понимает. Не отвечает — лишь целует успокаивающе. Замедляет темп, двигается уже по-другому — нежно, плавно. Опускается ниже — она обнимает крепче, прижимается всем телом, поднимает ноги выше и перекрещивает их у него на пояснице.       Отлепляются друг от друга уже практически в изнеможении, когда до как всегда беспощадно отрезвляющего, пусть и по-зимнему черного утра остается совсем немного. Обессиленный, он падает рядом, чтобы не придавить её. Утыкается в шею и волосы — отголоски её духов перемешались с их запахами, переплавились от горячих тел.        Алина пахнет ладаном, жжённым сахаром и расплавленным воском.       Алина пахнет домом.       Она почти сразу же засыпает, прижавшись к его груди — он еле как укрывает её, а сам и не может перестать её трогать — сначала мягкие волосы, потом плечи и спину. Кончиками пальцев, осторожно, невесомо, то и дело вычерчивает на её коже нечто похожее на числовую комбинацию.       520       Потому что нужные и единственно-правильные слова замирают где-то у горла, и не хватает у него пороху их произнести даже мысленно.       Хотя на его сердце уже словно выжгли тот самый код. Ведь не зря для него цифры — самые верные товарищи с детства.       На поезд он забивает — обещает себе уже сегодня взять на следующий день. Черт с ними, с этими экзаменами. Не самое важное в жизни.       Куда важнее 5-2-0 пальцами по обнажённой коже, дыша практически в унисон.       А ты меня?