Выиграть = проиграть

манит снова жестом

везде сплошной бардак,

но вы — сплошное совершенство

только совершенно наплевать уже ли вам,

уже не важно,

про таких все говорят «сherchez la femme»

      Петя просыпается от того, что кто-то мокрой горячей тряпкой трёт его лицо, и, резко вскинувшись от неожиданности, открывает глаза. В темноте раннего утра практически ничего не видно — зима, да и Алина любит спать со шторами блэкаут. Однако, силуэт с двумя большими ушами разобрать вполне себе можно.       — Фу, ты с ума сошла? — тихо фыркнув, он вытирает лицо от слюнявых собачьих поцелуев. — Я не твоя хозяйка.       Сонно сгребает телефон — резкий свет экрана режет глаза с непривычки, и Петя с удивлением отмечает, что на часах доходит лишь семь утра.       — Только не говори, что сейчас надо будет идти гулять с тобой, — Масару, видимо, разобрав знакомое слово, начинает тихонько поскуливать и тыкаться мордой ему в бок. — Ну капец полный. Иди тогда сама буди свою маму.       Алина рядом начинает копошиться на подушке, и, повернувшись, резко встаёт.       — Боже, что? — пары мгновений хватает ей, чтобы прийти в себя. — Петя? Сколько сейчас времени?       — И тебе доброе утро, солнышко. Почти семь.       Алина выдыхает нечто невразумительное и включает лампу. Застывшие свечи, подвядшие белые цветы, раскиданные вещи и косметика — как символ того хаоса, что творится и в душе.       — Да, надо её вывести, — трёт лицо она, подавляя зевок. — Господи, как же хочется спать… да ты лежи, я быстро. Она тебя разбудила сначала, да? О, я подрежу твою рубашку, чтоб щас поменьше искать шмотки? Кстати, а во сколько у тебя поезд?       Алина поднимается, и приглушённый свет выбирает её обнажённую фигуру — Петя с трепетом скользит взглядом по её спине и ягодицам, пока она, накинув рубашку, подходит к комоду и что-то там ищет. Он плохо улавливает все те вопросы, которыми она сыпет так стремительно, но последний всё же решает прояснить:       — Да, я ещё вчера хотел спросить… могу ли я воспользоваться твоим милым гостеприимством и остаться на день? Но ты меня здорово отвлекла, знаешь ли.       — Ты не уезжаешь сегодня? — удивлённо поворачивается к нему она, и Петя чувствует, что не так уж и страшен ему сейчас чудовищный недосып — Алина совершенно не прикрывается, хотя держит в руках какую-то одежду, и в его рубашке она смотрится до неприличия ладно. — Да, конечно. Оставайся. Правда, мне на прогон днём, и я точно не знаю, когда освобожусь — сам понимаешь, эти последние репетиции… но если ты отдохнёшь у меня, я буду рада.       У Пети внутри становится неподдельно тепло от такой реакции. Он выбирается из приятного плена кровати, попутно пытаясь найти свою одежду.       — Обещаю вести себя прилично. Да на самом деле, просто окопаюсь за ноутом, и всё. — в комнате зябко, и его передёргивает от колючих мурашек, пока он натягивает штаны. — Я схожу вместе с вами сейчас — ты не против?       — Будем рады, — улыбается она, застёгивая пуговицы. — И, Петь, правда… днём приходит помощница, когда я занята, чтобы погулять с ней, и как бы…       — Так может, я тогда схожу? Ну, покажешь мне сейчас заодно, — это кажется ему логичным, раз уж он решил задержаться у неё в гостях, так хоть чем-то поможет. — Это будет удобно — если ты отменишь?       — Тебе правда будет не сложно? Масару всё-таки с характером, не самая удобная собака, скажем так. Да, это будет приемлемо.       — Не сложно, да и я не беспомощный, честно, — чуть криво улыбается он. — Думаю, мне это по силам — я обычно не подвожу, когда что-то обещаю.       — Да я, собственно, и не сомневаюсь.       Рассуждая об этом, они оказываются уже одетыми — небрежно и чуть несуразно, и оба улыбаются этому, оглядывая друг друга. Взамен рубашки Алина даёт ему свою толстовку из какого-то старого мерча, и Петя говорит, что прикарманит её себе, как главный фанат, от чего она заливисто смеётся в своей манере. Умываются тоже вместе, толкаясь у зеркала. Из шкафчика она достаёт ему зубную щётку в упаковке.       — Загитова, ты тыришь щётки из отелей? Не ожидал от тебя такого, — фыркает он, обратив внимание на упаковку. — А халаты как? А то вот этот вафельный какой-то подозрительный у тебя тут висит…       Алина не выдерживает — смеётся, перед этим набрав в рот зубную пасту, что заканчивается предсказуемым фолом и грязным зеркалом вместе с рубашкой, на что Петя притворно вздыхает, оглядывая ущерб в виде брызг на тёмной ткани.       — У меня была пересадка долгая, и мне надо было в аэропорту привести себя в порядок! — поясняет она, вытирая рот и влажно стукает его по плечу, оставляя мокрые пятна на толстовке.       — Да, да, оправдывайся… Ну Алина, блин, мокро! — ёжится он от ощущения остывающей ткани на предплечье.       — Ладно, тырю, могу и гель для душа подрезать, — она выглядит вполне удовлетворённой своей маленькой местью. — В некоторых гостиницах что-то особенно вкусно пахнущее иногда разливают.       Рубашку не замывает — машет рукой, сообщая, что постирает позже, и только скручивает волосы в узел, даже не расчёсываясь. Петя старается изо всех сил не обращать внимания на то, что творится на его собственной голове.       Смеясь и шутливо переругиваясь, они так же толкаются в прихожей. Алина надевает попонку и поводок на собаку, которая крутится волчком от радости в тон их дурашливому настроению. Потом напяливает на себя какую-то смешную шапку с помпоном, что совершенно не сочетается с её привычным образом, и Петя с умилением хихикает над этим зрелищем. Она и на него водружает какую-то шапку, потому что он не может найти свою впотьмах — не розовую, и на том спасибо, но всё-таки довольно дурацкого для парня фасона. Он целует её, резко вырвав из суетливых сборов — она обмякает почти сразу же, и от этого всего веет небывалым уютом — от скрипящих пуховиков под пальцами, её ещё таких сонных глаз, тёплой кожи и мятной зубной пасты.       В зеркале лифта при ярком свете они оглядывают себя, давясь смехом.       — Мы как детсадовцы-переростки, которые собирались на прогулку без воспиток, — ухмыляется Петя, отмечая и собственную криво застёгнутую куртку, и Алину в широких штанах, которые она как-то нелепо заправила в сапоги. — Одна собака выглядит прилично.       — Я думаю, что надо уже вернуть в обиход варежки на резинках с тех времён, вот я сейчас вторую не могу найти, — Алина шарится по карманам, держа в руках одну только пушистую варежку. Масару тычется носом ей в бёдра, и она опускается на корточки — треплет её, гладит, от чего та довольно фыркает. ­ — Да, Масару, ты самая приличная моя собака. Самая-самая красивая.       Гуляют дольше, чем планировали изначально — снега в этом месяце как-то непривычно много для большого города, а он всё валит пушистыми хлопьями, подсвеченный фонарями и иллюминацией так, что даже пустое раннее утро кажется уже по-новогоднему сказочным. Алина падает в сугроб вместе с собакой, которая приходит от этого в настоящий восторг — они барахтаются, Алина счастливо смеётся и не поправляет сбившуюся с волос шапку.       — Смотри, я похожа на ангела? — её голос звенит неподдельной радостью, когда она падает в другой сугроб, раскидывает ноги и руки и делает знакомый с детства рисунок на снегу.       Петя наклоняется к ней ниже, но ответить не успевает — она как-то резко сваливает его тоже в снег, и вот он уже сам копошится в мокром и холодном, отфыркиваясь. Сгребает ближе, закидывает снегом её, такую хорошенькую и бесконечно хохочущую, и сам смеётся, вздрагивая, когда ледяные капли проникают за шиворот.       — Не похожа ты на ангела, Загитова, ангелы так не подставляют, — отвечает он ей, когда они же встают и оттряхивают друг друга от снега. — Хотя… может, на ветхозаветного.       — А это как? — на лице — неподдельный интерес, и Петя силится, чтобы не заржать раньше времени, пока озябшими пальцами задаёт поиск в картинках, ища старые мемы.       — Дурак! — со смехом констатирует она, разглядывая диски и крылья со зловещими глазами.       — И не лечусь…       Но в этот раз Алина не занимается рукоприкладством — лишь дотягивается до его губ, и поцелуй этот, хоть и горячий, но с привкусом зимнего холода какой-то тоже по-новогоднему сказочный.       Врёт, он конечно.       Потому что вместе с ледяными снежинками, тающими на щеках и губах, и обжигающим пожаром, разгорающимся изнутри, ему кажется, что его взаправду целует ангел.       Уже после, засыпая с ней после согревающего душа, Петя чувствует себя каким-то почти невменяемо счастливым. Разве законно вообще такое испытывать?       Он привык ведь — коньки, лёд, учебники, ноутбук и ноты. А лучший отдых — осваивать новые агрегатные состояния воды, будь то сноуборд на склонах зимой или водные лыжи летом. В любом другом случае можно просто читать, пока не поплывут буквы, или торчать за фортепиано и гитарой. На чувства — нет времени. Ну реально, совсем нет. А сейчас всё меркнет перед её мерным дыханием в его объятьях — лишь бы и дальше была возможность так легко касаться ее волос и слушать то, как она смеётся над его шутками. Привычный холодный рассудок поднимает белый флаг и удаляется, не оставив записки с обратным адресом.

***

      В середине января Петя опять едет в Москву — новый турнир в разгар сессии подкрадывается как-то незаметно. Чувствует себя в этот раз намного лучше, не в пример своей недавней, будто бы нелегальной поездке. Он и сам не может объяснить себе, но теперь приезжать в столицу ему приятнее — новые впечатления словно делают его связь с этим городом крепче.       Виновница этих новых сладких воспоминаний, конечно, там тоже будет.       Чемпионат России по прыжкам — уже не совсем новый зверь в их сильно изменившемся соревновательном движе, но всё-таки остающийся всё ещё довольно загадочным действом. Вроде это и соревнование с титулом и призовым фондом, а вроде и какой-то весёлый, немного несерьёзный вайб Кубка Первого канала присутствовал. Из весёлого, пожалуй, было то, что капитанами команд назначили в этом году Козловского и Галлямова — Медведева с Загитовой отдыхают, буквально. С Галлямовым, кстати, все разрешилось относительно спокойно — он извинился перед Алиной после Настиной промывки мозгов, и даже в раздевалке не постеснялся ляпнуть, что назвиздел в прошлый раз беспощадно, забавы ради, так сказать. Даже и делать ничего не пришлось, а то этот незакрытый пунктик его изводил. Петя всё ждал, когда тот подойдёт к нему, ведь между «мужская раздевалка» и «Настя» была одна такая переменная. Вряд ли Саша не знал, что это его одноклубник собственной персоной заложил его перед партнёршей, но этого так и не случилось, да и перед тем же турниром они вдруг пообщались спокойно. Саша все заявлял, что Петя жесть как нужен ему в команду, и он не мог заметить в этих словах какого-то двойного дна. В конце концов, может и не стоило ждать подвоха — Галлямов всегда отходил быстро, и если косячил, то извиниться ему тоже было не западло. Поэтому Петя просто вместе с другими парнями подхихикивал и предвкушал настоящие павлиньи бои — и у Козловского, и у Галлямова при виде друг друга иногда просто шарики за ролики заходили. Конкуренты всея российской сборной, мать их.       ЦСКА-арена привычно встречает другой, более резкой атмосферой, что ли — как будто бы столичный ритм жизни и здесь накладывает свой отпечаток. Даже несмотря на относительно недавно прошедшие национальные, Петя всё равно чувствует себя будто наспех вылезшим из своего привычного уютного кокона — перед квалификацией они разминаются всей своей мужской сборной, плюс юниоры, которые уже потихоньку отращивают свои зубки и беспощадно дышат в спину, плюс все тренеры сборной разом за бортами, внимательно следящие за своими подопечными. Негласная «субординация» на льду это общее, вполне себе устоявшееся правило, и то, что юниоры пропускают взрослых, раскатываясь ближе к бортам — привычное дело.       Но, видимо, мириться с этим хотят не все.       Федотов кидает ему прямо-таки обвиняющий взгляд, когда юному дарованию всё-таки приходится объезжать Петю под не совсем удобным углом. Петя лишь ухмыляется — злиться всерьёз на человека, который практически в два раза меньше его, он не может, но на льду все эмоции, как обычно, обостряются до предела, и поэтому он всё-таки нудно отмечает про себя наглость Арсения. Есть в нём уже какой-то недетский надрыв и стержень, которого одновременно даже взрослый Петя интуитивно опасается, но, как спортсмен, не может тайком не восхищаться. Словно в подтверждение Арсений тут же херачит четвертной лутц со сложного захода, и тут же цепляет к нему парочку других тройных, выезжая с идеальной спиной, идеально дотянутой ногой и безукоризненными руками. Это выглядит у него так легко и естественно, словно он вообще не приложил для этого никаких усилий — так, играючи прыгнул, и чуть ленивый взгляд холодных серых глаз ложится последним мазком на этот быстрый, но очень точно схваченный по колориту и по тону этюд.              Так выглядит талант, который ограняют мастерством.       «Кто сказал, что нельзя, я сказал(а), что можно» — не иначе, версия 2.0       Тутберидзе привычно что-то выговаривает ему у борта, активно жестикулируя, но так как Петя уже успел узнать их штаб поближе, то так же явно он теперь видит, что она довольна им — эмоция, которую редко можно прочитать во взгляде этой вечно холодной и бесконечно требовательной женщины. Тот же Даня Самсонов, например, не удостаивается такого внимания от неё, как и совсем недавно перешедший в их группу Андрей Мозалёв ­— тем раздает замечания, в основном, Сергей Викторович.       Немного другой, но такой же наполненный гордостью взгляд можно прочитать и у того тренера, от которого сам Петя в прошлом так и не смог дождаться нужного ему внимания ­— Мишин почти что по-отечески встречает у борта Женю Семененко. Меньше участия достаётся Глебу, ещё меньше — Матвею, который, вообще-то, риттовые каскады шпарит тоже только в путь. Большой спорт, тренерское внимание, конкуренция в группе… сложные темы для понимания и вечный непрекращающийся конфликт в той или иной стадии оживления. Алина как-то подстебнула его, что он любимый и единственный такой взрослый сыночка-корзиночка у Дайнеко — он сначала обиженно зарделся, а потом посмеялся, понимая, что это, по большому счёту, правда. Вспомнил, как отлегло от сердца, когда Коля стал окончательно ­­— Хромина, и всё основное внимание Вероники Анатольевны стало доставаться ему. Эгоистичный маменькин сынок, получается — да, ему действительно важно было чувствовать свою исключительность хотя бы даже для тренера.       Хорошо, что они так встретились-срослись-сработались.       — Ты чего творишь? — подъезжая к Дайнеко, Петя сначала натыкается на её привычную эмоциональную реакцию — он увидел, как ребята крутят каскады с тройными акселями через секвенции и тоже начал их делать, хотя раньше не пробовал такого на тренировках. — На Кондратюка насмотрелся? Ну ладно, фиг с тобой, только за плечом здесь следи — не задирай, ты задираешь, и тебя ведёт на приземлении. Как всегда, блин, Петька! Не успеешь за тобой.       Он не может не улыбнуться ­— как всегда, блин, Вероника Анатольевна. Побухтит сначала, выпустит пар, устав от его выходок и инициатив, а потом тут же начинает трепетно разбирать его по шурупчикам, чтобы собрать в нечто правильно-красивое со всех сторон.

***

      Уже после успешно пройденной квалификации его ждёт Загитова — с каждым разом общаться с ней под камерами ему одновременно легче и тяжелее. Легче потому что доверие между ними всё разрастается, и она кажется ему уже привычным участником не в широком смысле их соревнований, а как будто бы только его, личных. И поэтому ему, не особо любящему вот так вот распинаться вслух на камеру, рядом с ней становится проще показывать себя таким, каким он и в обычной жизни бывает. Тяжелее, потому что привыкая к ней, всё сложнее контролировать случайные взгляды и жесты. Ее лицо при взгляде на него тоже меняется — много личного и невысказанного, того, что на камере не должно отображаться ни при каких обстоятельствах.       — Кошмаришь юниоров? — коротко выдыхает он, пока она прикрепляет петличку ему на олимпийку.       Он видел перед этим краем глаза, как она брала интервью у Федотова и Лазарева — там были какие-то, очевидно, забавные разборки относительно лора красной и синей команды — Петя поставил мысленно себе галочку, что надо будет попозже глянуть это уже непосредственно в блоге.       Пальцы Алины чуть подрагивают, и сам он волнуется больше обычного в подобной ситуации. Словно в каждом движении ресниц и каждом вздохе — непрошенное признание. Словно всё, что между ними происходит, выцарапано прямо на коже, и чем дальше, тем сложнее это скрывать от окружающих.       — Это они меня кошмарят, пубертатные язвы, — она не поднимает на него взгляд, и так даже капельку легче. — Теперь твоя очередь — но ты же знаешь единственно-правильный ответ.       Натыкается всё-таки на чуть лукавый, обжигающий взгляд тёмно-карих — да, конечно, другого у него для неё и не припасено.       Красное — наше все.       Алина, впрочем, быстро собирается в нужные кондиции — придумывает шутки на ходу, пододвигает даже какую-то хренотень, на которую встаёт, чтобы сравняться с ним в росте, и теперь жжёт его наглым взглядом почти что напротив. Петя чувствует, как безнадежно плывёт, когда она виснет на нём — сейчас бы обхватить за талию, и утащить в угол без чужих назойливых глаз, чтобы поздороваться по-настоящему. Чтобы ну здравствуй,моянеприятность и божекакяскучал лилось прямо из губ в губы и переплеталось в горячих объятьях, а ладони привычно бились током.       — А на что спорим? — хрипловато спрашивает он, когда она после обсуждения его прыжкового контента предлагает какое-то дурацкое и неожиданное пари на лутц-риттбергеры.       — Придумаем, — отвечает беззаботно, всё ещё стискивая его ладонь, и добавляет уже тише. — На желание?       В его голове моментально тысяча и одна мысль проносится ярким калейдоскопом, и эти картинки складываются неизменно в её обнажённое тело и слышатся несдержанными стонами, срывающимися с губ.       Главное его желание.       О да, он-то придумает, она может даже и не переживать на этот счёт — а он не допускает даже и мысли, что проиграет, ведь ради такого можно любое количество риттбергеров прикрепить к их излюбленному на двоих каскаду.       Даже не исчисляемое. **********************************

и таких, как вы, не встретить в театре —

да скорей в дурдоме

вас то замедлит, то ускорит

и excuse me, mademoiselle

карет, увы, уж нет, но приглашу на карусель.(с)

      Ближе к концу соревновательного дня Алина чувствует себя выжатым лимоном — хоть и соревновалась она сегодня разве что со своим плохим самочувствием. Плюс ко всему, по нервам бьёт то, что после того, как Петя побывал у нее дома и они так органично помирились, делать вид, что они друг с другом мало знакомы, становится всё более обременяющим. В какой-то момент она уже теряет связь с их с ним реальностью, и ей натуральным образом уже хочется паниковать — когда он проходит мимо с весёлой компаний, направляясь в раздевалку, и даже ресницами не поводит в её сторону. Спасает лишь нервное перелистывание сообщений и то, что Петя все-таки умудряется выбрать момент — времени хватает только на то, чтобы мельком сжать пальцы, но короткий тёплый взгляд и смазанный поцелуй в висок, определенно, поправляют положение.       Не фигурист сборной России Пётр Гуменник, с которым её объединяет лишь профессия и то, что всю жизнь они вращаются в одних кругах.       А её Петя, ну наконец-то.       Тот, который открывается ей все сильнее — и она не может перестать очаровываться его отношением к ней.       Он не говорит ей, что она ему нужна, но пытается найти повод лишний раз пересечься и лишний раз позвонить. Не говорит, что волнуется за нее, но напоминает о том, когда они забалтываются, что надо лечь спать пораньше. Вызывает ей такси, чтобы она не садилась уставшая за руль, заказывает ее любимую доставку еды и сладости без сахара, лишь бы она хоть что-нибудь поела. Не говорит, что скучает, но просит иногда скинуть фотку или записать кружочек. Не спрашивает совета, но делится размышлениями по поводу своих тренировок и соревновательной карьеры в целом. Не сыпет типичными подарками «на отвали», а выбирает нечто особенное, специально для неё, а потом краснея и бледнея, протягивает ей маленькую коробочку, в которой без труда можно узнать украшение. Алина и сама вдруг смущается, как юниорка на первом взрослом национальном — болтает под нос какую-то дурь, что не должны они друг другу подарки дарить. Но серёжки надевает и любуется сама собой в зеркале — красивые, и как раз то, что ей нравится в последнее время.       — А симпатия к року не передается половым путем? — ляпает она, все еще рассматривая панковские шипы на украшениях. — А то у меня треки в плейлисте изменились сильно в последнее время.       Петя смотрит сначала немного ошалело, а потом широко ухмыляется. Кивает одобрительно, когда она включает ему Guns N Roses.       — Сочту это за комплимент, моя Нэнси. Старая школа? Продолжай в том же духе, потом вместе будем слушать грайндкор.       — Ну это только если я совсем в край ёбнусь с тобой, — бескультурно, но весело возражает Алина.       Между тем, смущаясь ещё и от того, что её же слова разнятся с её поступками, она достаёт коробку, которую приготовила для него на Новый год.       Петя вообще мало говорит о чувствах, но Алина вдруг понимает, что ощущает себя согретой его трогательным вниманием, даже будучи в другом городе — ей непривычно и даже местами неловко, ведь обычно мужчины, которые рассчитывали на что-то с ней, не стремились так заботиться. Откровенно говоря, у них как бы и изначально было мало шансов. Потому что мерила Алина их всех меркой своего обожаемого папы, который за неделю мог сказать пару слов, но при этом всегда хотел её выслушать и с детства окружал её заботой, любовью и вниманием. Сам ставил на коньки, сам научил самым важным для спортсмена вещам, которые стали для неё определяющими, и которые она смогла пронести через всю свою пусть и короткую, но ослепительно-яркую и насыщенную карьеру. И даже не смотря на то, что его часто не было рядом, он, как человек, посвятивший всю жизнь спорту, понимал её лучше всех остальных. И тут, как по иронии, хрупкий фигурист вдруг уверенно доставал всё выше до той высокой планки, которую задал внушительный папа-хоккеист, и сопротивляться этому становилось всё труднее — ненавязчиво, но уверенно Петя отвоёвывал в её жизни себе все больше места.       Как забрал тогда с репетиции, взяв каршеринг — она лишь шикнула, чтобы не высовывался со своей красной курткой, но была удивлена и подогретыми сидениями в мороз, и своим любимым чаем, который он привёз с собой. Как добавил уюта всё ещё далекой от всех этих вещей её недавно снятой квартире — криво, но очаровательно огоньки повесил, приволок откуда-то новогодний букет с большими и вкусно пахнущими еловыми лапами — про ёлку и прочие радости она как-то забыла, но он был не согласен с этим: «Загитова, а что это у тебя на носу? Нет, не сопля, Новый год — а дома у тебя тоска зелёная, ну то есть, зелёного-то как раз и не хватает. Не соплей, конечно же, не смей болеть — иди грейся в ванную.» Как смог позаботиться о её собаке и подружиться с ней. Как накормил собственноручно приготовленным ужином — было вкусно, и без лишних калорий: «В Аэрогриле даже пятиклассник сможет сварганить что-нибудь, перестань». Язвил и паясничал, правда, больше обычного: как будто бы неловко ему было за то, что он так старался для неё, как будто пытался прикрыть свои голые чувства одеялом сарказма. Алина не спорила и не реагировала на подколки — смеялась больше, и лишь благодарно целовала. Как приготовил ванную, как целовал и согревал в своих объятьях бережно. У неё тогда ночью ноги сводило от перенапряжения — как назло, сильно, до выступивших от неожиданности слёз и вырвавшегося вскрика — он сам разминал старательно её забившиеся мышцы, не переставая волноваться. Как провожать его рано утром на поезд оказалось вдруг намного тяжелее, чем она думала — прижималась сначала к куртке, а потом, не выдержав, расстегнула — как быстро билось его сердце под её щекой:       — Ты моя такая сладкая… неприятность. Как мне теперь быть без тебя? И нам с тобой ведь… никак.       Её тогда это пробрало почти до самого позвоночника — ведь он собрал всё в кучу и подвёл черту словно, а выхода они так и не смогли придумать.

***

      Со стороны, конечно, кажется, что быть ведущей — это пустяк, особенно по сравнению с тем, как спортсмены выкладываются на льду. Но Алина иногда устает даже больше, чем в прошлом, когда соревновалась — целый день под камерами нужно быть включённой, идеально выглядеть, и, конечно же, неизменно контролировать свою речь, что порой тяжеловато даётся. Поэтому после всех мероприятий из арены она убегает практически сразу, как только появляется возможность. Банально, но просто плохо себя чувствует — и хочется поскорее выскользнуть из неудобной одежды, залезть под одеяло и спать-спать-спать, свернувшись клубочком, чтобы хоть как-то унять эту дурацкую тянущую боль в низу живота. Гуменника не беспокоит — у него там свое послесоревновательное веселье с ребятами. Зачем его трогать? Сам он, правда, чуть позже уже сыпет ей смсками, недоумевая, куда она так быстро делась, и как так незаметно уехала. Объяснять что-то до безобразия лениво, да и не хочется, а всякие игривые намеки, которые она в другой раз бы непременно поддержала, раздражают и даже немного расстраивают. Не-вов-ре-мя.       И ей бы догадаться, предвосхитить неизбежное, что вряд ли он так просто отвяжется, но то ли усталость, то ли дурацкое меланхолично-тоскливое настроение притупляет свойственную ей хорошую интуицию... и поэтому она искренне удивляется, когда уже под вечер слышит, что к ней кто-то пришел.       На пару мгновений, правда.       — Сегодня никак, — коротко сообщает Алина Гуменнику, который смотрит на неё так, будто она самое прекрасное существо во Вселенной. От неожиданности она злится и смущается, не понимая, как ей правильно реагировать. — Ты зря приехал.       — Ты не отвечала мне ничего вразумительного весь вечер, мы поехали гулять с Владом, вот я и заехал, — поясняет Петя, пытливо вглядываясь в нее. — Что-то случилось?       Алина отворачивается в сторону. Ей не хочется, чтобы он сейчас так на неё смотрел, потому что смотреть не на что — она как попало одета, наспех завязанный пучок на голове сбился, под глазами синяки, да и в целом вид у неё какой-то жалкий. Отёк живот, отекла грудь — ей кажется, что она так и выглядит, — одним сплошным раздувшимся шариком.       — Ничего такого, жива, — пожимает плечами она, неловко переминаясь с ноги на ногу и смотря вниз. Господи, ещё и носки как назло надела самые дурацкие — пушистые и с анимешными мордами. — Ты можешь идти к Владу, мне просто надо полежать.       — Ты заболела?       — Да боже, нет, — его вопросы, да ещё и такой недоумевающей интонацией будто впиваются прямо в мозг, и поэтому раздражают. — Петь, ну соображай быстрее. Бывает у всех женщин. Живот болит. Поэтому и говорю — сегодня никак.       Очередной спазм накрывает как-то слишком резко, и Алина, не удержавшись, морщится и вздрагивает — прямо под его внимательным зелёным взглядом. Да долбанная таблетка, когда же ты подействуешь?       — Я понял, — Петя как-то неуверенно смотрит на неё, почти что как баран на новые ворота. — Тебе что–нибудь купить, принести? Что-то хочешь, может быть?       — Да! — почти что рявкает Алина. — Покоя, умиротворения и вот этой гармонии! Иди к своему Владу уже!       — От слияния с бесконечно-вечным? — не выдерживает Петя, закусывая улыбку, но, глядя в её сердитые глаза, быстро делает виновато-сочувственную мину.       Вместо ответа Алина закрывает дверь практически у него перед носом.       Петя её не останавливает.       Устроившись в кровати в позе эмбриона, она немного жалеет о своей выходке — вообще-то, ей очень хочется, чтобы он обнял и прижал к себе, погладил по спине и всё такое, поговорил с ней о чём-нибудь отвлечённом. Да и не вежливо как будто бы совсем, на улице ведь холодрыга. Но у него ведь другие планы — он гуляет с Владом, так ведь? А она, скорее, между делом. И зачем его тогда отвлекать? Это всё ведь — из другой оперы, он не её «настоящий» парень, чтобы вытирать ей сопли и терпеть её капризы. По сути, они всего лишь любовники, да и всё тут. А какие любовники в таком состоянии... поэтому, Алина полагает, что ни к чему ему это всё видеть, так и пусть быстрее чешет себе восвояси. Но все-таки себя малодушно жалко, и в таком уязвимом состоянии как никогда хочется нежности. Так хочется, что аж в глазах свербит — так, ну только слёз ещё не хватало...       Из тоскливых мыслей, которые Алина с переменным успехом топит в тиктоке уже почти час, её опять выдирает звонок в дверь — от неожиданности она даже подскакивает, одёргивая на ходу кофту.       — Да кого там принесло ещё? Я сплю!       — Не спишь, иначе ты бы не ответила так быстро, — раздаётся приглушенный, но всё же различимый голос Гуменника. — Открывай давай, я пришёл с миром.       Алина подрывается, быстро переделывает окончательно растрепавшееся гнездо на голове в более-менее вменяемый пучок и нетерпеливо распахивает дверь — у Пети в руках планшет и пакет из местного супермаркета. Он смотрит на неё с теплотой, у него растрепалась чёлка, от него веет зимней непогодой, и в целом у него вид уютный и какой-то особенно трогательный — Алина еле сдерживается, чтобы не прыгнуть ему в объятья прямо с ногами. Да уж, гормоны — штука беспощадная.       — Не поверишь, бегал искал что-нибудь подходящее, чтобы недалеко. Впустишь? — поднимает бровь он с мягкой полуулыбкой.       — Я думала, ты пошёл гулять, а потом в отель — спать, — не особо контролируя сварливые нотки в голосе, отвечает она.       — Ну, в теории, у тебя тоже можно поспать, — Петя окидывает взглядом её квартиру, словно уже представляет, как он опять у неё устроится.       — Так! Не наглей, — прячет улыбку Алина в воротник кофты, потому что эта мысль уж какая-то слишком заманчивая. — Зачастил что-то. Понравилось?       — Не без этого. А если серьёзно, то я просто хотел немного посидеть с тобой перед завтрашним дурдомиком, — имеет в виду, очевидно, командные соревнования. Петя выуживает из пакета свои покупки и подходит к ней. — Хочешь, посмотрим какую-нибудь муть? Фильм, или в таком состоянии тебе хочется какое-нибудь особенно дурацкое телешоу?       Алина нетерпеливо смотрит, что он там приволок. Йогурт, шоколадки, кола без сахара, фрукты, вода… сглатывает слюну. Мда уж, будь её воля, она бы съела все это разом.       — А что там Влад? — ей становится интересно, насколько она помешала. И поэтому спрашивает смущённо, пока они перемещаются на её лежбище, где она, к счастью, ещё не успела раскидать кучу всего.       — А что с Владом? С ним всё хорошо, не переживай. Он сможет развлечься и без моей скромной персоны, — практически мурлычет ей на ухо, и она чувствует, как паршивое настроение постепенно отступает. Возвращается к его вопросу:       — Четыре свадьбы или Битву экстрасенсов?       — Какой кошмар. Ну, тогда, экстрасенсов? Свадьбы, да ещё и четыре… боюсь, не оправлюсь после такого удара до завтра, — кривовато улыбается Петя и притягивает ее к себе, показывая на покупки. — Я не знал, что ты сейчас захочешь, но, ходят слухи, что сладкое обычно бывает в тему.       Алина упирается ему в грудь ладошками, пытаясь спрятать уж слишком умилённую улыбку.       — Между прочим, я держалась целый день, чтобы не сорваться, — она обвиняюще тычет в него пальчиком и притворно хмурится, но не выдерживает его растерянного лица, расплываясь всё-таки в улыбке. — Да жуть как хочется всего, на самом деле. Давай сюда скорее свои сладости!       Пока она разглядывает снедь, выбирая, что же лучше вписать в какую-никакую норму калорий и попутно поясняет Пете, какой именно выпуск телешоу надо ей найти, Петя снимает кофту и вполне себе вольготно устраивается в изголовье кровати. Алина выбирает йогурт с шоколадной крошкой, а ему тащит шоколадку:       — А это ты должен съесть, потому что если я не выдержу и съем это позже, то это будет твоя вина, — безапелляционным тоном заявляет она, и Петя, смешно поджав губы, обречённо кивает. — А где ты такой понтовый йогурт взял? Давно такого не видела.       — В отделе для тошнотиков. Ой, для ппшников, то есть. Ладно, хватит на меня так смотреть…       Найдя на планшете то, что она просила, он приглашающе раскрывает руки, и Алина, особо не тушуясь, почти что с наслаждением плюхается к нему в объятия. Тепло и приятно настолько, что хочется даже облегченно застонать. Определено, ей это было нужно даже больше сладостей. Вот только ноющая боль мешает устроится — Алина слегка копошится, как кошка, которая пытается улечься поудобнее.       — Больно? — проницательно уточняет Петя.       Алине хочется привычно напустить на себя браваду или отшутиться, но, видя его искреннее внимание, коротко отвечает:       — Временами. Сейчас просто опять.       — Можно я… ?       — Что?       Петя не отвечает, но, переложив ее в своих объятиях, запускает пальцы под футболку — Алина вздрагивает, когда большая ладонь накрывает её живот ниже пупка.       — Так нормально? — бархатным голосом уточняет он, почти невесомо поглаживая её. — Не бесит?       — Нет, — честно отвечает она ему, потому что, как ни странно, его теплая ладонь приносит облечение, хоть ей и по-прежнему неловко. — Только у меня живот отёк ужасно, чувствую себя бегемотом.       Петя приподнимает уголок губ.       — Ты либо дурочка, либо напрашиваешься на комплименты, — ехидно сообщает он, целуя её в волосы. — Но мне не жалко — твоя идеальная фигура нисколько не изменилась.       — Сделаю вид, что поверила.       Они смотрят выпуск, Петя смеётся то над Алининой реакцией, то над происходящим на экране, отвлекаясь периодически на шоколад.       — Петь, а почему ты решил прийти? — скомканно спрашивает она, когда он даже почти что сосредотачивается на программе, задавая ей вопросы по сюжету. — Ведь мы же не можем ничего… сегодня.       — Почему это ничего не можем? Сидим вместе, я даже почти вникнул в лор этой потрясающей эпопеи, — он мягко тыкает её в нос, насмешливо щурясь, как разнеженный кот. — Почти доел шоколад, как ты мне наказала, и теперь, кажется, у меня точно что-нибудь слипнется. Главное нам теперь не начать бегать по улице и каких-нибудь Толиков вызывать, а то нас быстро скрутят, и плакала моя произволка завтра. А так, мы вон сколько всего сделали.       — Ну Петя, я же серьёзно, — Алина хоть не может сдержать смех от его слов, но её скребет тревожная мысль о том, что Петя как будто бы просто из вежливости пришел к ней, хотя мог бы спокойно отдыхать в отеле или развлекаться со сборной. А она искренне не хочет навязываться.       — Ты ведь не должен тут со мной сидеть, ты бы мог спокойно настраиваться на завтрашний день, или…       — Должен-не должен, — отводит взгляд он, словно пробуя эти слова на вкус. — Ты ведь тоже не должна меня постоянно выручать, и вытирать мне сопли вместе с кровью, после того, как я навалял, однако…       — Это всё-таки другое, это было по-настоящему важно.       — Ну так и ты мне по-настоящему важна тоже, — его тихий голос будто гладит её кожу. — Вся ты, а не только твоя… — он красноречиво ведет рукой вниз, залезая пальцами под резинку штанов. — Ой, хотя, получается, что и сейчас все вокруг неё крутится.       Алина вздрагивает от его прикосновения, смотрит на него чуть ошалело и громко фыркает.       — Ну ты и дурак. Это ж надо было так вывернуть все.       — Как всегда соглашусь, в принципе. А вообще… — он убирает руку, мягко улыбнувшись, и трётся носом о ее щеку. Тепло так, по-кошачьи и очень уютно. — Я просто соскучился по тебе, вот и пришел. А ты ещё и грустила. Разве мог я тебя бросить?       Просто соскучился. По ней.       У Алины от его нежности по солнечному сплетению будто растекается горячий мёд, и она, не понимая толком, как выразить ему благодарность, мягко дотрагивается до его чуть суховатых губ своими. Петя словно только того и ждал — он сразу же отбрасывает планшет в сторону, обнимает её крепче и углубляет поцелуй, держа грань.       Выходит очень сладко.       — Ммм, шоколад, — подмечает Алина, проводя кончиком языка по его нижней губе. — Я хочу ещё. Я так люблю шоколад…       Петя улыбается и целует её снова.       Выпуск телепередачи подходит к концу, и хоть Петя и делал ставки под Алинины смешки, выстраивая целые логические цепочки, кого-же-там-выставят-вконце, ему становится сейчас на это кристаллически всё равно, и даже эфирный бубнёж с планшета не отвлекает.

***

      Когда Алина возвращается из душа, Петя уже дремлет, обнимая планшет и завернувшись в покрывало прямо в одежде. Сон разгладил его лицо, он кажется ей очень юным и трогательно уязвимым — некоторое время Алина просто смотрит на него, стараясь просто запомнить мгновение. Усмехнувшись сама с собой от того как она быстро размякла, Алина подходит и аккуратно достаёт у него из рук планшет, а приглядевшись, убирает и телефон из-под плеча. Петя коротко ворочается и сонно открывает глаза.       — Я положу на тумбочку, а то ты как айпад кид, ей Богу, — тихо шепчет она.       — Я… не поеду в отель, — сонно выдает он. — У тебя удобнее кровать.       — Да, да, конечно, — Алина тянет уголок губ, устраиваясь под одеялом с ним, проверяет будильники. — Сними джинсы только, ты в них фиг знает где шатался, а я из ванной…       Петя совершает поистине героическое усилие и стягивает их, отшвырнув в сторону. Потом сгребает её к себе, они переплетаются ногами — Алина чувствует, как и её нестерпимо затягивает в сон.       — У тебя ледяные ноги, Загитова, — недовольно шепчет он, но накрывает её ступни своими, грея. — Вышлю тебе потом коробку носков по почте.       — А ты такой тёплый, — шепчет она ему в шею. — Только за это я тебя сейчас не выгоню.       Петя ничего не отвечает, но Алина чувствует легкий поцелуй в голову. Лишь позже, сквозь сон, слышит тихое:       — Ты пахнешь чем-то родным.       Но она не уверена в том, что ей это не снится.

***

      Уже после финала, где их команда хоть и не выиграла, но всё равно Пете довелось завершить соревнования довольно эффектно, они пересекаются мимолётно в пустом коридоре, пока раздевалки рядом ходят ходуном от перевозбуждённых состязаниями ребят. Немного странно и волнительно вот так вот стоять и смотреть друг на друга при довольно паршивом освещении, боясь нарушить хрупкий момент, в то время как буквально за стенкой стелятся непрекращающийся гвалт, крики и веселая музыка.       — Я придумал желание, — вдруг выдает Петя тем самым низким тоном, от которого у неё неизменно бегут мурашки по спине.       — И какое же? — спрашивает Алина, не в силах стереть с лица лукавое выражение, и поэтому пытается перевести тему в другое русло. — Учти, я не буду бегать в трусах по коридору или петь матерные песни под дверью Глейха, уже не солидно как-то.       — Это вы так развлекались в Хрустальном своем? — фыркает Петя. — Я, к счастью, не юниорка-камикадзе. Может, матерные песни под дверью Тутберидзе? Повысим ставки.       — Дурак, — смеется она. — Вот проиграешь ты мне как-нибудь, я тебе устрою, — она поддаётся этому весёлому, почти что детскому порыву — щекочет его, пока он пытается перехватить её проворные ладошки.       — Я предпочитаю не ввязываться в те споры, которые я заведомо проиграю, — ему, конечно, это легко удаётся — и вот он уже сжимает её в объятиях, щекочет лоб чуть сбившимся дыханием.       — Давай, говори уже свое желание, — подначивает она его, поднимая на его лицо. Шепчет горячо и нарочито откровенно: — Что же ты хочешь? Связать мне руки? Отшлёпать?       Петя щурится, кусает губы — он так обычно не делает, и она не понимает — раздосадован он, или же ей кажется. Хочется сразу же прикусить себе болтливый язык — перегнула в этот раз, не угадала с моментом? Какой-то действительно странный взгляд у него — будто думает о неких гораздо более серьёзных вещах, чем те игривые пошлости, что она озвучила.       — Это всё звучит неплохо, но я хочу нечто гораздо более жутко-порнушное, — неожиданно заявляет он, приподнимая брови. Алина понимает, что он, скорее всего, стебётся, но все равно от такого тона у нее по позвоночнику бегут мурашки.       — И что же?       Собственный подсевший голос звучит странно, и она, кажется, теряет всякую бдительность, потому что глаза у него кажутся непривычно зеленющими при этом освещении — как шот с абсентом, и в мозг бьют так же горько, пьяно и беспощадно. Она не понимает, что её смущает, но предчувствие вряд ли подводит — вот и сейчас тревога копится плотным клубком где-то в районе солнечного сплетения.       — Алин, сходи со мной на свидание, — наконец выдаёт он после паузы. Пьяный возбужденный морок стремительно рассеивается, уступая место нарастающей панике, а он продолжает, как ни в чём не бывало. — На нормальное, человеческое свидание — подскажи, куда бы ты хотела, я придумаю, как это получше всё…       — Боже, что? — её голос вдруг звенит в пустом коридоре, будто с размаху ударили по натянутым струнам, и то, как резко она вырывается из его рук… он выпускает сразу же. Явно не ожидал такого. — Ты с ума сошел! Что ты такое говоришь?       — Послушай, я уверен, мы сможем придумать что-то, — терпеливо поясняет он ей, истолковав её реакцию, очевидно, по-своему. — В конце концов, публичные люди вполне себе как-то скрывают свои отношения…       Алине кажется, что каждое слово её буквально добивает, приколачивает.       — Отношения? Какие к чёртовой матери отношения?! Ты сам мне что говорил?!       — Тшш… Алин, не кричи так, здесь…       Он тянет к ней руки, смотрит растерянно — и Алину начинает бесить это не понятно откуда взявшееся вдруг непонимание.       — Вот именно! Здесь, как и везде — кто-то и что-то, — несомненно, он прав в своём замечании, но её уже несёт от эмоций, и она не может справиться с давящим чувством изнутри. — Какое ещё свидание, Гуменник? Мы с тобой о чём договаривались?       — Я услышал тебя, хорошо, — он чуть ведёт челюстью и говорит достаточно спокойно, но в целом она не помнит, чтобы он выглядел таким раздосадованным. Это совсем не то, что бывало при неудачных прокатах — что-то куда более личное, откровенное. То, что не показывают посторонним. — Понял, правда. Я не тупой.       А она не понимает, почему вдруг её захлёстывает такая обида. Словно он насильно выдернул их в реальный мир, где им заведомо не было места, и это так пугает, так пугает, что ей начинает резать глаза, и всё то, что давит грудную клетку изнутри вдруг выплёскивается вместе со слезами:       — Ты просто… ну зачем? Зачем это всё? Зачем…? — спрашивает так, будто можно всерьёз дождаться хоть сколько-то адекватного ответа на ее не очень-то вменяемые вопросы. — Ты ведь обещал! Мы разговаривали об этом!       — Алин, подожди… ну тише, ничего страшного ведь не… мы потом можем с тобой все спокойно обсудить.       Уговаривает её так бесяче осторожно, смотрит, как на несмышлённого ребенка. Конечно, она ведь такая глупенькая, а ещё и ведет себя перед ним, как самая настоящая истеричка. Только он один все понимает, такой рассудительный и взрослый, познал жизнь, преисполнился в сознании, мать его. Ну настоящий цирк, господи. А он вообще понимает, какую ответственность он предлагает им взвалить на себя? А он вообще понимает, насколько жестоки могут быть фанаты и люди из их окружения? Она-то хлебнула этого сполна, да так, что чуть не утонула, и от того теперь семь железных замков внутри на всё, что касается хоть какой-либо личной жизни.       — Да что обсуждать-то, господи? — вдруг тихо говорит она, и он замирает, мигом уловив эту пугающую перемену. — Вообще нечего.       Алина понимает вдруг резко, что они с ним — сильно о разном. Он из другой, все ещё нормальной жизни, там, где есть место обычным отношениям, беззаботным прогулкам под луной и прочим радостям юности. Да, не без отпечатков, которые безжалостно накладывает большой спорт и приходящая популярность, но всё же. Она же чувствует себя порой сильно изуродованной, куклой, в которой сломали всё внутри неосторожными беспардонными пальцами. Искорёженные механизмы вроде и собирали-собирали заново, а потом плюнули и вставили обратно так, как есть. Внешне всё осталось прекрасно и безупречно, но внутри будто что-то теперь не так работает. Искаженно, ненормально. Так, что наверняка можно задеть и окружающих, заразить этим загадочным механическим вирусом. И все то понимание, возникшее между ними так быстро, теперь кажется ей несуществующей иллюзией, мыльным пузырём, который резко лопнул.       — Алин, ну стой! — пытается удержать её руку, но она ускользает нещадно, как талая вода, что осталась от снега — сквозь пальцы, оставляя после себя лишь озноб.       Появившиеся спортсмены в коридоре — очень кстати. Она уходит стремительно, ни разу не обернувшись. Только глаза его — горько-полынные, потрясённые и печальные отпечатываются немым укором куда-то под ребра.       Прости, но так действительно будет лучше.