В Питере разговаривать об искусстве

…я танцую у тебя,

у тебя температура у тебя температура тела,

тела моего

      — А что сложнее — экзамен по матанализу или прокат короткой программы?       — Ну на экзамене там сидишь, ручкой чирикаешь что-то… а здесь надо туда-сюда ездить. Прыгать, присаживаться, подниматься… очень энергозатратно, короче.       Алина невольно улыбается, залипая в экран смартфона. Смотрит совсем недавно опубликованное видео — Петя выиграл короткую программу на чемпионате Санкт-Петербурга, и теперь отвечает на вопросы журналистов. Он выглядит на редкость воодушевленным и довольным — и это успокаивает, хоть она и не может не фиксироваться на мелочах. Не спал всю ночь, чтобы сдать экзамен, потом ещё и выступал. Интересно, как часто таким увлекается? Организм ведь не железный, особенно, под конец сезона.       Смутное предчувствие подтверждается уже через день, когда она смотрит видео с пресс-подхода уже после его победы:       — Хватит ли у вас здоровья, чтобы выйти на церемонию награждения, чтобы не повторился челябинский вариант?       — Посмотрим, я опять немного приболел, но… дойти до подиума я планирую.       А дальше все закручивается в какой-то странный круговорот. Они и так неважно общались после прыжкового турнира — хоть её мнение и не изменилось, изнутри все еще царапал стыд за свою выходку, а он больше ушел в учебу, видимо, не желая терзаться почем зря. Но теперь-то в учебе был перерыв, как и между соревнованиями… Беспокойство захлестывает все сильнее. А через неделю она и вовсе ловит себя потерявшейся в комментариях под новостями о том, что Гуменник подхватил то ли пневмонию, то ли ковид, то ли все разом, и вообще он там уже чуть ли не на ладан дышит… Решение пульсирует в голове вполне себе однозначно. Не очень дальновидно, конечно, но когда ее волновали последствия? Слабоумие и отвага — наше всё. Но Алина не решается вот так вот откровенно срываться, и поэтому просит менеджера найти ей работу в Питере. Ну, съемку там, рекламу или ещё чего, а то как-то… как-то, ну совсем клиника. Когда буквально в течение суток все устраивается, ей становится ощутимо спокойнее. В конце концов, она уже привыкла постоянно срываться куда-то, а тут вроде и серьезный повод нарисовался, а не одна только прихоть её глупого сердечка.       Питер оказывает ей далеко не теплый прием — ветер бьет по лицу, царапает щеки, а общая атмосфера серых, словно закованных в лед и пропущенных через холодный фильтр улиц вдруг давит на грудь. Будто маленькая месть от родного города за того, кто носит его гордое имя. Потом ей царапают скулы уже кисточки парня-визажиста, от рук которого пахнет мятой, табаком и немножко —уличным снегом и металлом. Сам парень тоже весь какой-то из себя тонкий-звонкий, нарочито драматичный, с бархатным голосом и длинными, собранными наверх волосами. Почкованием они тут все такие размножаются, что ли? На самой съемке с ней оказываются все очень милы и без конца сыпят какими-то высокопарными комплиментами, да так, что у нее уже начинает сводить скулы от бесконечной улыбки. В результате всё заканчивается быстрее, чем она того ожидала, а взамен ей остается собранная прическа, чуть диковатый макияж со слишком внушительным для середины дня смоки и искусственно успокоившаяся совесть. Алина чувствует себя как в дурацком клипе — что-то из разряда: «я знаю твой адрес, прости, но так вышло…» и так далее, и так далее. Остается только скинуть каблуки, намочить волосы и плакать до черных разводов на лице, кутаясь в шубу на полуобнаженное тело, однако она решает приберечь подобный перфоманс для более тяжелых времен. Звонит Гуменнику она уже из уютного ресторана на высоком этаже с красивым, но кажущимся ей безжизненным видом из окна — надо же хоть как-то для приличия потянуть время. На другом конце провода он как всегда раздражающе-спокоен и предельно лаконичен, ей до его самообладания еще надо прожить парочку жизней, походу. Ну, или оказаться наконец рядом и вывести — у нее это отлично получалось пару раз, в принципе. По-девичьи становится даже немного досадно — мог бы хотя бы сделать вид, что удивлен. Черный кофе без сахара, чаевые для официанта, такси с созерцанием видов безукоризненно красивого города, магазин… время вдруг разгоняется, как и её бьющий по вискам пульс. Когда водитель открывает ей дверь машины в спальном районе, она чувствует себя неуместной на своих шпильках на скользком тротуаре, в пушистой яркой шубе и больших солнечных очках, которые она надевает скорее из желания быть хоть немного защищенной. Впрочем, от всего бесконечно бело-серого вокруг ей и впрямь слепит глаза. От волнения она прикусывает щеку изнутри, когда слышит щелчок открываемого замка.       Ей сразу бросается в глаза, что Петя выглядит откровенно плохо — и так худое лицо словно провалилось, весь бледный и какой-то замученный. Алине кажется, что он нормально так скинул, и большое худи, которое он натянул вместе с капюшоном, будто только еще сильнее подчеркивает контраст с хрупким телом.       — Я ведь говорил, что мне пиздец, солнышко, — хрипло выдает он вместо приветствия. — Поэтому боюсь, что ты тоже подхватишь эту дичь — спасибо, что навестила, но, сама понимаешь…       Алина не особо его слушает — лишь деловито ставит пакеты на тумбу и снимает с головы шарф месте с очками, потому что решение она уже приняла.       — Выгоняешь меня, значит? — посылает ему максимально невинный взгляд, чувствуя, помимо всего прочего, ещё и болезненную радость при его виде. — Помнится, ты сам меня звал в гости. Ну, считай, я решила воспользоваться твоим предложением.       — Тебя выгонишь, — он тихонько усмехается, но, кажется, выглядит уже чуть веселее. — Помню. Ты совсем не боишься заболеть?       — У меня хороший иммунитет, он меня не подводит, — тоном, не терпящим никаких возражений заявляет она, и добавляет уже чуть расслабленнее. — Да и вообще мы, женщины, живучие, в отличие от…       — Моя мама любит говорить нечто в том же духе.       — О, так мы с ней подружимся? — на автомате выпаливает Алина.       — А что, ты бы хотела? — Петя наклоняет голову чуть вбок, словно ждёт, что-там-она-дальше-выкинет или такого опять ляпнет, и тихонько ухмыляется. — Ещё и с чемоданом приехала. Это такой непрозрачный намек — остаешься?       — Ну, тогда это было бы десять чемоданов… — она смущается от того, куда вдруг завернула их шутливая перепалка, но портить момент не хочется.       — Я запомню.       Гуменник, кажется, легко принимает то, что она так бесцеремонно решила вторгнуться к нему — ну или не придаёт этому большого значения. Напряжение немного отпускает — наверное, если бы он злился на неё, то не стал бы разговаривать так, как будто бы ничего не произошло. Алина малодушно рада, что не выясняют они ничего с порога, и то, как он помогает ей снять шубу, как вешает её, как берет пакеты и всучивает какие-то тапки и ведет дальше в квартиру — так естественно, будто бы она часто бывала у него. Она не без любопытства осматривается — обстановка вроде и обычная, а вроде и все какое-то другое. Просторно, но довольно темно. Чисто, но много всяких вещей словно из разных эпох, которые немного давят. Чуть аляповато, но не без шарма. В таких квартирах во всяких там сериалах обычно показывают жилища молодых художников, музыкантов или ещё какой-нибудь начинающей богемы — не врут, получается. В зале неожиданно обнаруживаются голые стены без обоев, но при этом заклеенные большим количеством фотографий, каких-то набросков, плакатов с музыкантами и плакатов с соревнований, которые его фанаты рисовали ему от руки, вырезок, и прочей бумажной ерунды.       — Ну такой тут гранж отель, конечно, — Петя смущенно трет переносицу, замечая, как внимательно она смотрит по сторонам. Но Алине хочется это всё разглядывать с каким-то почти подростковым восторгом. Ей не разрешали такое устраивать, когда она была маленькой, а потом был переезд, бездушные съемные квартиры, а после всех побед, наоборот — уже дорогущие ремонты, и момент был безнадежно упущен. — Я начинал неторопливый ремонт, как ты видишь, но он выходит очень неторопливым. А потом мелкие решили внести свою лепту, и как-то пошло-поехало…       — Да успеешь ещё, — коротко отвечает она, не переставая оглядываться. — Братья и сестра?       Петя кивает, облокачиваясь на дверной косяк. Она мажет взглядом по его высокой фигуре, но смущенно отворачивается. А он, кажется, остается изящным в любом состоянии.       Она возвращается к комнате —большое фортепиано в углу, много книжных полок, диван, письменный стол, гитара, два ноутбука и большой монитор в довесок — все вместе сплетается в причудливую картину его личности, а конспекты, распечатки и нотные тетради добавляют легкой небрежности, свойственной всем студентам. Лишь разобранная скомканная постель и лекарства на полу немного выбиваются из этой атмосферы.       — Ты спишь здесь? — не удерживается она от любопытства. — Я видела, там у тебя ещё комната.       — Да, там типо спальни, но сейчас сплю здесь, — поясняет он, чуть кивнув на противоположную стену, на которой висит плазма. — Включаю телек, чтобы не совсем уж сычевать, а то от компа башка болит. Бардак, конечно, развел тут, но я не ждал таких высоких гостей, — усмехается он, попутно убирая какие-то книги с прохода.       — Мне нравится, — говорит она искренне, повернувшись к нему, и его лицо светлеет. — Просто… нравится, и все, вайбово как-то.       Петя лишь мягко улыбается — ямочки разрезают лицо, и у Алины щемит сердце — она соскучилась даже сильнее, чем думала.       — Иди ложись уже, горе, хватит топтаться, — она сжимает пальцы в замок, не зная, куда деть руки. Странно встретиться вот так вот и даже не обниматься — а касаться его хочется практически до дрожи в пальцах. — Немного все-таки задержусь — буду тебя лечить.       — Звучит угрожающе, Загитова, —ухмыляется он, но смиренно опускается на диван. — Лучше сразу добей, так будет гуманнее.       Алина не может сдержать улыбку, но пытается сделать невозмутимое лицо. Достает то, что купила — морс, фрукты, платки в коробке (много не бывает), термокружку с трубочкой (удобно пить в любой позе, если уж и болеть, то на чилле — это ее сестра так научила), ещё какую-то сладкую ерунду.       — Болтаешь много — значит, скоро поправишься, — она садится к нему на край дивана, и, поддавшись порыву, тянется рукой.       — Да это я от щенячьего восторга, — тихо отвечает он, перекрещивает их пальцы. Он ведет взглядом по ней, задерживаясь на рубашке и узкой плотной юбке, разрез на которой обнажил обтянутое плотным капроном бедро, от того, что она села. — Очень красиво, но ты можешь залезть в шкаф в спальне и взять что-нибудь поудобнее. Спортивных шмоток там как грязи, есть и новые.       — А если на меня упадет рубашка с жабо? — не выдерживает Алина, припоминая ему историю с национальных.       — Можешь и ее надеть, если захочешь, — усмехаясь, вздыхает он. — Кстати, я не видел ее с тех пор, как вернулся тогда, как и не видел до того момента, как нашел случайно. Рубашка Шредингера какая-то.       — Может, из Нарнии подложили? А потом забрали после твоего головокружительного дефиле, — оборачивается она уже на пороге, решая воспользоваться его предложением.       — Скорее всего. Хотя, Нарния, — это больше про твой гардероб.       Тихонько усмехаясь, Алина доходит до спальни, и удивляется ещё больше. Нет, кровать, шкаф — все как обычно, но напротив — опять нет обоев, и почти на всю стену то ли сильно стилизованное граффити, то ли просто какая-то абстракция, написанная большими пятнами разных цветов и фактур — кое-где даже потрескалась объемная краска, и она осторожно трогает ее пальцем в припадке шального любопытства. Она видела нечто подобное на холстах у Марка, но честно, разбиралась в этом паршиво. Алина опять залипает невольно на обстановку, разглядывает, думая, что это одновременно очень по-питерски и очень в Петином духе — снаружи все чинно-благородно, а внутри, в самой его спальне, вот такой вот эмоциональный взрыв.       Распахивая створки шкафа, продолжает удивляться — и ничего на неё не валится, а все наоборот, очень аккуратно сложено. Ей неловко рыться в его вещах, поэтому она просто наугад достает кофту с длинным рукавом и спортивки — выскользнуть из тесной классики в нечто удобное оказывается и вправду очень кстати. Завязывает потуже широкие штаны на талии, подворачивает снизу — если оставить сверху только кружевной топ, то получится даже стилево, но Алина лишь приподнимает брови сама с собой перед зеркалом — ни к чему сейчас такие игры, и поэтому прячет всю женственность в большой кофте.       Во всяком случае, уютно до безобразия — ещё и пахнет им. Приятно.       Распускает прическу, от которой уже начинает болеть голова — пытается распушить корни от лака для волос, но получается не важно, и поэтому просто собирает небрежный хвост. На фоне цветастой стены и с накрашенными глазами выглядит волне себе аутентично, к тому же, у них намечается явно не то, что было у нее дома — никаких тебе безудержных сексов на кучу часов, а только жесткий трип с температурой и привкусом сиропа от кашля. Ведомая этими мыслями, оглядывает кровать повнимательнее — вообще-то, выглядит многообещающе, интересно, а с кем он тут…? Но тут же морщится, стараясь выгнать непрошеные образы из головы, потому что думать об этом становится практически физически неприятно.       — У тебя в спальне так вообще современное искусство какое-то, — делится своими впечатлениями Алина уже из коридора, возвращаясь к нему. — Ты ещё и рисуешь?       — Дегенеративное, если говорить откровенно, — приподнимает уголок губ Петя и открывает глаза. — Это Ваня упражнялся в живописи, но как художник он весь в меня (то есть никакой), хотя он и думает иначе, — его взгляд скользит по ней, и Алина считывает в нем удовлетворение. — Ты выглядишь возбуждающе даже в моих старых трениках и в этой чудовищной кофте из старой экипы.       — Я вообще-то старалась, чтобы нет, — смущенно поправляет рукава Алина, но ей определенно это приятно слышать. — Получается, картины Марка тебе тоже не нравятся?       Петя как-то не солидно фыркает.       — Только ему не показывай, с чем ты его картины сравнила, — весело отвечает он. — Марк все-таки пытается в какие-никакие композиционные приемчики.       — Эх, не понимаю ничего в абстрактной живописи, сложно, — смущенно поводит плечами Алина, посылая ему лукавый взгляд.       — Это ничего, я тоже, как и все адекватные люди, — вторит он ей с привычным улыбчивым прищуром. — Но мы с тобой потом посмотрим альбом с Кандинским, я тебе покажу, откуда у всего этого ноги растут, и как уж совсем треш вычленять из всего этого непонятного великолепия.       Алина вдруг не без воодушевления понимает, что да, это ей надо. И так всегда — Петя образованный и умный, но не выпячивает это и хвалится, а всегда готов пояснить что-то, ещё и очень деликатно. А она готова его слушать, и не важно, на какую там тему он захочет вещать.       — Договорились. Здесь, по сути, у тебя тоже целый арт-объект, — она ведет рукой, пытаясь дать понять, что она имеет в виду не только стены. — И плакаты здесь, и инструменты, и черепа, и иконы…       — А в моей каморке по полкам иконки и пентакли, — глухо тянет Петя, прикрывая глаза. Он растягивается на диване, закидывает руки за голову, и его кофта чуть задирается. У него штаны низко надеты, и от вида полоски обнажившегося нижнего пресса и выпирающей тазовой косточки у неё почти что пересыхает в горле. — И чтоб кончить мне нужны плетки, японки и тентакли…       — Еще и бредишь, — приподнимает уголок губ Алина, накрывая его одеялом, хотя искренне хочется наоборот, раскрыть его всего посильнее. — Лежи уже тихо. Какие тебе теперь плетки, мой маленький рэпер? Из интересных впечатлений могу предложить разве что градусник в ж…       Петя давится смехом, чуть морщится, хватаясь за ребра, но продолжает изгаляться:       — А вы точно медсестричка? А где ваша форма? Я, кажется, заказывал, чтобы было покороче и с чулками…       — И где заказывал — во сне при температуре 39? — Алине хочется одновременно и рассмеяться так от души, и шлепнуть его. Кусая губы, чтобы сдержаться, она садится ему в ноги. — Что за дешевая похабщина из тебя сегодня прет? Не только температура поднялась? Медсестрички, японки, чулки…       — Японки не нужны, хочу там одну татарку, — Гуменник жжет ее наглым взглядом из-под опущенных ресниц, и когда только так научился смотреть? Он чуть прикусывает сухие губы и добавляет уже другим тоном, более глубоким: — Знаешь, что самое смешное?       — Что?       — У меня кружится голова, когда я встаю, и вообще меня шатает. Но я все равно тебя хочу, даже в таком состоянии. Это совсем пиздец? — Алину будто горячий всполох обдает изнутри — да, черт возьми, это очень взаимно, но как же все становится сложно и путанно…       — Это пиздец, но совсем или нет — я не знаю, — тихо отвечает она. Она стесняется смотреть на него, но говорит то, что вертится в голове ещё с его спальни. — Мы вернемся к этому вопросу, Петечка. Главное, поправляйся скорее.       — Звучит неплохо.       Алина пододвигается ближе, он перекидывает руку и обнимает её за бедро.       — Ты никакущий, — выносит тихий вердикт она, дотрагиваясь до его лица, ведет от скулы до подбородка, чувствуя щетину кончиками пальцев, которая добавляет ему возраста. Непривычно — она видела его только гладко выбритым. Не выдержав, наклоняется — убирает лезущие в глаза волосы, дотрагивается губами сначала до лба, потом до непривычно колючей щеки. Он весь пышет жаром. — Я принесу тебе чай. Можно мне порыться у тебя на кухне?       — Можно хоть где, — его ресницы чуть дрожат, а сам он гладит её запястье пальцами. — Тебе вообще всё можно.       Ее всерьез беспокоит его состояние, потому что сама она болеет как-то попроще. Петя, правда, утверждает, что ещё чуть-чуть, и должно пойти на спад, потому что он уже давно пьет все таблетки мира и лечится, вообще-то, усиленно. Но все равно — видеть его вот таким вот… оказывается намного более щемящим, чем она думала, когда ехала сюда. А вообще, как-то так получилось, что очень быстро они впустили друг друга… куда? В постель, в жизни? В квартиры? Под кожу? Откуда уже так просто и не выцарапать. Алина задумчиво размешивает в большой кружке мёд, давит ягоды, оглядывая кухню со смешливым интересом. Ни полотенца тебе нормального, ни посуды даже толком и уныло-пустой холодильник. Впрочем, последним и её кухня всегда отличается — но красивую посуду любит скупать. Из которой потом не ест. Интересно, а смогли бы они жить вместе? Глупые мысли раздражают и все не заканчиваются, и пока Петя запивает таблетки чаем, она сидит у него в ногах, задумчиво поглаживая стопы через одеяло и тиская игрушечного белого гуся, которых у него была целая стая по всему дому. Он отрубается достаточно быстро, и она даже на секунду ему немножко завидует.       А у Алины, вопреки всему, сна ни в одном глазу, хотя и спала она неприлично мало из-за дороги. И ей бы, по-хорошему, поехать сейчас в снятый заранее номер в отеле, чтобы не усугублять их с Петей сомнительную дружбу, но… она только бродит по его квартире, невольно прорастая в него ещё больше, потому что буквально все тут пропитано им, и все добавляет мелких, но важных штрихов к его портрету. Цепкий женский взгляд подмечает многое, хотя ей даже и не хочется особо такого, но на случайно оставленные резинки, помады, вторую зубную щетку, какие-нибудь левые бутыльки или баночки не натыкается. От этого становится ощутимо бодрее. У него в ванной стоит парочка чего-то максимально дефолтного из разряда «для лица, для ног и для жопы» одновременно, и это ее почему-то веселит. Но зато она невольно натыкается на неразобранное белье в машинке — открывать не рискует, а только лишь насыпает побольше порошка и ставит температуру повыше, надеясь, что кружевных трусов у него там нет.       — Ну, кто сдох, тот лох, — тихо шепчет сама себе, усмехаясь.       Можно было бы посмеяться над гуменниковской забывчивостью, да только она сама таким грешила иногда. Мерный звук работающей стиралки успокаивает, а Алина, меняя геолокацию в приложении доставки, вдруг понимает, чем она займется сейчас. Спустя время и пару плейлистов из наушников, она лавирует из спальни между сушилкой с развешанным шмотьем на кухню — выключать простой суп, сваренный на скорую руку. Готовила она последний раз неиронично в прошлом году — ну, хорошо, что сейчас всего лишь начало февраля, а там уже не суть важны детали. Вышло, вроде, довольно сносно.       Таща из спальни снятое постельное белье (понятно, почему Гуменник решил свалить на диван — она тоже до трясучки не любила перестилать постель) и тихонько подпевая древнему рэпу, что начитывал ей в левое ухо из наушника один-там-исполнитель, Алина совершенно не замечает его появившуюся длинную тень, как и умиленный взгляд.       — Загитова, ты что это там тащишь? Саван, чтобы завернуть мое бренное тело? — она чертыхается от неожиданности, вздрогнув. — Ну ты подожди, я еще попробую выжить. Ты ведь обещала, что мы все наверстаем… — Петя давится тихим смехом, а она гасит в себе порыв в него чем-нибудь запустить.       Напугал, блин.       — Ты что-то распоясался совсем, Петечка, — она вытаскивает наушник и улыбается ему, оглядывая. Кажется, выглядит получше — рожа, во всяком случае, довольная. Она неловко скидывает белье на пол в ванную под его взглядом. Перестаралась она, всё-таки — в постель не надо было лезть, но куда уже теперь денешься. Никогда не сдавайся, позорься до конца — её кредо, в целом, по жизни. — Если я застелю кровать чистым, ты ляжешь туда? Ведь признай, что про телек, это отмазка.       — Признаю, отмазка, — соглашается он, подходит ближе, и явно видит сушилку. Кажется, теперь смущаться наступает его очередь. — Только не говори, что я опять забыл…       — Да… — томно выдыхает она.       — Господи, позорище…       — Я тоже забываю иногда…       — Ну ты-то — ладно, — приподнимает он бровь и говорит нарочито серьезно, хотя она видит, как плещется смех в его глазах. — От тебя можно вполне себе такое ожидать. А я адекватный.       Алина все-таки запускает в него мокрой футболкой с сушилки, от чего он почти что шипит, как потревоженный кот.       — Прости, солнышко, я не удержался, — прохрипевшись от смеха, Петя обнимает её сзади, обхватывая плечи двумя руками. У нее заходится сердце от ощущения его близости, и она чувствует мимолетный поцелуй на затылке. — Спасибо тебе.       — Тебе надо поесть, — она заводит его на кухню, почему-то волнуясь, хотя он ведь тоже готовил для нее.       — Ты еще и сама приготовила? — его голос звенит неприкрытым любопытством, а сам он все не может отлипнуть от нее — теребит ее волосы, дотрагивается до предплечий. Она чуть теряет равновесие, пытаясь одновременно и положить ему еду, не обжечь его и себя, и выскользнуть из его нетерпеливых ладоней. — Ты такая моя милая женушка... Ай, блин.       Она все-таки наступает ему на ногу — случайно, но нечего было мешать.       — Прижми уже зад, пожалуйста, — оборачивается, ухмыляясь. — Я ведь могу — и горячей поварёшкой, как уставшая мать семейства, ну ты понял. Так что не советую связываться со мной таким образом.       — Ты преувеличиваешь — ты очень заботливая, хотя да, по-варварски дерешься иногда, — он с интересом заглядывает в тарелку. — Но ты же понимаешь, что это все звучит, как вызов?       — Петечка, пожалуйста. Закрой рот уже и ешь.       — Загитова… — он тяжело вздыхает, уперев руки в подбородок. — У меня есть для тебя новость, которая повергнет тебя в шок.       Она невольно напрягается.       — Какая же?       — С закрытым ртом принимать пищу потенциально проблематично…       — Да боже, — жмурится она, не ожидая такую простую шутку. — Тебе пять лет?       — Почти. Вкусно, кстати, учитывая, что я мало что сейчас вообще чувствую, — он все-таки вооружается ложкой и приступает к еде, пока Алина чуть расслабляется от его вердикта. — Я, кстати, почти был уверен, что ты не умеешь готовить.       Она лишь закатывает глаза — расслабляться, явно, было ошибкой.       — Алин, а почему ты приехала? — спрашивает он все-таки чуть позже.       А она не знает, куда деться из-под его пытливого взгляда, но ведь легенду не только придумала, а даже воплотила ее в жизнь — действительно, работа в Питере, съемка, реклама...       — Я же по телефону тебе ещё сказала, — привычным нарочито беззаботно-высоковатым тоном торопится оправдываться Алина, но вдруг замирает, понимая, что с ним ей совсем не хочется такие штуки проворачивать. И поэтому медленно, будто борясь сама с собой, вдруг начинает говорить совсем другое. — Я… испугалась. Ты же ничего не объяснял нормально, только говорил, что все хорошо, но при этом, что вроде и серьезно все. А в комментах пишут… ой, что там не писали только, и что у тебя ребра сломаны, и вообще… — ее голос начинает предательски дрожать, а слова, как назло, плохо и коряво складываются в предложения. Вечная проблема, которая раздражает иногда до боли в затылке. — И вообще… просто не могла думать ни о чем. А ещё, знаешь, я болела редко — ну так, чтобы совсем лежать, но мне всегда было жутко одиноко. Нет, я конечно понимаю, ты не маленькая девочка, и… но, я подумала, что тебе тоже может быть одиноко, и, короче, просто купила билет, и все.       Он сжимает ее ладонь.       — Ты правильно подумала, — она решается поднять на него взгляд. В его глазах — что-то очень мягкое и бесконечно ласковое, как тогда, когда они засыпали вместе после прогулки с Масару. — Это эгоистично, но… останешься? Ляжешь просто в спальне, и все. Или где тебе удобнее, а я уйду в другую комнату.       — Да я вообще-то и не собиралась сваливать, — она вдруг широко ухмыляется. — Переночевать в трэп хате — как от такого отказаться?       — Ну такая она сейчас, пенсионерская, конечно, — поджимает губы он, и добавляет уже ехидно. — Но обещаю, как-нибудь устроим настоящий разврат…       — Ловлю на слове.       Они вместе смеются, убираясь на кухне. Петя включает ее песни из позорного плейлиста, Алина сначала возмущается, а потом дурачится, танцует под совершенно не танцевальный речитатив, вытирая посуду, от чего получается еще забавнее, а он опять смотрит так, будто… будто она не в старых трениках и с размазавшимся макияжем, а катается в шоу, безукоризненная и с иголочки.       Больше они не возвращаются ни к каким выворачивающим душу разговорам — а только лишь устраиваются со всем уютом на диване, чуть приглушая свет. Петя притаскивает альбом с Кандинским и другими основоположниками абстракционизма, как и обещал. Алина слушает его завороженно — он и вправду интересно рассказывает. Про ритм, про нюанс и контраст, про статику и динамику. Не душно, не путанно, еще и показывает мемы, над которыми они хихикают и включает музыку. А качественные репродукции картин, фотографии и зажженные Алиной свечи только усиливают впечатление.       — Знаешь, что у меня не выходит из головы? — произносит вдруг он, выбиваясь из рассказа, а Алина всматривается в его лицо — он выглядит увлеченным и воодушевленным, явно хочет рассказать что-то, что его искренне волнует. — Синестезия. Это, например, когда звуки могут восприниматься как цвета, а слова — как вкусы и всякое такое. Это все перекликается с теорией цвета Скрябина, это музыкант такой. Он и сам был синестетом. Впрочем, как и Кандинский. Так вот, Скрябин разработал систему, где назначил конкретные цвета разным нотам и музыкальным гармониям. Ну то есть, например, нота "до" — красный цвет, нота "ре" — желтый, и так далее... Короче, я думал тут, что было бы интересно попробовать это интерпретировать хореографией и вытащить на наш любимый лед.       — Короче, взять музыку твоего упомянутого, подобрать хореографию, добавить цвета… — она начинает собирать в кучу все то, что он сказал. — Куда? В костюм? Но цвет же должен меняться тогда, по идее. Тогда, световое сопровождение? Программа для шоу, получается?       — Ну типо да, для шоу. Как думаешь, это сильно заморочено, или может зайти?       Алина смотрит на лаконичные и чистые по цвету картины, задумчиво ведет пальцем по линиям, пятнам и направлениям. Воображение рисует нечто интригующее, хотя, может она предвзята — Петя так хорош собой, что его хоть во что наряди и что угодно заставь катать.       — Нет, я думаю, это очень необычно, но определенно интересно, — мягко улыбается она, видя его настолько заинтересованные глаза. — Но, наверное, нужно будет много что упрощать, чтобы людям понятно было. Ну и хорягу, конечно — нужен кто-то творческий, но опытный.       — Да есть там у нас, заряженные, — он смотрит на пляшущие от свечей блики на стенах.       — Ломанное что-то должно быть, вот тут, по сути, целые направления движений, — Алина задумчиво переворачивает разворот и прикладывает к нему. — И костюмчик разноцветный, да?       — Ага, — весело щурится он. — Обольем меня разными красками, да и дело с концом.       — А как же твоя почти часовая лекция про законы композиции?       — Ну вот, говорю же, мне сложно с этой цветовой мутью, на самом деле. Я лучше на слух.       — Не прибедняйся, — она чуть ерошит его волосы. — А если серьезно, то если кому и под силу такое провернуть, так это тебе. Ты ведь… самый лучший.       — Всегда так говори, пожалуйста, — почти что мурчит он ей.       — Всегда нельзя, зазнаешься быстро.       — Тогда — иногда…       Вместо ответа Алина только увлекает его в объятья.       Под ночь ему становится хуже — болят легкие, температура опять поднимается, и сил ни на что не остается. Пьет лекарства — у какого-то, видимо, явный седативный эффект, потому что, переместившись на кровать, он быстро засыпает, и Алина рядом с ним не особо успевает принять удобную позу.       Петя, несмотря на свой внушительный рост и широкие плечи, кажется ей в такой свой момент уязвимости маленьким, каким-то непривычно хрупким. Он сжимает её сквозь лихорадочный сон — она с тревогой вслушивается в его рваное свистящее дыхание и чувствует, как взмокли его волосы и спина. Видимо, температура все-таки постепенно начинает спадать спустя время.       — Спи, спи-и-и, — мерно шепчет она ему чуть нараспев, как ребенку.       Обнимает в ответ, осторожно гладит плечи. Ей искренне хочется, чтобы ему передалось хоть чуть-чуть ее сил. И здоровья даже, и везения, чтобы поправился и пришел в себя как можно быстрее. Все ведь кругом говорят, что она везучая. Алина не знает точно, ей трудно оценить. Но ему бы точно не помешало немного везения, и она с радостью поделилась бы с ним, если это было бы возможным. Петя начинает вертеться и что-то бессвязно шепчет ей в толстовку, она пытается разобрать, но получается плохо.       — Что такое, милый? — переспрашивает тихо, не понимая до конца, проснулся он, или ему просто что-то снится.       — Я боюсь, что ты уйдешь, — еле слышно выдыхает он.       — Я… не уйду, — шепчет она, пытаясь сглотнуть непонятно откуда взявшийся комок в горле.       — Я боюсь, что ты вообще уйдешь. Я так привязался к тебе…       У Алины что-то сжимается внутри от таких его слов и от того, как он доверительно прижимается сейчас к ней. Захлестывает нежность — убрав влажные пряди, она целует его в висок, утыкается в него лбом.       — Я ведь здесь сейчас, мой хороший. Я с тобой… мы сейчас немного с тобой вот так, переместимся, — она осторожно меняет позу, чтобы лечь рядом.       Петя наказывал ей, чтобы она шла спать в другую комнату, но уходить от него ей не хочется совершенно. Он сворачивается на боку в позу эмбриона, и она его не тревожит — выключив бра, погружает комнату в темноту, снимает одежду, берет пушистый плед и устраивается за его спиной, обнимая. Он все ещё как печка, и ей, с вечно мерзнущими ногами и руками так даже легче. В его постели ей оказывается вдруг очень спокойно — немного лишь смущает живопись на противоположной стороне, потому что в темноте эти пятна начинают приобретать какие-то пугающие для нее черты. Она с детства не любила такое — воображение порой разыгрывалось не на шутку, и становилось жутковато. Алина прикрывает глаза, прижимается ещё ближе — понимает, что так становится намного спокойнее. Глупые страхи отступают, и спустя время она уже просто растворяется в умиротворяющем ощущении его близости.       Рисунки на стене, тени из окна и тревожные мысли ее больше не беспокоят.

пойми что мой свет —

это свет отражённый

свет отражённый

а сердце мое —

пустышка и льдышка

пустышка и льдышка (с)