Девочка-пиздец

и ты не думай, будто я жду тебя с детства

а если честно, то жду, хули, здравствуй

      Когда Петя представлял себе свои гипотетические отношения, он думал, что всё будет как-то предельно ровно и размеренно. Спокойная милая девушка рядом — симпатичная, но не слишком красивая. Точнее, не слишком яркая и вычурная, красота-то это вещь довольно относительная. И не то что бы он опасался этих самых «ярких и вычурных», но просто никогда его с ними ничего общего не связывало. Может быть, его избранница занималась бы музыкой или ещё каким-нибудь видом творчества — такие девушки обычно по-приятному задумчивы, чувствительны и деликатны, знают во всем меру. Он ясно понимал, что его одного такого «из-под выверта» хватит в паре с лихвой, да и далеко не каждая смирится с его режимом тренировок и жизни в целом. Со спортсменками тоже не хотелось связываться — тот пример отношений сверстников, что он уже успел увидеть, закончился так себе, потому что даже уже расставшихся товарищей по сборной продолжали нещадно полоскать журналисты и фанаты на предмет их личной жизни. Были и хорошие примеры, конечно — но больше среди парников и танцоров, там, где отношения между участниками дуэта по умолчанию поощрялись и казались будто бы априори логичными и правильными. Поэтому он искренне думал, что если и будут у него отношения, то это будет кто-то, кто далека от спорта и всей этой их публичности в определенных кругах. По идее, она должна быть сосредоточенной скорее больше на «обычной» жизни. И хорошо бы, чтобы она смогла взять не себя какие-то бытовые вопросы. Если кратко, то самое важное звучало бы как-то так: незримая, но ощутимая поддержка, надежность, спокойствие, интеллигентность. Хоть и от последнего слова его уже самого как-то с души воротило.       О какой-то безумной и сильной любви он никогда не мечтал, с ранних лет понимая своим рациональным умом, что это та ещё морока. Это в фильмах или книжках за такими эмоциональными качелями следить было интересно, но в реальной жизни такая любовь казалась ему нежизнеспособной и отвлекающей от всех важных дел, на которых он планировал сосредоточиться. Он любил русскую классику, но вечный вот этот любовный надрыв всегда вызывал у него скорее скептическое приподнимание бровей, чем какие-то серьезные сопереживания героям. Особенно мужчинам, которые во многих произведениях тоже теряли голову от любви только в путь.       Но в жизни вдруг получилось, как Маяковский завещал — хоть Петя вроде и не богохулил, и не орал, что Бога нет, а все равно получил «такую из пекловых глубин, что перед ней гора заволнуется и дрогнет». И даже повелевать никому не пришлось — она ударила поддых сразу и не жалея, и не пустить её к себе даже не то что бы в сердце, а прямо по всем сосудам сразу не представилось возможным. Хотя тот факт, что он невольно вспоминал именно Маяковского, вызывал у него скорее истерический смех — ведь пример с точки зрения адекватности всех действующих лиц в его творчестве был сильно так себе.       Но, так или иначе, Загитова теперь действительно завладела всем его вниманием, а другие остались совсем будто без лиц и имен. Он и раньше-то не искал себе пару, если быть честным, но теперь действительно словно перестал видеть остальных девушек. Почти прямой отказ Алины его не испугал, хоть и сильно резанул в моменте, но когда эмоции прошли, он понял, что она просто банально боится и не готова переступать черту. Но если прикинуть здраво, это — скорее вопрос времени. А когда она свалилась к нему в квартиру, почти как снег на голову, предупредив лишь за час, он понял, что прав в своем предположении, и что ей руководит скорее страх, чем нежелание. Потому что за Алину всегда говорили её такие вот импульсивные поступки — а слова, которыми она периодически разбрасывалась, зачастую можно было смело делить на два. Они не были ее сильной стороной, а вот брать инициативу в свои руки она не боялась. В конце концов, если отбросить всю мишуру, то все между ними и началось с ее подачи. Он захотел — она решила. А теперь словно наступала его очередь. Но, видимо, срабатывали какие-то древние инстинкты — хочешь успешной охоты, умей просчитывать шаги и сидеть в засаде. И он ждал. Он учился.       Петя не любил, когда у него дома оставались девушки. Не то что бы это была какая-то супер частая история, но собственная отдельная квартира, когда тебе совсем чуть-чуть за двадцать, вскружит голову по умолчанию. Даже если ты очень хороший и очень занятой мальчик. Ездить к кому-то ему было несподручно, да и чаще всего просто откровенно впадлу. Зачем, если можно просто банально поспать лишние пару часов. Когда ты в сборной страны и учишься при этом на очном, то зачастую, нормальный сон — это все, чем ограничиваются твои самые низменные плотские желания. Поэтому да, те редкие девушки приходили к нему сами. Особенно он не любил, когда они оставались на ночь — после парочки раз ему хватило. Потому что утром хотелось сказать… а что говорить…блять… ну, хуй? «Спасибо, пока! Ну, то есть, было прикольно, а сейчас не могла бы ты свалить? Мне надо раздуплиться, а потом ехать на пары и на тренировку… нет, я правда не знаю, когда буду свободен, потому что по ощущениям — когда-нибудь в другой жизни.» Он, наверное, что-то в этом духе и выдавал, потому что больше свиданий не случалось. А с тем, кого это не останавливало... ну, те обычно еще сильнее потом начинали раздражать, и все в конечном итоге все равно сходило на нет. Алина же не задавала никаких вопросов, не выясняла ничего про его жизнь и планы на нее, не просила и не требовала. Просто сама решила, сама пришла и сама осталась, а он даже внутренне не напрягся, словно всерьез ждал её всю жизнь. Петя тогда пошутил про чемодан, но ещё он подумал дерзкой и непрошенной мыслью о том, что если бы она действительно пришла к нему просто вот так вот с вещами, то ему критически нечем было бы на это возразить. И потом он в этом только убедился.       Загитова прошлась привычным красивым хаосом не только по его солнечному сплетению, но еще и по дому, оставив взамен уют, нежность, тепло и чувство нужности. В какой-то момент, на грани температурного бреда и реальности, Пете показалось, что она всегда была с ним. В его одежде, на его кухне, танцующая под жуткий рэп, смеющаяся над его шутками и подкалывающая его. Окружившая его трогательной заботой и уснувшая с ним в его кровати. Он тогда проснулся рано, и в необыкновенно ясном сознании — болезнь все-таки пошла на спад, и то, что он отсыпался последние дни, вылилось в ощутимый прилив бодрости. Проснулся и не мог поверить — но да, Алина крепко спала рядом, и в этом было столько неожиданной откровенности, что он какое-то время просто не мог перестать слушать её мерное дыхание и смотреть, как она крепко и сладко спит, обнимая плюшевую игрушку и скомканный плед. Ее волосы разметались по подушке, а на коже отпечатались вмятинки от постели и ее перекрутившегося кружевного белья. Хотелось зацеловать её всю, но он только накрыл её одеялом и задернул шторы поплотнее — дать ей выспаться, это, наверное, самое малое, что он мог бы для нее сделать. И хоть собственное тело, потерявшее привычную форму, плохо слушалось его в то утро (он буквально горел тогда быстрее восстановиться, чтобы успеть поучаствовать в Спартакиаде, поэтому старался хотя бы дома шевелиться), все же существенного дискомфорта больше не было — как будто бы она вытянула из него всю боль своими ласковыми руками.       Со Спартакиадой, правда, он пролетел — и досада еще долго терзала его, ведь он хотел, как в прошлом году, хотя бы частично попробовать приглушить голос своего разочарования в себе из-за проебанных национальных. Потом чуть не пролетел с кубком Первого канала, спасибо болельщикам, которых в последнее время у него все прибавлялось и прибавлялось, чему он уже уставал удивляться. Это не было соревнованием в привычном смысле, но это было важное мероприятие с точки зрения медийности и престижа, и упускать еще и этот шанс не хотелось. В конце концов, сезон надо было завершить на какой-то достойной ноте, а не упоминанием болезни во всех СМИ. Команды в этом году было три, и Алина привычно должна была возглавить одну из — Петю и раньше-то не особо волновала вся эта чушь в стиле «кто с кем» и «кто кого выберет», а сейчас и подавно, ведь в публичном поле они старались держаться друг от друга как можно подальше. Хотя, какой-то своей частью и хотелось, как в прошлом году — к Алине. Он уже плохо помнил те свои впечатления, кроме соревновательного запала и радости от победы, но уже тогда тайком засматривался на нее, особенно когда она, такая титулованная спортсменка и очень красивая, но при этом бесконечно далекая девушка, вдруг оказалась так близко и в неформальной среде. Он почти не знал ее, ни как коллегу, ни как человека — кроме единственного раза в юношестве они почти не пересекались на соревнованиях, потому что, будучи одного года рождения, их карьера по определению складывалась сильно по-разному. У нее в пятнадцать — выход во взрослые и попадание на все крупные международные старты, у него в пятнадцать — чуть ли не повисший в воздухе вопрос ребром о завершении карьеры и еще несколько лет катания по юниорам впереди. У нее в восемнадцать — «большой шлем» фигурного катания и фактическое завершение карьеры, у него в восемнадцать седьмое место на национальных и кое-какие медали с этапов и кубков России его только-только первого взрослого сезона. То, что они были из разных городов, тоже сыграло свою роль — питерских-то он знал с детства почти всех. Но в прошлом году все изменилось — кубок, выступления в шоу Тутберидзе, потом постановка программы в ее штабе, потом тур в Китае, а дальше — случайный поцелуй, и вот уже они любовники с какой-то неожиданно завязавшейся дружбой двух довольно-таки закрытых людей. Успевшие подарить друг другу и самые сильные счастливые эмоции, и повыносить мозг так от души. Поэтому то, что Алина почти сразу же заявила ему о том, что если они будут сами выбирать себе составы команд, то она его не выберет только для своего душевного спокойствия, его не задело. То, что она выбирала его весь сезон вне камер, льстило ему намного больше. Потому что вблизи неё у него все чаще отключался мозг — он так и видел, что попади он к ней в команду, то точно в какой-то момент очнулся бы, таскающим её типо как Галлямов в прошлом году. Он лишь ухмылялся своим мыслям — воодушевляло то, что пресловутый Кубок решили в этом году притащить в Питер, поэтому он с чистой совестью мог увести ее к себе домой вечером. А там уже… а там наверстать все, что они упустили из-за его дурацкой болезни.       Март в Петербурге был мало похож на весну, скорее, на чуть более скользкую и менее холодную версию северной зимы, но Петя уже чувствовал в воздухе это настроение пробуждения. Скорее всего, это потому, что он привык мерить год соревнованиями, и год начинался для него в сентябре, когда приходила пора контрольных прокатов, а не в январе, как для всех адекватных людей. Конец же года — вот как раз сейчас, в в марте. А дальше предстояла уже другая часть сезона, не менее насыщенная, но все-таки более расслабленная. Да, участие в шоу это тоже работа, но все-таки с соревнованиями это нельзя было сравнивать. Ну, а возможность заработать денег очень воодушевляла. А там уже постановка программ к новому сезону, небольшой отдых и долгие сборы в Сочи. С Владиком, что не могло заряжать почти детским восторгом предвкушения. А сейчас… он очень ждал Кубок и Алину. Точнее, сначала Алину, а потом уже Кубок, и то, что в родном Юбилейном вывесили афиши с девушками-капитанами команд, откуда Загитова призывно смотрела на него вся такая серьезная и деловая, подстегивало его почти каждый день.

***

      Петя по началу переживал из-за того, что Влад теперь знал про них с Алиной, но со временем понял, что это скорее удобно, чем напряжно. Иначе, кто бы его например тыкал в бок на жеребьевке, пока он вспоминал, как дышать, потому что он наконец-то увидел Загитову? Нет, по началу он даже успокоился, когда выхватил взглядом её фигурку со спины. Пиджак, брюки — или, вероятнее, приталенный строгий костюм, он не особо разбирался, но общее настроение уловил. Никаких тебе коротких юбок и тонких высоких каблуков, делающих ее и так идеальные ноги бесконечными. Так, легкая интрига в виде вырезов сбоку чуть ниже талии, но вроде бы как все терпимо.       Но вдруг в моменте все пропадает, когда под объявление Максима Транькова она разворачивается и выходит на их импровизированную сцену.       Петя понимает отчетливо — ему пиздец.       — Не матерись так громко, ты чего, — очевидно, он произнес это вслух, иначе зачем Влад вот уже несколько секунд беспрестанно тычет под ему ребра. — Попадет в трансу еще, а ты же у нас отвечаешь за хорошее поведение в сборной.       Алина надела свой костюм на голое тело, и узкий низкий вырез декольте сильно разбавляет строгое сдержанное настроение. Такой, что ощутимо ниже уровня груди, и когда она вертится на чертовом круглом стуле, поворачиваясь боком, он отчетливо наблюдает с открывшегося ракурса ее волнующие очертания. Как и все на этой гребанной жеребьевке. Впечатлений добавляет то, что Алина кажется непривычно меланхоличной, даже грустной. Она держится достойно — но Петя, узнав ее так хорошо, не может не подмечать ее настроение, и от этого только ещё сильнее хочется укрыть её от всех этих взглядов.       — Дыши, мужик, дыши, — веселится рядом Влад, мигом уловив причину его смущения, но, конечно, не понимающий всего до конца. — Смотри, она сейчас уже наденет джерси...       И вправду — Алина первая из девушек надевает свитер белой команды, которая ей выпала в этом году, и ему становится чуть полегче. Траньков шутит про невесту и про цвет чистоты, а Петя думает о том, что ей и вправду идет все. Но по их общему красному все же будет немного скучать — тем более, что сам он в этом году попадает в синюю команду к Анне.       Петины планы стремительно летят в тартарары, потому что следующие сутки весь мир будто сосредотачивается до Юбилейного и происходящего там кипиша — они загружены до зубов, и даже после соревнований еще до ночи сидят с командой, планируя, как лучше и правильнее провести следующий день. С Аней Пете нравится выстраивать общую стратегию — она сосредоточенная, не импульсивная и умеющая просчитывать ходы, и на правах провозглашённых мегамозгов они с ней много чего придумывают интересного. Заканчивают раньше Алининой команды, и Петя едет домой, потому что Алина так вымоталась, что вырубается практически сразу в отеле.       И хоть он в команде Анны, но каждый раз, когда на арене объявляли Алину, слух невольно цеплялся. И даже уже в кровати в полусне с закрытыми глазами у него стояло то, как её маленькая фигурка чуть вдалеке встречала, подбадривала, суетилась вокруг других ребят.       Алина, Алина, Алина.       Ему нравится её имя — красивое, нежное, но при этом в нем тлеет мягкая сила и бескомпромиссность. Оно взрывается на языке кисло-сладким ягодным вкусом, как спелая малина, а иногда свербит в горле, как вялотекущая болезнь. И к тому, и к тому ощущению он уже привык, и без него ему больше не хочется обходиться. Ее назвали в честь олимпийской чемпионки, олимпийская чемпионка и получилась. А-ли-на. Первая буква алфавита, первая ступень пьедестала и ослепительный красно-золотой всполох теплого света.       Но больше ему нравится звать её именно по фамилии. Он и сам не понимает, откуда это в нем — какое-то ребячество и почти что школьные шалости, которых у них обоих особо и не было. Она звонкая, сильная, ладно ложится на язык и веет от нее чем-то бесконечно загадочным и недосягаемым. Той самой восточной душой, которую как бы ни пытался узнать, до конца все равно не постигнешь. Поэтому и изгаляется с затаенным наслаждением, бесконечно катая твёрдые согласные языком, словно выступающие позвонки на её хрупкой спине: «Загитова-Загитова-За-ги-то-ва!». Она не обижается — они все к этой фамильярности с детства привыкли, когда тренер пытается докричаться до тебя с другого конца катка, там уже не до вежливых обращений. К тому же, у неё куча своих маленьких царапок для Пети припасено. Он ненавидит уменьшительно-ласкательные, а она буквально ещё тогда в Китае припечатала его этим своим «Петечка, ничего ты не понимаешь», и он до сих пор мало что понимает и почти ничего не знает, прямо как гребанный Джон Сноу с той рыжей одичалой. И добила ещё потом окончательно: «Петечка, пошли трахаться». Противно так тянула, растягивала губы почти что в порочной ухмылке.       Петечка пошел, конечно же.       Вот он и мстит подсознательно, видимо. И даже сейчас не выдерживает, пока они здороваются с ребятами из Алининой команды, столкнувшись после утренних тренировок. На кураже они все обнимаются между собой, и он, улучив момент, стискивает её на мгновение:       — Ну привет, Загитова, — выпаливает, очевидно, громче, чем хотел, потому что в этой кутерьме тут же натыкается на удивленный взгляд Марка, неизменно торчащего возле неё, и ещё там других ребят.       — Угу, привет, Петечка, — она чуть предупреждающе щурит глаза, но расплывается в улыбке, коротко обнимая его. С нее спроса нет — она всегда так общается.       — Привет, Кондратенки-и-и! — спасает ситуацию Влад, перетянув на себя все внимание, имея в виду то, что Семененко с Кондратюком оказались в одной команде. — Опять канонитесь?       — Да, спасибо Алиночке, — хитро улыбается Женя, приобнимая Алину и Марка.       Марк начинает притворно пищать что-то нечленораздельное и восторженное, и тут же обнимает Женю под общий гогот ребят, которые тут же присоединяются к этой кутерьме. Некоторые шутки, наверное, никогда не изживут себя. Они дальше там что-то перебрасываются разными подколками, обещая, кто там кого вздует, и кто кого перепрыгает, и кто кого перевертит, но Алина, взяв под руки Марка и Женю, говорит нарочито с придыханием:       — Так, мальчики мои, мы уходим. Ребята, нам пора-пора, время! Пусть синенькие дальше трепятся, а у нас ещё дел много.       Правда, успевает послать ему лукавый взгляд на прощание, и Влад опять над ним беспощадно ржет.

***

      Он с трудом выцепляет ее уже сильно позже, радуясь, что знает в чертовом Юбилейном почти каждый потаенный уголок. Алина отвечает на поцелуи сразу же, даже без слов. Они, конечно, рискуют, но это только ещё сильнее разгоняет возбуждение по венам.       — Не выбрала меня, — шепчет он ей, нехотя отрываясь от ее жарких губ. Лукавит, конечно, но перебрасываться с ней взаимными подколами ему нравится почти так же сильно, как целоваться с ней — Даже не знаю теперь, как простить тебе это. — Весь выбор — это иллюзия, и у меня его, по сути, не было, — вдруг неожиданно высокопарно заявляет она, нетерпеливо шаря руками по всему его телу, забираясь под кофту, но там — плотный костюм с колючими вставками, ведь катать произволку сегодня предстоит именно ему. Она почти что шипит раздраженно, заведенная уже до звенящих нервов, так же как и он. — Чертов Дориан! Он и так уже из меня высосал всю кровь за этот сезон, так ещё и здесь добивает.       Петя хрипло смеется, жадно впитывая в себя такую ее реакцию. Видеть, что она тоже хочет его — непередаваемо.       — Еще тур целый с ним кататься, придется потерпеть, — шепчет он ей, наклоняясь к шее. Сжимает ягодицы, от чего с её губ срывается сдавленный стон, который быстро гаснет, потому что она кусает губы. — Не было выбора, значит?       — Да… — Алина льнет к нему, и когда она специально прижимается бедрами к его возбуждению, он и сам еле как сдерживается. — Потому что видишь, что происходит, когда мы оказываемся слишком близко друг к другу? Выходит, всё-таки… это совсем пиздец.       — Да, совсем, — он еле как пытается переключиться от почти что уже болезненной взвинченности, садит её на какие-то коробки, устраивается между её разведенных ног, которыми она тут же обвивает его. Пыльная взвесь поднимается в воздух, щекочет ноздри и немного отвлекает, но все равно в этой сдавленной духоте маленького помещения грязно-сладкое желание секса ощущается особенно отчетливо. — Но это не значит, что я тебя простил, Загитова.       — Я придумаю, как перед тобой загладить вину, — она кидает ему такой взгляд, что он уже мысленно представляет, как переворачивает её сейчас, и, сдернув лосины, просто берет её сзади. Так, чтобы эту душную подсобку уже наполнили звуки влажных шлепков и её надрывные стоны. И плевать, что там с костюмом, со временем, со всем, боже, ну какой же это всё-таки пиздец. — Тшш, милый, ну сейчас ведь уже совсем скоро выходить, и время быстро пролетит. Вечером заберешь меня, прокатишь на своей машине, да? И не только на ней…       Ее вкрадчивый тон проникает буквально под кожу, и Петя кусает губы, живо представляя себе ситуацию. Сжимает ее талию, где топорщится так много ткани большой хоккейной кофты.       Алина завязала свое джерси на узел, и никаких костюмов там не запрятано, поэтому ему ничего не стоит залезть под него пальцами, касаясь её живота. Она вздрагивает, когда он дотрагивается ладонью, ведет выше. Разрывает поцелуй с влажным звуком, дышит глубоко и жадно, чуть откидывает голову. Он целует шею, цепляет языком напряженную мышцу. На ней не спортивный топ, подлезть пальцами снизу — сложно. Он резко ведет выше, накрывает плотную чашку ладонью, сжимает нетерпеливо — она изгибается в его руках так чудесно и податливо, что это становится почти невыносимо. Пальцами пробирается под плотный подклад, к бархатно-горячей груди, а когда проскальзывает большим пальцем по твердому соску, она выдыхает его имя грудным голосом. Его несет — он опускает лицо, задирает ее кофту ещё сильнее, целует сначала ложбинку, отодвигая ткань её белья, вбирает в рот сосок, чуть прикусывая.       — Да боже, Петя, — она зарывается пальцами ему волосы, чуть оттягивая. — Это уже невыносимо, ещё чуть-чуть и…       — И что, моя сладкая?       — И ничего! В этом-то и дело, ну перестань… еще целый день впереди, он важный и для тебя, и для меня, а на мне так вообще. С меня будет особенный спрос, я отвечаю за всю команду.       Он выпускает ее грудь с нарочито громким влажным звуком, от чего она смущается сильнее. У Алины глаза влажно блестят и кажутся оленьими, скулы покрылись румянцем, а ненакрашенные губы заалели от поцелуев. Под бесформенной хоккейной кофтой она очень сексуальна, и то, как она сидит вот так с раздвинутыми ногами и смотрит на него… он не понимает, как можно выглядеть одновременно очень порочной и щемяще-невинной, как у неё так получается ненавязчиво, но при этом бескомпромиссно вить из него веревки. Она — сладкая красавица внешне, но характер у неё поистине сурового мужика-хоккеиста. Она не боится боли, биться об лед во всех смыслах, переть напролом, отстаивать свое мнение и свою команду, обожает скорость, упряма до чертиков и почти не видит полутонов. У неё только черное и белое, нежная ласка или болезненный укус, победа или поражение. Ему кажется, что даже если она будет стоять на коленях со связанными руками, она все равно найдет способ, как выпутаться и одержать победу в конечном итоге. Ему уже начинает казаться, что он и сам потихоньку перенимает от нее это видение мира, хотя таким довольно-таки опасно увлекаться. Но он точно понимает, что если он хочет побеждать — ему надо так же, до жесткости, стирая все страхи, шлифовать свой характер.       Петя жадно вбирает в себя остатки воздуха, пытаясь прийти в себя, пока Алина аккуратно спрыгивает и мягко очерчивает его лицо, как бы успокаивая. Он прижимается к её прохладной руке, чувствуя себя почти что выдрессированным зверем, который не может сопротивляться руке хозяйки. Жаль, что день нельзя скипнуть, как длинное видео, и добраться уже до того места, где он везет ее к себе домой и не отпускает примерно всю ночь. Слов больше не находится — они лишь оглядывают друг друга, не могут сдержать задушенный смех от переизбытка эмоций и помогают привести друг друга в порядок. Он отряхивает её черные штаны от пыли, пока она выговаривает ему за это, а потом Алина убегает первая, оставив после себя тягучий запах парфюма и разгоряченного тела, и Петя, коротко выдохнув и оправив все ещё тесные штаны, уходит тоже.       Храни Господь огромные хоккейные свитера, в которые их нарядили организаторы.       Их команда по итогу одерживает уверенную победу, а лично Пете удается то, что он хотел — достойный прокат, который неплохим завершающим этюдом ложится на этот соревновательный сезон. Азарт от соревнований, восторг зрителей с трибун и общий командный дух пьянит, и уже после всех награждений, бесконечных совместных обнимашек и фотографий, он чувствует себя на своем, правильном месте, и это очень греет.

***

      — Петя! Гуменник! — уже в подтрибунных помещениях он оборачивается на оклик, и почти тут же попадает в девичьи объятья. Запах чужих сладких духов сразу заполняет легкие, а жестковатые высветленные волосы сухо царапают лицо. — Не могли тебя догнать, ты прямо суперзвезда. Слушай, так классно вообще, мы в восторге!       Он в ответ неловко обнимает девушку — свою одногруппницу. Она просила его достать билеты ещё на прошлой неделе, и заодно пропуск, чтобы была возможность сфотографироваться с фигуристами. Пете было не сложно, к тому же, она часто помогала ему по части того, чтобы рассказать, что там было на учебе в его отсутствие, и он нет-нет, да иногда чувствовал себя должным ей. А тут, получается, неплохой ответный жест вышел, и его совести, которая чаще всего не умела затыкаться в нужный момент, стало как-то поспокойнее. Но подобного внимания к своей персоне он не ожидал — они не были друзьями, поэтому с чего вдруг такая прыть. — Привет… — скомканно выдает он, и пытается нацепить дружелюбную улыбку. — Рад, что понравилось. — Какой ты потрясающий на коньках, оказывается, — продолжает восторженно щебетать она, оглядывая его. — В трансляции, всё-таки, совсем не то. А вообще, поздравляем тебя с победой! Мы сейчас сфоткались с Аней Щербаковой, с Димой Алиевым, представляешь?       — Спасибо, клево, — кривовато улыбается он, не понимая особо, что ему нужно на такое отвечать. Смущает ещё то, что подружка, с которой она пришла, стоит рядом и тоже смотрит на него так, будто бы он по ту сторону клетки в зоопарке оказлся. С их потока, кажется — но Петя не вспомнил бы ее имя, даже если бы сильно захотел.       — А давай с тобой тоже сфоткаемся? Надо попросить кого-то, — девушка красноречиво вертит телефоном, начиная осматриваться по сторонам, нерешительно провожает взглядами снующих туда-сюда фигуристов, работников и волонтеров. — Только…       — Приветик! Петь, ты че тут? — знакомый высокий голос слышится из-за плеча, и Петя еле сдерживается, чтобы не расплыться в ухмылке. — Сфоткать надо?       Загитова обладает какой-то удивительной способностью оказаться в нужное время в нужном месте. Или в ненужном — тут уж с какой стороны посмотреть.       — Ой, здравствуй… те, — вдруг смущается его одногруппница, но протягивает ей телефон с включенной камерой. — Да, пожалуйста.       Тонкая ручка шаловливо разворачивает айфон, и Петя, несколько обескураженный, вдруг чувствует ощутимый тычок в поясницу.       — Вставай давай с девчонками, — говорит она уже тише, но он явно считывает шпильки в её голосе.       Алина со знанием дела очень быстро делает кучу кадров, перемещая телефон, пока он позирует со своими знакомыми. Пете кажется, что его улыбка, должно быть, выглядит так же чуть невменяемо, как и загитовская напротив, чуть прикрытая чужим айфоном. Девочки увлекаются — просят встать его только вдвоём с одногруппницей. Потом только вдвоём с другой девочкой.       — Ой, а можно ещё с вами, — неожиданно спрашивает Алину его староста, и Петя почти что давится.       — Конечно, — невинным тоном отвечает Загитова, и, передав телефон, встает рядом с ним с другой стороны. Обнимает его явно крепче, чем одногруппница, и Пете и жжет бок её тепло, и одновременно веселит такая реакция. Еще бы ногу на него закинула, ей Богу. Нет, надо потом ему будет попросить скинуть этот сюр, уж очень любопытно ему будет посмотреть на их лица со стороны.       — Простите, мы вообще жутко торопимся,— вдруг сокрушенно выпаливает Алина и вперивается в Петю, делая такие грустные глаза, будто что-то случилось. — Петь, надо срочно идти, там тебя Аня искала. Говорила, что-то важное…       — Эм, окей, — приподнимает брови он и оглядывается, пытаясь понять, где ему сейчас искать Щербакову.       — Петь, пока тогда, — его опять стискивают в объятиях, и он коротко ведет рукой по чужим волосам. — Ты будешь в понедельник?       — Наверное. Пока, — отвечает он, уже обернувшись.       — Какая милашка, — каким-то непонятным тоном тянет Алина, и Петя с трудом подавляет в себе желание ущипнуть ее за зад. Ну так, чисто для профилактики. — Подружка твоя?       — Ах, это… да это — Юленька, — небрежно поясняет Петя, и, заметив, как брови Алины летят вверх, поясняет. — Ну Юля, то есть. Староста моей группы, попросила провести её, чтобы пофоткаться. Ну что? Да боже, её все так называют — из-за препода одного на первом курсе. Вот и прицепилось.       — Я же ничего не сказала, — ухмыляется Алина, однако тлеющего в зрачках раздражение скрыть не может.       Это открытие внезапно заставляет его сердце встрепенуться. Ей ведь не все равно. Она… ревнует?       — Ты посмотрела зато.       — Ой, Петечка, просто удивилась, отстань, — тянет она капризно, отмахнувшись. — Ты обычно не так ласков — меня вон чаще по фамилии называешь.       — Вводишь меня в напраслину, как и всегда, солнышко, — он многозначительно выделяет последнее слово интонацией. — Твоя фамилия это уже нечто большее, чем просто фамилия, поэтому мне так нравится. А ты как хочешь, чтобы я тебя называл?       — Мм… Хасеки-султан? Луна моей жизни? Ну, на худой конец, госпожа? У меня много вариантов! — насмешливо выдает она, уже отходя от него в другую сторону по своим делам.       — Кажется, кто-то пересмотрел сериалов, — говорит он ей почти уже в спину, оглядываясь и вспоминая, а зачем он сейчас вообще за ней пошел.       Так, Аня.       Щербакова лишь удивленно приподнимает брови на его вопрос — да нет, не искала его, вроде все уже закончилось, и кто хочет, уже вполне себе может расходиться. Спрашивает лишь, не хочет ли он присоединиться к какой-то там намечающейся спонтанной их супер тусовке века, но он довольно резво отмазывается. Потому что его планы на вечер сильно другие.             До Пети наконец доходит, и это открытие заставляет все внутри сладко и волнительно сжаться. Аня искала, значит?       Вот же мелкая наглая ревнивая девчонка.       — А ты ничего не перепутала? — не выдерживает он, выловив Алину чуть позже у раздевалок. — Представляешь, я подошел к Ане Щербаковой, но она меня не звала, оказывается.       — Да ты что? — ее максимально невинный тон забавляет и раздражает одновременно. И как он мог так легко повестись? Все же изначально было шито белыми нитками. Алина наклоняет голову чуть вбок, смотрит смешливо и довольно. — Но я ведь не говорила фамилию. Может, это была Аня Фролова? Может, я немного перепутала?       Коротко обернувшись, Петя чуть меняет позу, закрывая обзор из прохода. Растягивает губы в улыбке, слегка наклоняется к ней ближе. Дотрагивается до её предплечья чуть невесомо, от чего её взгляд теплеет.       — Могу и до Фроловой дойти, — он резко ведет рукой ниже и мстительно сжимает её ягодицу, от чего она тихонько вздрагивает и взволнованно озирается по сторонам. — К кому ещё меня отправишь, солнышко?       — Ай, Гуменник, иди к черту, — усмехнувшись, она по-кошачьи выворачивается из его рук и отходит от него подальше.       — Так я же к тебе уже пришел, — парирует он, и добавляет, невольно понизив тон. — Я буду ждать тебя через тридцать минут на дальней парковке. Только попробуй не быть на связи.       Он видит, как вспыхивают её глаза и как она, спохватившись, послушно достает телефон из кармана. Вот так-то лучше.       — Постараюсь не перепутать и сесть в нужную машину.       Петя притворно закатывает глаза, и, усмехнувшись, идет в раздевалку.       Везти Алину к себе домой ему определенно нравится, но, как назло, то пробки, то непрошенные светофоры сильно тормозят. Не выдержав, пару раз он превышает скорость, чего обычно себе почти не позволяет, и, застряв пару раз за особо неторопливым белым седаном, уже начинает раздражаться:       — Да что там за еблан плетется? Ну сколько можно уже?       — Ух, какой грубый мальчик! — заливается смехом Алина, откинувшаяся на кресле максимально вольготно. — Так не терпится?       — Это все твое дурное влияние, — он посылает ей короткий веселый взгляд, и тут же возвращается к дороге. — Да слава тебе Господи, блять… свернул.       — Ну Петя!

***

      Дома Алина отправляет сначала его в душ, пока сама долго разговаривает с кем-то по телефону. Он знает, что работа ее часто не отпускает и совсем в нерабочее время, но воочию видит это впервые. Закончив, она выглядит ещё более издерганной, чем была до этого и быстро прошмыгивает в ванную, не дав ему пристать с расспросами. Ему кажется, что её глаза в какой-то момент как-то не хорошо блеснули влагой.       Она возвращается из ванной, накинув его джерси. И хоть она тонет в нем, тонкая ткань ниспадает по телу — он явно видит очертания груди и призывно-острые соски. Ее лицо выглядит спокойнее — напряжения почти не остается, и, кажется, она просто состредотачивается на нем. Смотрит тепло, чуть лукаво, и вместе с тем — ожидающе.       — А синий цвет мне идет? — она крутится, раскидывая руки. Ворот слетает, обнажив хрупкое плечо, а влажные волосы, которые кажутся темнее и длиннее от воды, летают.       Петя думает, что ей идет всё на свете, а особенно — быть голой с ним в одной кровати, но вслух говорит неожиданное:       — Да, солнышко. Как и моя фамилия на твоей спине — просто волшебно. Но она же грязная, ты её зачем нацепила?       — Да я, собственно, на пять минут, — усмехается она и быстро стягивает кофту, отшвыривая ее.       Остается совсем обнаженной, и в этом полумраке его странных стен и пляшущих теплых бликов из-за не выключенного света в коридоре кажется особенно завораживающей. Как будто в обшарпанной и заляпанной краской мастерской художника вдруг ожила его самая красивая скульптура.       Пете опять кажется, что это все какой-то затянувшийся сладкий сон, и поэтому он просто трогает-трогает-трогает, словно всякий раз доказывая себе, что это и вправду она, настоящая, мягкая и почти что пылающая в его руках.       Она разрешает ему быть грубым — вернее, даже сама настаивает, постоянно подгоняя. И хоть её тело сейчас принадлежит ему, он не может не замечать, что мыслями она где-то далеко. Лишь цепляется за него почти что в немой ярости, будто пытаясь забыться. Он же, напротив, весь утонул в ней — жадно вбирает её и руками, глазами, членом. Отстраняется, лишь бы удержать нужную ей скорость и амплитуду — даже с защитой это оказывается той еще пыткой. Ее дыхание, прерывистое и тяжелое, со странным, почти истерическим взвизгом в конце каждого вздоха в какой-то момент затихает и превращается в тонкое всхлипывание.       — Боже, Алин, что? — приглушенный страх лижет липким холодом затылок, он пытается наклониться к ней, но она почти с силой давит ему на пресс, вынуждая его отклониться в прежнее положение.       — Нет! —хрипло выдыхает она, изгибаясь. — Не смей сейчас останавливаться!       Он перехватывает ее бедро для упора и быстро наращивает прежний темп, вбиваясь в нее с отчаянно-громкими шлепками. Она тянется к нему — он видит, как напрягается ее плоский живот, как проступают мышцы под тонкой кожей. Скользит ладонями по его груди, спускается ниже, смазано очерчивает ногтями пресс, который напряжен до предела, сжимает на мгновение его талию, словно пытаясь притянуть ещё ближе. Когда она такая нетерпеливая… это сносит крышу. Долго, правда, она не выдерживает — откидывается назад, и он слышит её всхлипывающие стоны. Пете кажется, что его нервы превратились в колючую проволоку, а в легкие будто набилось что-то мокрое, от чего он и сам не может нормально дышать. Срывается на хрипы, жадно глотая воздух, как будто опять болеет. Все это чуть тормозит обжигающее удовольствие, загоняет его словно в замедленную съемку, вынуждая будто специально неторопливо чувствовать его всем телом. Получается продержаться столько, сколько нужно, потому что как только она сжимается и выгибается в сладкой истоме, он не выдерживает, буквально несколько движений, и сам кончает вслед за ней.       Дышит так, будто и правда болен — а это так и есть, он и так с ней ведет себя, как одержимый. На ее лице блестят дорожки слез, но она вдруг становится гораздо ласковее — прижимается к нему, и это успокаивает его расплескавшуюся внутри тревогу.       — Неужели ты расстроилась из-за третьего места? — отдышавшись, он перебирает её волосы, пытаясь аккуратно подобраться к тому, что его сейчас больше всего тревожит. — Ты сколько раз уже выигрывала этот Кубок, и это происходило при намного более эпичных обстоятельствах — когда вы были с Женей, и...       — Что мы с Женей? — ее голос вдруг начинает звенеть напряжением.       — Ой, брось, — приподнимает брови Петя, считывая ее интонацию. — Вы с Женей — это уже историческая…       Срабатывает, кажется, потому что она усмехается.       — Историческая хуйня?       — А ты хороша. Да, я так изначально и хотел сказать.       — Да нет, я не расстроилась. — выдыхает она и, немного погодя, добавляет. — Просто мне кажется, что я подвела ребят.       — Это совсем не так, ты отвоевывала баллы до последнего, — возражает он ей, потому что, откровенно говоря, не мог он перестать следить за ней, даже находясь в другой команде. — Да и вообще все равно это рандом все в большей степени.       — Может быть.       — А ещё что?       — А что?       — Алин… я не верю, что ты паришься из-за Кубка. Ты даже на жеребьевке уже была отстраненная. Прекрасная, как грех, но отстраненная.       — Как грех? — чуть улыбнувшись, удивленно переспрашивает она.       — Да, твоя грудь просто изумительна, — он слегка накрывает её ладонью, от чего она мелко вздрагивает. — Жаль, что остальные тоже теперь так думают.       Она фыркает и убирает его руку, чуть отодвигаясь. Мелко щурит глаза, будто присматриваясь к нему.       — Ты меня осуждаешь за это?       — Боже, Алин, — она сегодня как ежик, и он не понимает до конца, как правильно к ней подступиться. — Нет, конечно. Ты очень красива, и это было в меру. На грани, но в меру, я просто… ай, ладно. Но не переводи тему.       — Да мне… нечего рассказать, — уклончиво продолжает она.       — Да? — он наклоняется ближе, на мгновение прикасаясь губами к её скуле. —Ты не была ведь сейчас со мной, ты просто хотела забыться. Я не против иногда, я понимаю. Но… мне ты можешь доверять. Да и я бы хотел, чтобы ты мне доверяла.       — Просто, наверное… устала, — она переводит наконец на него взгляд и смотрит пронизывающе, словно прямо сейчас взвешивает все за и против у себя в голове. — А впереди ещё так много дел — целый тур по городам, но это ладно. А вот самая активная часть подготовки к моему шоу… я чувствую себя загнанной, а проблемы все копятся, как снежный ком.       — Что-то случилось?       Она коротко вздыхает, как бы собираясь с мыслями. — Да каждый день что-то случается, если честно. Разное, но для меня все это ново, поэтому я не могу все это не пропускать через себя. Просто… я не могу привыкнуть к тому, что мне могут так легко врать, улыбаясь при этом, или обещать и не выполнять, — она прикрывает лицо руками и продолжает чуть тише. — Везде так много вранья, оказывается, а я, правда, такая наивная дура… не могу привыкнуть, что постоянно нужно быть настороже и контролировать даже самый мелкий чих.       Он обнимает её, прижимает к себе крепче. Обдумывает её слова, понимая — это совсем нелегкая тема, а у него критически мало опыта, и он, наверное, до конца не может понять всего того, что ее тревожит. Но поддержать — искренне хочется.       — Мне намекают постоянно, что я не туда лезу, что нос, мол, не дорос, что это все зря. И я уже сама начинаю так думать… но с другой стороны, а когда начинать, если не сейчас? Если я действительно хочу? Если я чувствую, что я могу? Я умею ждать и терпеть.       — Конечно, можешь, — ему щемит сердце от того, что она пусть и по чуть-чуть, но все же по-настоящему открывается. — Ты можешь все, и даже не сомневайся. Главное, будь осторожна, хорошо? Проверяй, не бойся искать разных мнений.       Они еще долго разговаривают, и Петя вдруг понимает — так близко, как сейчас, он ещё не был к ней, и дело тут совсем не в постели.       — Останься завтра, — тихо шепчет он ей, пока она лежит у него на груди, потому что её утренний поезд не дает ему покоя. — Выспимся, мм? Я побуду прогульщиком, а тренировки у меня нет.       — Эх, мой прогульщик. У меня поездка уже через пару дней, я не успею, — разочарованно отвечает она, и вдруг добавляет уже другим тоном, с привычными капризными нотками. — Да и тебя, кажется, очень ждут на учебе, да? Твои подружки.       — Подождут ещё… ай, да все! — усмехается он, получая ногтями по ребрам. — У меня нет подружек, ревнивая девчонка. Ну, кроме тебя. Мы же с тобой такие охуенные подружки, да?       Получается опять все как-то само собой, потому что возбуждение неизменно искрит между телами, а последнюю фразу он практически выдыхает ей в губы. Алина сразу же впивается ему в рот горячим поцелуем, прикусывая язык, и он уже не понимает, кто из них кому мстит, потому что тут же сжимает её ягодицы и бедра, притягивая к себе.       — Да, потому что подружка с таким членом, — с его губ срывается хриплый стон, потому что когда она сжимает ладонью его так, его сразу же уносит. — Это очень приятно…       — Звучит одновременно хорошо и… о Боже, да, давай ещё! — он подается к ней бедрами, помогает ей своей рукой, ускоряясь. — И просто чудовищно…       — А ты не называй, — Алина влажно целует его, ведет ниже по шее и по кадыку так, что он вздрагивает. — Просто будь сейчас со мной, хорошо?       Петя вроде и хочет ей ответить, но получается только что-то не до конца вразумительное. Потому что она сама направляет его в себя и насаживается сверху, и от ощущения её горячей и тесной близости его всего будто размазывает, и он только и может, что шарить руками по её телу и стонать.       — Никому тебя не отдам, — она обвивается вокруг него, как змея, и словно даже не шепчет, а шипит, двигая при этом бедрами совершенно восхитительно и в идеальном ритме. — Ты мой, только мой.       Конечно, твой. А разве можно как-то сказать по-другому?