Новая-старая муза Даниила Глейхенгауза

…ой, тоже мне, теперь она

важно вертит перья

и мне машет в рожу веером

я хлопаю в ладоши, она — дверью

и нам весело, придуркам,

(абсурд совсем)

но хлопни ещё раз —

и посыпется штукатурка

(со стен)

      Половина апреля, посвященного туру по городам вместе с шоу Тутберидзе, пролетает так же быстро и ярко, как фейерверк, оставляя после себя море впечатлений и будто бы легкий запах жженого фитиля. Петя успевает преисполниться общением на несколько месяцев вперед со своими коллегами-фигуристами, зарядиться сполна энергетикой болельщиков, которые принимают везде очень тепло, побыть социальной иконой на радость собственным фанатам, осмотреть разные примечательные места в отдаленных уголках страны. А еще устать от бесконечных поездок и перелетов, прогонов, гостиничных кроватей и недосыпа — та изнанка, которая неизменно сопровождает любые «гастроли».       Алина, в отличии от него, совсем уходит в себя — настолько, насколько это возможно в тех обстоятельствах, а которых они практически всегда и везде находятся всей толпой, за исключением того редкого времени, когда некоторые спортсмены, включая Петю, выбираются на прогулки. Она хорошо выполняет свою работу, прекрасно выступает, усердно готовится к шоу, но в остальное время чаще всего либо сидит в наушниках перед планшетом с бесконечными созвонами, либо просто отсыпается в номере, в котором теперь у неё всегда есть соседка. Жизнь довольно прозаична — они все приехали заработать, и поэтому все расходы оптимизированы настолько, насколько это вообще возможно. Лишь иногда он видит её с Викой и Никитой или Морисом за редкими разговорами. Еще к юниорам она остается отзывчивой, да Глейхенгауз к ней всегда может найти подход. А так… Алина будто бы специально отгораживается от всех, а от него — в первую очередь, потому что они постоянно на виду.       Это оказывается вдруг… намного больнее, чем он того ожидал, поэтому Петя намеренно старается забивать чем-то и кем-то каждую свободную минуту, потому что иначе тоска по ней начинает разъедать все внутри, как кислота. Быть рядом настолько близко и настолько же искусственно далеко друг от друга — почти невыносимо.       Но, кажется, вынослив он далеко не только на льду и в тренировочном зале.       Остается только высматривать её со стороны, а ещё с невольной жадностью подмечать, как взаимодействуют нормальные пары. Вика с Никитой — муж с женой, почти единый организм, вместе всегда и везде, и им хорошо вдвоём. Саша с Макаром — то, что они начали встречаться, было уже практически секретом Полишинеля, — светятся, как электролампочки. Петя только не без удивления замечает то, как сильно отличается его довольно-таки хорошо знакомый питерский товарищ когда он с Сашей, и когда без. Интересно, это у всех так или нет? Потому что лично ему не хотелось бы меняться настолько. Да даже маленькие Алиса с Арсением заботятся друг о друге с трогательностью котят, выросших в одной корзинке. Петя следит за ними краем глаза с дурашливым любопытством — это в Хрустальном все привыкли к милой парочке, а он-то сторонний наблюдатель. Помогают друг другу и на льду, и между ним, и даже привычный ледяной взгляд Федотова меняется, когда рядом с ним его любимая Алиса — он всегда смотрит на неё с теплом и восхищением.       И следить, в те редкие моменты, когда появляется возможность — за ее прокатами. Если сильно постараться, то можно даже представить, что Загитова катается только для него, и он развлекает с болезненным наслаждением свой изрядно подуставший мозг. Ему сначала кажется очень скучной музыка для её вальса, но когда приходит время увидеть сам номер, то спешит переобуться в воздухе. В нем оказывается неожиданно очень много личного — и даже не только то, что она посвящает его своей любимой бабушке, а ещё и то, что она сама там такая, какой позволяет себя увидеть далеко немногим.       Ему вот позволила… трогательная уязвимость и почти щемящая нежность, и всякий раз, когда она аккуратным движением закалывает фату у себя на прическе, внутри что-то болезненно, но приятно сжимается.       Кому она разрешит сделать это в жизни, кому решит подарить всю любовь? Которой у неё, определённо, так много копится под рёбрами.       Петю удивляет, что у него вообще начинают крутиться такие вопросы в голове, потому что едва ли он хотя бы раз и близко о чем-то подобном задумывался.       Белый тонкий шифон красиво развевается вместе с Алиной, плывущей по льду. Пропускает через себя свет от разноцветных прожекторов, окутывает её невесомым полупрозрачным облаком — а где-то там, между, её пронзительный взгляд, который она дарит зрителям и немного — ему.       Там мечты, которые он хотел бы узнать.

***

      — И что, реально женишься, что ли? — не без удивления спрашивает он Макара, пока тот, растянувшись, ловит лучи апрельского солнца со странной, почти что блаженной улыбкой. Они устраиваются во дворе недалеко от ледового в небольшом провинциальном городе, пьют кофе навынос и болтают о разном. Саша в этот город не поехала — не получилось состыковаться с её напряженным рабочим графиком.       — Никуда не денешься, влюбишься и женишься, — тянет Игнатов чуть нараспев, не открывая глаз. — Да, мне дали чётко понять, что просто так встречаться — не её тема.       — Лихо. Не рано?       Макар морщится, строит забавные рожицы, будто специально выдерживая паузу и обдумывая что-то свое, личное.       — Да не, — поворачивается он к нему и подмигивает, растянув губы в неоднозначной улыбке, а потом добавляет, хлопая по плечу. — Да надо щас, Петька, пока молодые. А то потом всегда рано будет.       Макар отвечает неожиданно, но в этом, определённо, есть своя, хоть и странная, но логика. Может, и вправду в жизни всё проще как-то, и он зря себе выдумывает целую кипу проблем? Но от разговоров про потенциальные свадьбы со сверстниками всё-таки хочется больше нервно чесаться, чем жениться, если быть совсем откровенным, к тому же он помнит и случайно случившийся разговор с Алиной об этом не так давно.       — Замуж? — её голос звенит привычно насмешливо-высоко. — Нет, фу, и что мне там делать, за этим замужем? — насмешливо тянет она, обнимая его за шею и ероша волосы двумя руками, от чего он жмурится. — Слушать ещё какого-то там му-у-ужа?       — Странные у тебя представления о современных браках, Загитова. Мы же не по шариату живем, у нас светское государство, равноправие, все дела.       Когда она делает так — виснет на нём, обнимает, щекочет, то и дело касаясь губами то скулы, то подбородка, то угла челюсти, он вообще не может внятно вести с ней хоть какие-то беседы. Поэтому он тоже треплет её слегка, вызывая писк и сдавленный смех.       — А может, я вообще никогда не выйду замуж, — она выплывает из его рук, и неожиданные, почти балетные па в её исполнении на его кухне выглядят очень даже мило — когда она расслаблена и её переполняет энергия, она может себе позволить танцевать или что-нибудь ещё эдакое. Поворачивается к нему и смотрит совершенно ехидно: — Я просто хочу быть очень успешной и всегда хорошо выглядеть. Да и вообще, потом я заведу себе много молодых любовников. И будут со мной такие молодые-красивые…       И как в доказательство, шутливо трогает мышцы его груди, пресса и бёдер.       — Ты дурочка, — чуть задохнувшись, приподнимает уголок губ он, впрочем, не в силах сопротивляться её такому хорошему настроению. — А как же дети, семья?       Её лицо меняется — помимо дурашливости там появляется и что-то задумчивое, тёплое. То, что подкупает сразу.       — Детей я бы хотела, конечно… да и семью тоже, — говорит она уже серьёзнее, но всё равно не перестает лукаво смотреть на него и оглаживать грудь шаловливыми руками. — Да и вообще я шучу. Но ближайшие лет семь-десять — никаких замужев, а то мужья эти… допекут.              — Понятно, моя свободолюбивая.       Пете было приятно вспомнить эти беззаботные моменты вместе, но в реальности всё происходит очень странно. В середине тура, от усталости и недосыпа, он уже начинает ловить какую-то дереализацию, когда они всякий раз просто проходят мимо друг друга. Точно ли вообще между ними что-то было? А есть ли сейчас? А что будет? Вопросы и мысли бьются о черепную коробку, как рой беспокойных пчёл, и Петя жалеет, что нельзя напустить дыма внутрь головы, чтобы они хотя бы чуть-чуть успокоились.

***

      Собственный день рождения застаёт его в день шоу в Москве и, вопреки всему, просыпается он все равно с каким-то почти подростковым предвкушением — с самого утра окружен и поздравлениями, и вниманием. Петя приезжает в Мегаспорт, как положено, пораньше, чтобы успеть спокойно собраться и приготовиться.       Загитова врывается в его жизнь опять вполне в своём духе — почти что с ноги, снося всё по пути вокруг взрывной волной. А он оказывается настолько оглушённым её появлением, что даже сил не остаётся хоть как-то сопротивляться — и поэтому почти что смиренно идет за ней по каким-то коридорам, куда раньше и не додумался бы зайти, хотя далеко не в первый раз выступал и бывал в этом ледовом комплексе.       — Как хорошо, что здесь всё знаю я, — выпаливает она, имея в виду явно то, что он таскал её по укромным уголкам Юбилейного в Питере.       И смотрит наконец, практически впервые за этот чёртов тур, не сквозь — а на него.       Смотрит так, что у него сразу заходится сердце и будто падает куда-то в живот, и ему бы уже привыкнуть, но он только тихо копит злость на такую реакцию собственного организма.       — Не знал, что мы снова разговариваем с тобой, — собственный голос в полупустом небольшом подсобном помещении звучит чуть глухо. Почти-уверенно и почти-холодно.       Петя упирается локтем в стену, машинально чуть нависая над ней. Хотя бы так пытается придать себе хоть чуть-чуть превосходства, впрочем, заранее понимая, что сейчас скорее он в уязвимой позиции. Она поднимает взгляд снизу вверх на него, уже совсем другой — какой-то слезливый и будто виноватый.       Он мог бы собой почти-гордиться, если бы как-то можно было бы отбросить то, что она уже через мгновение оказывается критически рядом и обвивается вокруг него. Гладит тело, обхватывает ладонями лицо, накрывает губы своими. Тепло, сладко, так, как он и хотел все эти дни. А его самообладание, которое он так старательно замораживал, лишь стекает растаявшими каплями в низ живота, превращается в возбуждение. Алина нагло лезет под кофту руками — не мешает ей в этот раз его костюм, они оба ещё в тренировочном. Он вздрагивает и от ощущения её ледяных пальцев на обнажённой коже, и от того, как много голодного жара они разносят по всему истосковавшемуся по ней телу. Остатки былого рассудка кричат внутри благим матом, что такое грязное сосалово в пустой раздевалке это нифига не выход, и проблемы надо ртом проговаривать, а не зализывать, но он и сам оказывается не лучше — впивается в неё, отпечатывает себе под кожу её прикосновения. Целует откровенно и чуть зло, мстительно кусая губы, хотя бы так пытаясь дать понять, как тяжело ему было эти две недели.       Загитова отрывается первая, и опять гладит по лицу так нежно, будто успокаивающе, и это работает. Петя лишь прикрывает глаза, устало выдыхая — так хочется раствориться в этой ласке.       — Прости… я бы не смогла по-другому. Не сейчас, — её голос чуть дрожит, и теперь она перед ним опять — настоящая. — Но писать сообщение было бы совсем лицемерно, поэтому я говорю тебе так: с днём рождения, милый.       — А, так это поздравление такое было? Охереть можно, — он хрипло смеётся, всё ещё переводя дыхание, тискает нетерпеливо её талию. — Эффектно, солнышко — не разговаривать со мной почти полмесяца, чтобы потом так поздравить.       Думала ли она о нем так же много, как он о ней? Скучала? Он не говорит это вслух, но Алина долго смотрит ему в глаза, и вдруг выдаёт то, от чего его сразу пришибает:       — Зато ты снился мне почти каждую ночь. И там нам никто не мог помешать.       Петя выдыхает с шумом.       — Ты мне тоже.       Она поправляет ему волосы, сбившуюся олимпийку, потому что время, как всегда поджимает.       — Ты ведь потом сюда, к нам… к Глейху, то есть, ставить программу? — имеет в виду, очевидно, окончание тура.       — Да, я вернусь в Москву, — подтверждает он. — Не знаю правда, за сколько управимся. Хорошо бы за пару дней, потому что…       Алина не даёт ему толком договорить, словно накопленная внутри решимость ей начинает мешать, и больше сил терпеть у неё не остаётся:       — Задержись ещё на два дня, — её взгляд практически прожигает его. — Прошу.       — Ты что-то… хотела? — хрипло уточняет он, пытаясь унять разогнавшееся волнение.       — Да. Съездим кое-куда. Это недалеко от Москвы.       — Куда, моя загадочная? — В лес! — она строит ему рожицу, очевидно, чуть расслабляясь. — Не переживай, я тебя там не закопаю. Можно сказать, это будет моим подарком тебе на день рождения. Останешься?       Петя думает о том, что у него скоро начинается сессия, а он готов примерно никак, куча дел после месяца отсутствия, планы родителей на него и всякое такое.       — Останусь. Не переживу, если не узнаю, что ты там задумала.       На самом деле, он не сомневался ни секунды, конечно.       — Тебе понравится, — кокетливо ведёт она плечами и буквально расцветает в улыбке. Прижимается к нему, аккуратно сомкнув руки на талии. Они обнимаются уже совсем по-другому — бережно, без надрыва.       И сразу всё становится по-другому — ярче, контрастнее, мощнее. И даже в чёртовом Дориане, от которого он успел подустать за сезон, будто выбирается наружу настоящая дьявольщина — впервые с чемпионата России, и выступление в Москве по-настоящему удается.       «Что нужно сделать, чтобы эти демоны из тебя вылезли?»       Как оказалась, всего одно решение поставить программу в одном-там-популярном Московском тренерском штабе (не зря, наверное, в родном Питере так не принято) и одна девушка, которая крепко засела в его мыслях, сердце и даже будто бы во всём теле.       И конечно, ей не нужна эта информация, он бы и сейчас так ответил. Потому что она и так прекрасно ей владеет.

***

      В Москву Петя возвращается почти сразу же. У неё там какие-то свои дела, и она проводит дни напролёт в разъездах, впрочем, заезжая в Ясенево — период постановки программ не обходит и её стороной, а у них с Глейхенгаузом какая-то там супер идея насчет новой показательной. Петя неожиданно останавливается у Ники Эгадзе — тот сам предложил, и это получается очень даже удобно, потому что квартиру его старый товарищ снимает неподалеку от своего непосредственного места тренировок. Нику он знает уже примерно лет сто, они успели вместе покататься и по юниорам, и немного — по взрослым. А два холостяцких вечера с приставкой и домашней едой, которую Нике очень кстати передали родственники, оказываются необычайно приятными в суете тренировок.        Они обсуждают разные мальчишеские дурости, хохоча и отрывая пальцами кусочки свежеиспеченного мчади с сыром, а потом и что-то серьёзное — Ника аккуратно рассказывает про международку, чуть виновато сверкая глазами, будто бы это он лично причастен к отстранению всех российских спортсменов. Петя внимает с интересом, стараясь не сильно выдавать лицом то, как тяжело это всё ему, лишённому таких соревнований, слышать. Но Ника тут не причём, конечно же, он уже много лет в сборной Грузии, и Петя искренне желает ему спортивных успехов, да хотя бы на подиум чемпионата Европы залететь, как это сделал однажды всеобщий любимчик и душа любой компании Морис Квителашвили.       К тому же, не респектовать грузинскому гостеприимству Ники невозможно, и Петя сам зовёт того в Питер. Эгадзе смеётся в ответ и сразу же соглашается, что, мол, как только, так сразу.

***

      В ЦФК Петя приезжает немного раньше, чем нужно было — выходя уже ко льду, оказывается почти что сбитым необычайно громкой музыкой и выходящими «старшими» с тренировки.       — Да они там… показалку Загитовой ставили, теперь Маша для соцсетей снимает, — поясняет Ника в ответ на его удивлёенное лицо, пока он обменивается рукопожатиями с Даней Самсоновым и Арсением Федотовым, кивая хихикающим девочкам, которые неприкрыто разглядывают его чуть в стороне. — Контент, все дела.       Контент, оказывается ещё каким — Загитова с Глейхенгаузом выделывают какие-то совершенно немыслимые движения и слайды на дорожке под роковую аранжировку и красивый, чуть грубоватый женский вокал, в котором он узнает свою старую идольшу Тейлор Момсен. Он тогда только начинал слушать рок, был подростком и не смог пройти мимо The Pretty Reckless с совершенно чарующей фронтменшей. А еще ему очень нравились её чулки с подвязками во время выступлений, и он изо всех сил пытается не представлять сейчас Алину в подобном наряде, хотя и очень хочется.       — Во Маркович даёт, давно он так не скакал, — восторженно тянет неподалеку Алиса Двоеглазова.       Юниоры не торопятся покидать лёд — толпятся у бортика, рассматривая, как катается их тренер вместе со своей именитой воспитанницей.       — Это всё Алина любимая, он с ней всегда такой счастливый, что только из штанов не выпрыгивает, — Рита Базылюк с чувством сморкается после льда, вытаскивая платки из плюшевой салфетницы, впрочем, не переставая с таким же интересом следить за программой.       — Марго! Так нельзя! — одёргивает её сдержанная Соня Акатьева.       — Так я же ничего такого — ну любит он Алину с Аней больше, что с того? — непосредственно пожимает плечами девочка и добавляет уже ехиднее, косясь на другую свою одногруппницу. — Алиску, кстати, тоже… любитель буквы «А» наш Маркович, видимо.       — И ничего, тебя Дуд вон больше любит, — замечает Алиса, чуть ухмыляясь, и возвращается опять к созерцанию. — Алине так идет эта музыка, сексуально очень…       — Не переживай, Алиска, у тебя тоже когда-нибудь вырастут такие компоненты, — из другого угла сначала доносится едкое замечание мальчика, чьё имя Петя не мог вспомнить, а потом звук приглушённого удара и возни. — Ай, да блин, Федотов сумасшедший, ты надоел уже! Шучу я, шу-чу!       — Я тебе что говорил…? — рассерженно шипит Арсений, готовый защищать свою подругу с почти что рыцарским рвением.       Петя почти что нервно икает и решает отодвинуться от противных подростков подальше под беззвучный смех Ники. Радует только то, что он не один такой, залипающий, оказывается — а практически вся группа следит за Даниилом и Алиной, показывающими результат своих трудов. Они действительно выглядят потрясающе на льду — Глейхенгауз, будучи отличным пластичным катальщиком, уверенно демонстрирует придуманную им то чуть ломанно-кукольную, то страстную хореографию, Алина вторит ему со всей своей харизмой и врожденной страстностью, не забывая показывать, насколько она может быть горячей и вовлечённой в образ.       Оператор командует «стоп», они все смеются и переводят дыхание, о чём-то переговариваются. Алина с Даниилом с чувством бьют друг друга в ладони, отмечая удачный финал, и на кураже сгребают друг друга за плечи — и даже при желании Петя не сможет сказать, кто из них первый потянулся.       Он видит мельком её улыбку, видит его сияющие глаза — он наблюдал это не раз в трансляциях, когда пересматривал её старые прокаты с соревнований.       Так обнимаются бывалые товарищи, ветераны, прошедшие вместе огонь, воду, и медные трубы.       Так обнимаются навсегда родные друг для друга люди.       Близкие души.       И он бы слукавил, если бы сказал, что его это не тревожило — он всё понимает, но видеть их вместе вот так, даже в простой рабочей обстановке… это не может перестать отдавать болезненными импульсами под рёбра.       Они подъезжают к бортам, и Петя видит, как меняется лицо Алины, когда она замечает его. Он мельком отвечает на рукопожатие Даниила, кивает ему в ответ на то, что тот советует ему пока размяться, пока сам сходит на небольшой перерыв и выпьет кофе перед новым этапом работы. Он украдкой разглядывает Алину — она разгорячённая после тренировки, со взмокшими у корней волосами, раскрасневшимся лицом. Ее глаза блестят счастьем и удовлетворением.       Он уже знает, что у неё такое лицо после удачной тренировки на льду и после секса, но старательно гонит от себя все непрошенные образы.       — Петь, подашь чехлы? — она лукаво смотрит на него, и да, он ближе всего стоит к ним. Опирается на него, надевая их на лезвия — едва ли не смогла справиться сама, но такие случайные касания очень приятны.       Даниил выгоняет юниоров заминаться, грозя им лишними упражнениями, раз они так не могут отлипнуть ото льда, сам Петя думает о том, что надо бы хоть как-то размять закоченевшие мышцы, хотя он от души это и не любит.       — О, Андрюша, приветики, — к ним заглядывает Андрей Мозалёв, который, насколько знает Петя, не только теперь тренируется у Тутберидзе, но и потихоньку продвигается в тренерской работе здесь же у неё в центре. Алина, улыбаясь, оглядывает и его одежду, и очки. — Или как вас теперь величать… в таком виде? По батюшке?       — Андрей Михайлович, попрошу, — он нарочито по-деловому поправляет очки, которые всегда надевает перед своими подкатками.       — Андрей Михайлович, вы вон, мальчикам помогите провести заминку, а кому-то… — она красноречиво ведет ладонью по его предплечью. — Размяться надо перед выходом на лёд.       — Мои услуги стоят дорого… — играет бровями Андрей.       — Да вы, Андрей Михайлович, крохобор, — ухмыляется Даня Самсонов.       — Ой, а можно я тогда? — Алина тянется к его очкам, и Андрей милостиво разрешает их с себя снять. Она водружает их на нос и сразу делает серьёзно-комичную мину. Очки Андрея не уродуют её, конечно же, но всё-таки не подходят ей по форме. и выглядят каким-то инородным предметом на её красивом лице. — Так, теперь Алина Ильназовна вами займется. Да-да, вами… тобой тоже, Андрюша, ты свой шанс потерял.       — Очки власти прямо какие-то, — выдыхает Петя, пока парни хихикают.       — Так, растянемся чуть-чуть! Ножки раскрыли, садимся — гранд плие, встаём. Спинку держим, попку камешком, — пародирует она какие-то пусть и позабытые, но всё же до боли знакомые интонации хореографов, которые занимались с ними в детстве. Петя, как и остальные парни, решают ей подыграть — выполняют балетное па чуть в раскоряку, настолько, насколько это возможно в коньках на полу, давясь от смеха. Он вдруг чувствует приглушённый сквозь ткань штанов шлепок на своей ягодице, который на мгновение сменяется лаской. Его сладко передёргивает от этого, а ещё от того, что она так дерзнула — парни к ней стоят спинами и ничего не видят. — Попку камешком, Петечка — вот, посмотри на Андрюшу, как надо. У него попка… зачёт. Ой, ну камешком, то есть.       — Да знаю я, что зачёт, — решает пошутить он, все еще обескураженный и её выходкой, и дурацко-игривыми интонациями. — Мы с Андрюшей столько пережили в одном номере…       Андрей громко фыркает и легонько лягает его чехлом.       — С Саньком, то есть с Петькой, — не геи, — неподалёку тихонько подвывает Ника, поворачиваясь к ней. — Алин, тут без шансов. Поехали ко мне лучше? Я Гуменника выгоню, пусть к своему едет ночевать.       — Облезешь, князь тбилисский, — чуть резче, чем следовало бы, одёргивает его Петя. — У тебя телек пиздатый, я ещё не насмотрелся.       — Поехали, Никочка, только Петечку оставь, — Алина обнимает Нику за шею и чуть виснет на нем прямо под острым Петиным взглядом. — Я сначала на вас двоих полюбуюсь. Потом, может быть, тоже присоединюсь.       Парни ржут, захлёбываясь, только Петя ещё кусает губу и посылает ей такой многообещающий взгляд, что она всё-таки отлипает от Эгадзе и делает максимально невинное лицо, заводя руки за спину. Надо, кстати, придумать, что сказать Нике — потому что она писала ему, что заберёт его сегодня к себе после тренировки.       — Это что за урок карательной хореографии в детскому саду? — Даниил возвращается как-то слишком быстро. — Алин, отвяжись от парней, они вон все уже на взводе. И вообще… помнишь басню «Мартышка и очки»?       Он расплывается в лукавой улыбке, да и Петя уже не сдерживает смешок. Алина притворно хмурится и замахивается на Глейхенгауза — тот даже втягивает голову в плечи, но она раскрывает ладонь — там лежит небольшой чехол с аирподсами.       — О! А я, собственно, за ними и пришёл. Ты прям как чувствовала.       — Вы вечно их кидаете везде, а потом забываете, Даниил Маркович. Пора капельки пить для памяти — возраст.       Он жмурится и закатывает глаза, закусывая улыбку.       — Загитова, уходи уже с глаз моих долой.       — Так это вы сейчас уйдёте же — кофе-то небось не допили, — невинным тоном замечает она.       Они безмолвно ещё перебрасываются какими-то понятными только им сигналами, потом как-то одинаково смеются, и Петя только молчаливо удивляется этому, потому что ему хочется научиться понимать её хотя бы так же.       Но, желательно — лучше всех. *********************************       С годами лёгкий характер Даниила стал ощутимо жёстче, шершавее — извечное «дисциплина определяет результат» уже въелось куда-то на подкорку, и тренировочный процесс стал для него чем-то незыблемым, тем, что нельзя нарушать и тем, чем нельзя пренебрегать, особенно если хочешь, чтобы твои ученики были лучшими во всем.       Поэтому, услышав знакомый заливистый смех, который выбивается даже сквозь достаточно громкую музыку из динамиков, порывается сначала привычно окрикнуть и призвать к порядку, но тут лишь невольно замирает.       Алина катается вместе с Петром — ну, конечно, не ритм-танец последней разминки, но они почти что одновременно закладывают шаги, кружатся, держатся за руки и настолько оказываются увлечёнными друг другом, что совершенно не замечают его возвращения. В колонках играет продолжение его плейлиста — та же группа, под песни которой он поставил ей новую показательную. Это завораживает его совершенно неожиданным образом, поэтому он лишь проскальзывает молчаливой тенью на место, откуда они обычно следят за прокатами учеников.       Больше всего на свете Даниил любит, когда ему красиво. Он вкладывает в это слово большое значение, он ищет эту красоту с самого детства — сначала неосознанно, выросший в творческой семье талантливых людей, потом уже пытается сам сотворить её, когда понимает, что с помощью музыки и движений можно рассказывать целые истории и затрагивать что-то внутри душ людей.       Так вот, сейчас ему вдруг оказывается очень красиво.       То, как тягучая роковая аранжировка сочетается с ребятами. То, насколько они сливаются с музыкой даже так, экспромтом — мастерство и очевидный талант обоих никак нельзя оставить «за скобками». «…you can't trust a cold blooded man girl, don't believe in his lies can’t trust a cold blooded man he’ll love you and leave you alive there’s one thing you must understand: you can't trust a cold blooded man »       Он ведь знает Алину очень хорошо, но навскидку не может вспомнить у неё такого взгляда — когда Пётр со сложной спирали заходит на квадфлип и мягко выезжает его, дерзко сделав выпад длиннющей ногой в такт музыки, она хлопает, шутливо воздевая руки к небу, но он видит, как она смущенно кусает губы, как сияют её глаза. Он вполне себе может понять её, Петя выглядит на льду очень эффектно — да и энергетика юноши покрывает собой практически весь каток, сносит, как плавный, но горячий инструментал на фоне. Петру очень идет рок — и сейчас он это только подтверждает, танцуя и скользя одновременно и резко, и при этом пластично.       Даня видел много высоких одиночников, их всех объединяло примерно одно и то же — хоть их пролётные высокие прыжки смотрелись очень убедительно, но у них почти всегда неважно работал корпус, плохо гнулись ноги, руки гуляли туда-сюда. Про Гуменника нельзя было такое сказать — то, как он владел собственными габаритами и осознавал почти каждое движение, завораживало.       Скорее, он был тем самым идеальным фигуристом — усложнял технический контент, но при этом не забывал и о второй оценке, начиная от пресловутых навыков катания, заканчивая умением чувствовать музыку и погружаться в образы. Не спорил, умел слушать и слышать всех — тренеров, постановщиков, костюмеров, и как результат — если и не идеальное, то что-то близкое к этому получалось на выходе.       Вдумчивый, осознанный, по-спортивному упрямый и не жалеющий себя.       Хладнокровный.       И Даниил искренне верит в его скорый успех, он чудится ему почти что чем-то осязаемым в воздухе. «…can’t trust a cold blooded woman boy, don't you lie in her bed you can't trust a cold blooded woman she’ll love you and leave you for dead there’s one thing you must understand: you can't trust a cold blooded woman »       Но Алина была бы не Алиной, если бы не попыталась оставить за собой последнее слово. Даниил понимает, что она доросла до того, что прекрасно осознаёт то, насколько она красива и соблазнительна. Этой уверенностью веет от каждого её движения и жеста, от каждого взгляда, брошенного между изящным взмахом рук или пролётным шагом. Её красота всегда была, пожалуй, бескомпромиссной — такой, что пришибает сразу и навсегда, поэтому на неё с самых юных лет так ладно ложились самые классические, выверенные образы. То, до чего она не могла дойти талантом, она доходила трудом.       Бесчисленное и бесчисленное количество попыток, он помнил все — и гематомы, и стертые в кровь ноги, и тихие слёзы, и лишь только пару раз она позволяла себе громкие истерики, чувствуя себя уже практически загнанным зверьком. Но не дрогнувшая на всех главных стартах, не позволившая себе проиграть.       Хладнокровная.       Тот самый прекрасный и не терпящий дешёвой обёртки идеал.       Его самое большое вдохновение, его победа как профессионала, принёсшая ему признание и статус.       Но просто красота — это ничто, и спустя годы он это тоже осознает. В ней всегда была глубина — тот самый «внутренний свет», способный как вывести из мрака, согреть, так и обжечь, без сомнения.       Поэтому то, что сшибло и такого, пусть сдержанного и гордого парня — его, откровенно говоря, не удивляет. «…you can't trust a cold-blooded lover you can't trust a cold-blooded slave you can't trust a cold-blooded other in the end they'll just drive you insane there’s one thing you must understand: you can't trust a cold-blooded… »       Их притягивает друг к другу почти что на физическом уровне, как, пожалуй, магнитом. Петя что-то объясняет ей, активно жестикулируя, она смеётся и выражает согласие, и оба они, чуть разогнавшись, заходят в поддержку. Не сложную, но всё-таки они одиночники, и поэтому хоть он и нервно дёргается в моменте, но всё же решает досмотреть до конца. То, как Петя несет её по льду, держа за талию, а она выгибается в его руках тревожно-низко над гладкой поверхностью — красивые до дрожи, безупречные, вдохновлённые.       Впечатляет даже и так, без класса и выучки. Почти готовая показательная программа... хладнокровные. Вампиры? Ну, вполне себе подходит, вампиры же красивые. Он только усмехается таким своим мыслям — кто о чём, а вшивый о бане, то есть, о постановках.       Пётр совсем не стесняется в жестах, помогая ей опуститься, а он вдруг понимает, что всё слишком и так на поверхности было — между ними явно что-то есть. Смущённо растирает лицо, чувствуя уже давно забытое смятение, словно он опять мальчишка, только перешедший из одиночного, и вдруг увидел, как катаются взрослые танцоры на льду, будучи в отношениях.       Прежний план ворваться как ни в чём не бывало он отбрасывает — выскальзывает так же незаметно, как и вошёл. Зато возвращается обратно, чуть ли ни крича с порога, и они, наконец-то, замечают его. У Алины мелькает взгляд потревоженной лани, но она быстро возвращает себе невозмутимое самообладание. Петя же не убирает руку с её талии, и чуть щурит холодно глаза, словно предупреждая.       О чём только вот? Даниилу с высоты своих лет видеть это скорее забавно, и в то же время он хорошо помнит, как может кипеть все внутри, когда тебе чуть за двадцать и ты чертовски влюблён. Впрочем, он сразу заметил, что в Гуменнике очень много внутреннего огня — и то, каким вышел их совместный «Дориан» не могло его не радовать. А теперь, глядя на него, ещё более взрослого, чем год назад, понимал — образ Пола Атрейдеса, гордого мятежного принца Муад’Диба, сядет на него, как влитой, и новая короткая программа к фильму «Дюна» тоже прогремит в сезоне.       Внутри зреет очень много предвкушения — и он готов буквально вгрызться в эту работу, вылепливать из талантливого юноши что-то на редкость прекрасное.       А чувства, как он считает, являются одним из самых мощных способов получить мотивацию и заряд вдохновения.

***

      Даниил, если честно, любит такие дни — когда уже ночью выходит с катка, и еле плетёт ноги по парковке, находясь в какой-то прострации. Внутри одновременно и очень пусто, потому что он оставил всего себя на льду, и одновременно как-то много всего — эмоций, впечатлений, музыки и энергии. Он понимает, что не уснёт скорее всего, как приедет домой, даже несмотря на то, что смертельно устал — шальной мозг упорно не хочет переставать работать. Краем глаза улавливает Алинину машину, запоздало удивляясь — оставила на парковке, что ли? Уехала на такси?       Непрошенное смущение настигает его совершенно неожиданно второй раз за день — он высветляет фарами её машину на пару мгновений, проезжая мимо, но этого хватает, чтобы увидеть двух молодых людей, очень переплетённых, очень целующихся и не замечающих абсолютно ничего и никого вокруг.       Да уж, действительно, юность все прощает — и как жаль, что она бывает лишь раз в жизни.

***********************************

      Алина стоит у бортика катка, нервно теребя ключи от машины и думая о том, как сложится дорога, и как скоро они смогут доехать до того места отдыха, которое она забронировала сильно заранее, потому что база отдыха была очень хорошая, дорогая и уединенная — то, что им могло бы подойти. А пока что Петя ещё раз прогоняет программу этим утром, уже перед Тутберидзе. Это обычная практика в их штабе, они всегда советуются друг с другом для достижения лучшего результата. Даниил Маркович стоит пока рядом с другой стороны борта, на льду, — они уже успели перекинуться парой фраз. Когда она пыталась объяснить, в чем состояла необходимость ей заходить сюда с утра, то выдала ему что-то придуманное наспех утром в машине — и получила в ответ лишь совершенно не верящий и лукавый взгляд, отчего-то почувствовав себя юниоркой, когда он ловил ее за лишними сладостями или когда она слишком поздно ложилась спать на сборах.       Он, на удивление, не продолжил её доставать, а сама Алина не могла себе объяснить, что её так растревожило. И пока её мысли скакали то к предстоящей поездке, то к Пете, которому Этери Георгиевна то и дело что-то объясняла вдалеке, то к Глейхенгаузу, который вроде тоже следил за ними, но при этом молчал как-то особенно громко.       Эту фразу, наверное, записали бы в её «словарик нелепостей», но это его молчание можно было бы охарактеризовать именно так, она буквально слышала, как бились его мысли изнутри о черепушку.       Тоже, блин, Глейх как всегда со своими приколами.       — Вы… похожи даже чем-то, — выпаливает все-таки Даниил, и Алина, чувствуя холодок по спине, вдруг понимает сразу, что он скажет дальше. — Не пойму точно, чем… улыбками? Внешней безупречностью? Знаешь, говорят, что те, кто похожи друг на друга внешне, будут счастливой парой.       Ее, конечно, это почти шокирует, и ей хочется сначала обвинить его в том, что он так беспардонно лезет к ней под кожу, но потом она видит его глаза. И порыв как-то быстро пропадает.       Он смотрит тепло, почти нежно, с капелькой тоски — как смотрят на парочку подростков с той самой яркой любовью, понимая, что сам ты уже безнадёжно вырос для такого.       И Алина лишь смущённо опускает ресницы.       В конце концов, они с Глейхенгаузом всегда умели с общаться без слов.       — Тем, что ты ставишь нам самые лучшие свои программы? — не выдерживает, расплывается в улыбке.       А Даниил так и не научился скрывать искренние эмоции, во всяком случае, не с ней — замирает так комично, будто его поймали на месте преступления.       — Брось, у меня много хороших программ, и сейчас тоже, и вот, у Арсения, например… ну что ты смеёешься? — он широко улыбается сам, впрочем, тоже — до привычных лучистых морщинок у лукавых тёплых глаз.       — Потому что ты знаешь, что я права, просто тебе неловко в этом признаваться, — отвечает Алина как всегда прямо. — Фигуристов-то у тебя вагон и маленькая тележка, а всё равно ты человек-вдохновение.       Даниил вздыхает, ерошит волосы небрежным жестом. Они вместе смотрят на лёд — тот привычно равнодушен и беспристрастен, вечный безмолвный свидетель всего того, что они переживают каждый божий день.       — Потому что когда он улыбается и понимает меня без слов, я вижу в нём тебя, — тихо говорит вдруг Даниил, отвечая, хотя она и не ждала уже. Взволнован, каждая эта чуть дрожащая его интонация ей знакома — хочет поделиться чем-то важным, сокровенным. И она внимает жадно, как всегда, боясь пропустить хоть оттеночек. — Потому что это истинное счастье, когда ты можешь рассказывать свою историю через своих учеников, понимаешь? Когда они делают это намного лучше, чем бы ты сам смог. Этому… не научить, наверное. Точнее, не совсем так — есть что-то, чему нельзя научить, но можно только чувствовать. Взаимопонимание на каком-то другом уровне. И ты вдруг чувствуешь… такую любовь, — переводит на неё взгляд, и в нём появляется какая-то тягучая тоска. — Потому что испытав чистое вдохновение, ищешь его потом везде, и как только случаются хотя бы отголоски тех эмоций — цепляешься за них. Потому что придумывать и воплощать что-то без любви это сложно, и так долго не протянешь.       В этом словно немое признание — никто тебя не превзошел и не превзойдёт, а я так безумно скучаю. Не по тебе даже, по нам — тогда. Когда жизнь хоть и била нещадно, а всё же молодость всё прощала, и нам с тобой поддавалась вершина за вершиной.       Алина вдруг вспоминает, как сказала ему о том, что больше не будет соревноваться. Даниил воспринял это как личную трагедию. И внезапно всё то, что он ей говорил, всё, что пытался донести в ответ на её возникшую вдруг детскую глупую любовь, вдруг встаёт на свое место, и раздражающий временами своей незаконченностью паззл собирается наконец в единую картинку.       Потому что любовь — это ведь далеко не всегда про любовь мужчины и женщины.       Есть ведь что-то чище. Выше. Незыблемее.       И как же он был прав тогда.       И как же он правильно поступил, что не растоптал их чистую связь между душами.       — Даня, я… — она не может договорить, потому что забивший горло ком будто мешает. — Спасибо тебе, что ты… я не понимала тогда, не могла понять. А сейчас поняла.       Он мягко улыбается, не переспрашивает — явно понимает, о чем она. Как и всегда.       — Взрослеешь просто. Так и должно быть, всё правильно. — стискивает её ладони все же, позволяет слезам прорваться. Жалеет, как в старые добрые, а в голосе появляются эти взволнованные нотки. — Ну ты чего? Он что, тебя обидел?       Алина только хрипло смеется. Даниил смотрит уже обеспокоенно.       — Да это я его скорее обижаю…       — Пфф... моя девочка, горжусь, — ухмыляется он в ответ. — Но будь осторожна, он действительно хороший парень. Таких очень мало.       Странно, но она впервые за долгое время чувствует какое-то успокоение.       Когда они с Петей выходят из ледового дворца и направляются к машине, она сама берёт его за руку. Горячие пальцы сжимают в ответ её ладонь, его взгляд из-под челки скользит тепло и нежно.       Ей вдруг кажется это таким правильным.