Вдвоём в двадцать два, один летом

…и стреляй в моё сердце, родная мы пьяны, и я опять умираю радиоволнами высоких частот и мы любим друг друга ровно двенадцать часов

и всё!

в моё сердце, родная но что потом — я не знаю. нынче всё ни по чем но что будет, когда кончатся двенадцать часов, а?

      — И куда ты меня везёшь, моя красивая? — Алина смотрит на дорогу как и положено водителю, но практически чувствует, как Гуменник жжёт её взглядом с пассажирского сидения. Без ехидства или нетерпения — он вообще на редкость ласковый и разговорчивый с самого утра, и ей кажется, что ещё чуть-чуть, и он точно начнет мурлыкать.       Впрочем, чем дальше они отъезжают от Москвы, тем больше и ей передается такого лёгкого настроения. Петю понять можно — сезон закончился, он провёл его очень даже успешно, и хоть отпуск у спортсменов и короткий, но он всё-таки предполагается. Поэтому он уже более-менее расслаблен, потихоньку готовится к сессии, ставит программы. У Алины же… её передёргивает от осознания того, какая чехарда ожидает впереди на протяжении всего лета, но она ещё вчера вечером приняла мужественное решение не думать об этом ближайшие пару суток.       Потому что хочется просто выдохнуть и набраться сил перед неизбежным марафоном, и если раньше она в таком состоянии махнула бы куда-нибудь одна, то тут вдруг накрыло осознанием, что он единственный человек, в котором она так откровенно нуждалась.       — В лес, Петечка, я же сказала, — не без сварливых ноток в голосе отвечает Алина, потому что они уже успели почти что подраться из-за того, какие песни включать по дороге. Он всё переключал плей-листы в её телефоне, который она ему без всяких сомнений доверила (впрочем, все равно всё самое компрометирующее находилось в переписке с ним же), заходя попутно в свои собственные, а ей не улыбалось сейчас слушать его привычную говнарскую жесть, хотелось чего-нибудь полегче и повеселее. Но он упрямо продолжал врубать хрипящие и свистящие песни, нарочно поддразнивая её. — Будешь так баловаться, оставлю тебя там, и никто на меня не подумает. Выключи уже эту срань!       Он хихикает совершенно не в своём стиле, но всё-таки переключает на что-то более безобидное и мелодичное.       — Подумает, потому что из тебя плохая маньячка! Во-первых, мы едем на твоем пафосном Порше, и утром на заправке на меня смотрели, как на охуевшего малолетнего мажорика, — почти что задыхается от восторга Гуменник, потому что спорить с ней ему определённо доставляет какое-то особое удовольствие. А Алина вспоминает о том, как он изящно пошёл платить за нее, иронично отругав перед этим, что только она могла попытаться выехать из города с таким количеством бензина в баке. — Во-вторых, ты сегодня совершенно необдуманно засветилась со мной на катке своём. Кстати, а о чём это вы так мило болтали с Глейхом? М-м?       — Тебе не нужна эта информация, — со смешком она возвращает ему его же фразу, которой он частенько её терроризировал.       — Эй, ну расскажи, — продолжает он, не скрывая нетерпения в голосе. — Что за секреты?       — А нечего было подглядывать. Ты должен был быть в своей Дюне весь, а не коситься на меня и Глейха.       — Ну Алина!       Она кусает губу, стараясь не так сильно ухмыляться. Оказывается, он тоже может быть совершенно неугомонным в своём любопытстве. Но топорную отмазку придумывать не хочется. К тому же, ей дико интересна его реакцию на правду, и поэтому она делает максимально серьёзное лицо:       — Он как-то спалил нашу с тобой порочную связь, о чём недвусмысленно намекнул мне.       Петя залипает на несколько минут, и Алина еле как выдерживает, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, а всё-таки дождаться его ответа.       — Ты стебёшься? — глухо выдаёт он не верящим голосом, но она продолжает молчать. Добавляет уже нетерпеливее. — Погоди, так ты серьёзно? И что он сказал?       — Благословил, — почти что фыркает Алина в ответ. Его ощутимый шлепок по бедру хоть и не кажется ей некомфортным или неприятным, но всё же заставляет сильнее вцепиться в руль, нервно дёрнувшись. — Ай, осторожнее. Не отвлекай так.       Но он отступать так просто не намерен:       — Ну хватит уже! Ты можешь нормально ответить?       — Да успокойся, ничего такого, — усмехнувшись, отвечает ему она. — Сказал, что мы похожи. И чтобы я тебя не донимала, потому что ты хороший мальчик.       Очевидно, Петя расслабляется, потому что сразу откидывается на сидении и перестаёт нависать над ней во всём своём длинном сарказме.       — Ну, как говорится, и в чём он не прав, — его голос звенит неприкрытым весельем, но тут же он спрашивает уже серьёзнее: — Тебя это беспокоит?       — А тебя? — вырывается у неё в ответ как-то слишком быстро.       — Нет, давай ты отвечай сначала.       — Нет, а должно разве? — искренне недоумевает она.       — Ну, вообще-то… да! — Гуменник опять поворачивается к ней, и она боковым зрением улавливает какое-то странное волнение в нем. — А как же конспирация вселенского масштаба, все дела?       — Пфф, так это ж Глейх, — отвечает она так, словно это должно всё объяснить.       Но Пете, видимо, это мало что доказывает.       — При всём уважении, он кажется довольно болтливым.       — Ты его совсем не знаешь, — возражает она, не сдерживая пылких ноток в голосе. Его недоверие начинает раздражать. Нет, серьёзно, стебаться над Глейхом — это святое, но это можно только ей, и пожалуй, другим «хрустальным». Для Гуменника всё-таки это запретная зона, поэтому ей как-то сразу хочется поставить его на место: — С чего такие выводы вообще? То, что ты с ним немного поработал, не значит, что ты его знаешь, как человека. К тому же, он никогда меня не подставит.       — Ауч, ну ты меня покусай ещё за Глейха своего, — ехидно тянет он, и вдруг добавляет уже по-другому. — А ты, выходит… любила его?       Совершенно неожиданный вопрос звучит резко и словно бьёт по щекам, да так, что Алина инстинктивно опять сжимает руль до побелевших костяшек.       Он не спрашивает нечто даже более беззубое «была влюблена», а вот так вот сходу и прямо — словно не давая ни ей, ни себе как-то шутливо съехать с темы. Она прикусывает губу, думая, как бы получше подобрать слова. Пауза затягивается, и надрывный припев из колонок начинает неприятно въедаться в мозг.       Алина делает музыку тише, с досадой подмечая, что собственные пальцы дрожат.       — Извини, ты не обязана отвечать, — его голос опускается на пару тонов, и это звучит слишком контрастно с тем, как он воодушевлённо болтал до этого.       Алина морщится, вглядываясь в перспективу дороги так, будто там должны появится какие-то вразумительные ответы.       — Иногда мне кажется, что у меня не было шанса… не полюбить его, — наконец тихо говорит она, и поясняет. — Да, наверное, любила. Он же всегда рядом был — самый заботливый, самый умный, самый понимающий и самый смешной. Он тогда только недавно начал тренировать, мы с ним почти одновременно пришли в группу. Сразу нашёл подход ко мне. Короче, так получилось.       — Что получилось? — напрягается Петя.       — Да Боже, ничего, разумеется, — метнув ему быстрый взгляд, торопливо поясняет она, а то его мысли явно куда-то не туда ведут. — Он всегда был мне как старший брат. Не знаю вообще, как вытерпел все эти подростковые бредни. Все пресёк быстро, да и я уже перестала кататься на тот момент, какое-то время вообще не пересекалась с ним. Поэтому все прошло... относительно безболезненно для сопливой влюбленности мелкой девчонки в своего молодого тренера.              Алина даже рада, что у неё есть серьёзный повод не смотреть ему в лицо, потому что вряд ли она бы это выдержала. Рассказать что-то настолько личное — почти что вырвать из груди кусок сердца и дать подержать другому человеку, заранее зная, что засунуть обратно не получится.       Но Петя не швыряет его на пол. Не осуждает её, да и в целом не комментирует никак.       — Теперь я понял, — лишь тихо отвечает. — Ну и, судя по всему, вам удалось сохранить тёплые отношения. Это… хорошо же?       — Да, он говорит, что я навсегда для него любимый и проблемный родственник, — усмехается Алина. — Как и он для меня. Но я стараюсь быть дальше — мужчины не понимают, что у женщин всё по-другому устроено. А я уважаю его жену и их брак, поэтому мы сейчас с ним только по работе общаемся. И это нормально, так и должно быть.       — Довольно мудро. Спасибо, что… поделилась, — мягко говорит он и чуть вздыхает. — А вообще ладно, хватит Глейха всуе поминать. Ходит икает сейчас наверное, бедный.       Алина смеётся от его неуклюжей, но такой нужной шутки, чувствуя благодарность за то, что он не стал разгонять ничего дальше. Его ладонь аккуратно скользит по коленке — горячо даже сквозь плотные флисовые штаны.       — Давай мы остановимся вот здесь, выпьем кофе? — показывает он куда-то в навигатор, в голосе — много нежности. — Ты отдохнёшь.       Ворчит ещё немного о том, что надо было брать каршеринг, так бы он хотя бы мог сменить её. Алина лишь приподнимает уголок губ, соглашаясь лишь отчасти — от дороги она не устала, ещё бы ехать и ехать так с ним, хоть на край земли. Но разговор всё же чуть выбил из колеи.       Когда они останавливаются, Петя первым делом резко сгребает к себе — прижимает к груди, и запах чистоты, его лосьона для бриться и лавандового чая дарит успокоение. Алина с шумом выдыхает ему в шею. Он наклоняется и коротко целует — без лишнего надрыва, понимая, что тогда, наверное, они точно не доедут, и придется искать место для паркинга намного укромнее, но дает понять словно: «я с тобой, я рядом»       — Хочешь откровение за откровение? — тихо выдыхает он, и она смотрит в его глаза близко-близко.       Зелёные, тёплые, красивые. Как начинающаяся пробуждаться природа в мае, её любимом месяце в году.       — Хмм… хочу.       — Хотя мне не о чем толком, — чуть кривовато улыбается он.— Я никого не любил раньше, ничего больше симпатий на пару месяцев. Я сейчас это точно понимаю.       У Алины что-то сладко обрывается внутри, но в горле стынет страх — она сама целует его, уже чуть несдержаннее, словно предупреждая все дальнейшие слова. Петя такой удивительный, его понять до конца ей сложно, иногда он кажется ей совсем ещё мальчишкой, иногда — какой-то недостижимой почти что величиной. Так, словно он на несколько голов её выше, предусмотрительнее, умнее и прочее. Он ревнует до горячки, иногда обижается на слишком резкие слова, иногда совершенно по-подростковски упрямится и не хочет слышать никого, кроме своей пусть и оправданной, но всё-таки разросшейся гордости. Искренне переживает из-за не сданного вовремя зачёта, бесяче молчит и уходит наглухо в себя, когда чем-то всерьёз раздосадован. Но при этом сходу прощает её заскоки, всегда идет ей навстречу, всегда ставит её эмоции на первое место, всегда пытается сделать для неё хоть что-нибудь. Ей непривычно до ужаса — она привыкла, что хорошее отношение надо завоёвывать и «зарабатывать», а потом ещё оправдывать и подтверждать, а тут он чем больше узнает её, как ей кажется, уродливое нутро, тем теплее относится к ней. Это одновременно радует и выносит мозг, она и сама в ответ всё сильнее с ним перемешивается будто, и учится у него быть рассудительнее и собраннее. Все слова кажутся слишком простыми, какими-то совсем недостойными его — такого многогранного.       — Знаешь, мне тебя не хватает, — шепчет она, вкладывая, впрочем, гораздо больше смысла в простую фразу. — Так сильно…       Он выдыхает воздух сквозь сжатые в зубы, но обнимает лишь крепче.       — Что же ты со мной творишь? Я совсем теряю голову.       — Хочешь, мы перестанем? Такую голову нельзя терять, это почти что национальное достояние.       — Это неправильный вопрос, — усмехается он. — Хочу, чтобы не переставали.

***

      Отстояв небольшую очередь, он приносит латте на кокосовом и крафтовый пакет с какой-то едой — Алина пробует сливочно-сладкий кофе и вопросительно приподнимает бровь, пока он достает оттуда контейнеры, подсовывая ей один.       — И не смотри так. Напомнить, кто скормил мне большую часть своего завтрака?       — Я не ем по утрам просто, а завтрак это чисто для тебя было, — пожимает плечами она.              Петя закатывает глаза, разворачивая свои коробки.       — «Не ем по утрам, не ем по вечерам» — повышает голос до противных ноток он, передразнивая её, и она подавляет в себе желание запустить в него… да хотя бы приборами в индивидуальной упаковке. — Ты за рулём, в конце концов. Терять концентрацию просто опасно.       Это звучит как убедительный аргумент, но соглашаться с ним ей чисто из-за упрямства не хочется.       — Ой, да ладно тебе уж. Я же всё равно поела.       — Нет, ты правда бесишь со своими голодовками, — говорит он уже серьёзнее.       — Петя, не начинай…       — Да что?       — Ты сам тоже любитель не пожрать нормально!       — Так я фигурист, а не бодибилдер! — он раздражённо комкает фольгу, открывая какой-то ролл в лепёшке. — Отожрусь — жопа будет перевешивать на прыжках.       Интересно. Походу, реально бесится.       — Так а я кто?       — Ты тоже фигуристка, но ещё ты молодая девушка, — поясняет он и она еле как сдерживается, чтобы не расфыркаться от очевидных вещей, но то, что он искренне переживает оказывается вдруг очень приятным. — Но ты не соревнуешься уже, а худеешь все. И не надо так лыбиться, это не комплимент сейчас был!       — Ах, не комплимент? Так тебе моё тело не нравится? — она резко берёт его свободную ладонь и накрывает ей свою грудь, а он от удивления даже не сопротивляется. — Или тут недостаточная… масса тела?       Смотрит растерянно пару секунд и ухмыляется уже без злости.       — Господи! Ты невозможная просто. Нравится всё безумно, — он ведёт ниже, оглаживает мягко её талию и отпускает. — Но не заиграйся, прошу. Твоё здоровье — самое важное. Ээ, нет, ешь давай, я серьёзно.       Алина вздыхает и послушно открывает контейнер, который секунду назад порывалась убрать. Там Цезарь, от которого она обычно не отказывается. Перемешивает, уронив пару сухариков, от чего Петя иронично приподнимает бровь. Оказывается вполне сносным — ещё бы, с такими ценниками в какой-то понтовой кофейне. Она съедает полностью, ещё и его картошку подъедает — он выглядит абсолютно довольным при этом, успокаивается, наконец.       Отругал, надо же — впервые, вроде как. Нелепо, смешно, но... приятно, что ли.       После еды, как и обещал Петя, и вправду становится пободрее и повеселее. А он возвращается к своему дурашливому настроению, и все выворачивающие душу разговоры, к счастью, испаряются, не оставив после себя и следа. Даже включает её музыку — так и едут они, подпевая всякой попсе и старому доброму рэпчику.       — Так и знала, что ты просто позер, а не мамкин металлюга никакой, — ухмыляется Алина, когда Петя уже как-то откровенно начинает отыгрывать под Фараона. — Смотри-ка, оказывается и тебе ничто человеческое не чуждо.       — Так, я попрошу! — он продолжает задирать футболку, запускает руки в волосы, добавляя уже каким-то намеренно душным тоном. — Это всё общество с дурным вкусом и спортивные сборы, которые не проходят бесследно.       — Представь, если заснять тебя сейчас, такого пошлого мальчика, — продолжает дразнить его Алина. — Что скажут же твои фанатки сыночка маминой подруги?       — Ничего, это ведь останется нашей тайной, — томно отвечает он. — Правда, моя зайка?       — Я подумаю.       — А то уже мне тебя придется оставить в лесу… — многозначительно добавляет он. — И у меня, кстати, алиби есть. Я просто ставил программу в Хрустальном, и никакой Алины Загитовой не видел.       — Так, это была моя шутка!       — Я её краду. Как и тебя, — он тянется, упираясь руками в люк на потолке. — Ой, а можно?       Утреннее яркое солнце уже сошло на нет, и она кивает утвердительно. Он нажимает на кнопку — полы потолка раздвигаются, но Алина опускает всё-таки солнечные очки, так как света через стёкла панорамного люка в потолке всё равно проникает ощутимо больше.       — Блин, круто! — вырывается у него так по-мальчишечьи, и она улыбается. Понимает его чувства, хоть и не смотрит сейчас вместе с ним — небо из люка машины всегда выглядит как-то особенно кайфово. Петя на этом, впрочем, не останавливается — распахивает его полностью, и ветер врывается чуть пыльным и прохладным, но все же приятным потоком к ним в салон.       — Аккуратнее, прошу! — выкрикивает почти что она, боковым зрением улавливая рядом его бёдра и обнажившийся живот из-за задравшейся куртки. Он тянется ещё выше, высовывается. — Господи, Петя! Держишься там?       Он не отвечает ей — смеётся, кричит что-то восторженное, что она не может разобрать из-за надрывного припева из динамика, свистящих потоков воздуха и шума трассы. Слышит только «быстрее», и, быстро оценив обстановку, выжимает газ. Она делала так как-то тоже — из машины почти по пояс на скорости, раскинув руки, ветер и шум дороги в лицо, и кажется, что ещё чуть-чуть и ты взлетишь по-настоящему, а концентрированный неописуемый восторг взрывается горячо в области солнечного сплетения. ...и тогда сошла с орбиты планета а я украл у тебя сердце — ограбление века с тобою всё мы покорим готов поклясться на крови моя родная, давай трахнем этот мир!       Она слышит, как он кричит её имя.       Что-то вроде «Алина, давай!» и «Алина, ты лучшая!» — как раз они недавно шутили насчёт того, что выкрикивают болельщики, пока они готовятся к прокату.       — Алина… тебя!       — Что? — она повышает голос тоже, потому что не может разобрать, что он там вопит. — Я не слышу!       — Я тебя… Я тебя так сильно хочу!       Она и сама смеётся, чувствуя отчего-то целый табун мурашек по телу. В машине пахнет солнечным днём, началом мая, дорогой и Петей. Он опускается обратно в кресло одним изящным движением, она успевает только сглотнуть, когда видит, как на мгновение напрягается его идеальный пресс.       Приятное волнение, выброс эндорфинов, чувство восторга — всё вместе сказывается, и она, отдышавшись, замечает, что проезжает уже что-то незнакомое по этому маршруту. Замедляет скорость, все внимательнее вглядываясь в дорогу и попутно — в навигатор. Ну, точно, уже сильно дальше отлетела на радостях.       — Я пропустила поворот нужный, кажется, — чуть смущённо поясняет она, отчего-то переживая, как он отреагирует. — Чёрт, как теперь сейчас лучше?       Но Петя не подкалывает, не язвит, лишь опять дотрагивается щемяще-нежно.       — Это ничего, мы сейчас вместе со всем разберёмся. Прижмись к обочине, остановимся и внимательно посмотрим, как нам развернуться или объехать.

****************************************************************

      После ещё довольно долгой дороги по каким-то хитрым тропинкам, они наконец-то добираются. Петя присвистывает, пока Загитова с необычайно деловым видом разбирается с бронью на ресепшене. Красивый качественный интерьер примерно всего интересно и органично переплетается с довольно внушительной природой вокруг — стильно, продуманно и, несомненно, дорого. Он тащит сумки, пока их провожают до домика, чувствуя, как смятение внутри царапает рёбра.       — Очень мило тут, — констатирует он, осматриваясь уже внутри. — А, прости, сколько это стоит?       Она сразу как-то съёживается, без труда считывая все его интонации в голосе.       — Да не парься. Давай не будем, хорошо? — отвечает беззаботно, но не то что бы это его успокаивает. — Мне не напряжно совсем, я бы всё равно эти деньги всрала на какую-нибудь фигню типо Золотого яблока, а ты же сам видел, у меня и так почти что их филиал дома.       — Если будем, то давай. У меня есть деньги, мы с тобой только с шоу вернулись, если ты забыла.       — Петь, да помню…       — Короче, сейчас нет смысла спорить, но потом я жду от тебя ответа. — тоном, не терпящим возражений, резюмирует он.       — Послушай, — она гладит его по груди, заглядывает в глаза, и он только кусает губы, сдерживая усмешку, потому что понимает, что она пытается провернуть в своей типичной манере сладкого флирта. — Я ценю твоё намерение… в конце концов, ну вот выйдешь в сезон, выиграешь побольше призовых, мм? И в следующий раз ты заплатишь за меня.       — Угу. Выиграю. Я подожду. Можешь потом скрин просто скинуть и всё, но, наверное, у них есть сайт с прайсом.       — Да блять…       Алина, конечно, мягко стелет. Но есть вещи, которыми он не готов поступиться, хотя и не идиот, понимает, что у них сильно разные доходы. Сканирует код на всякий случай, который перебрасывает в диалог для связи с персоналом. Пригодится явно не только для того чтобы заказать еду.       — Еще и домик двухэтажный, — притворно вздыхает он, но уже расслабленнее, потому что придумал решение. Они забираются по крутой лестнице на второй этаж, там большая кровать и мансарда с окном, он осматривается с любопытством, потому что замечает еще комнату. — Ты такая понторезка. Типо, сегодня здесь поспим, а завтра там? И где-то между ещё внизу на диване?       — Отвали, — коротко хохочет она, заглядывая в ванную в другой стороне. — На самом деле, прикинь, «на двоих» типо все заняты были, пришлось этот брать. Зато-о… тут есть ванная большая, у окна прямо! Класс?       — Да, класс, — подходит он к ней и приподнимает брови он, потому что воображение уже рисует весьма занимательные картинки. — У тебя всё-таки есть некая склонность к эксгибиционизму, да?       Алина резко оборачивается, и он уже готовится к тому, что она его шлёпнет. Заслужил, действительно, может, и перегнул даже, но он не жалеет об этом, она ведь отыграется на нём еще сто пятьсот раз. Но она только отворачивается, подходит ближе к окну, скидывает на пол кофту. Потом медленно и изящно стягивает бесформенные штаны, ведет идеально очерченными бёдрами. От вида красивых округлых ягодиц у него перехватывает дыхание. Она кидает ему горячий взгляд через плечо, и задирает майку, специально подходит еще ближе к стеклу. Петя пялится на её лопатки... думая о том, что она в очередной раз положила его на лопатки. Плюёт на все, прижимается к ней сзади и накрывает ладонями грудь, по-собственнически сжимает.       — Нет уж, даже воронам или белкам нельзя смотреть, — выдыхает он, прикусывая её шею.       — Ты нормальный? Там вообще никого нет… ах, да боже.       Поднять её так легко ему — она смеётся, возмущается и пытается извернуться, но звонкий шлепок по голым ягодицам вызывает совсем другой звук, срывающийся с её губ — глубокий, пробирающий стон отзывается ему в низ живота, где и так уже очень жарко.       Хорошо, что кровать близко, а она уже разделась... меньше мороки будет.       Хорошо, что никого нет, а воронам и белкам наплевать, потому что сдерживаться больше вообще никаких сил нет.

***

      Уже поздно вечером Петя просто валяется самым бесстыдным образом — ему кажется, что из него бешенным потоком вышел целый фонтан энергии. Смешно было вспоминать о том, как они думали, что будут гулять весь вечер по лесу, по итогу они вылезли из домика только в забронированную баню, и то только на голом загитовском энтузиазме, потому что он отчаянно пытался соскочить. Правило номер раз — не верить Алине (и себе), когда они в очередной раз спланируют что-то, что отличается от переплетения тел. Правило номер два — не ходить с Алиной в баню, точнее, не пускать её больше «поддать пару», а к печке так вообще запретить подходить, потому что она натопила по итогу так, что у него чуть глаза не вылезли, хотя он вообще-то считал себя опытным человеком. Сама сидела сверху, обернутая простынёй, сверкала шальными глазами, как русалка — и хоть бы хны ей.       — Господи, признайся уже просто, что ты суккуб из преисподней, — он отчаянно лил на себя холодную воду, но это приносило лишь секундное облегчение. — Это многое бы объяснило.       Алина смеялась, но не признавалась, лишь растягивалась сверху так, будто она на пляже загорает.       — Петечка, иди уже, отдохни. Ты мне ещё живой нужен. Я скоро.       И он даже не нашёл в себе сил с ней спорить, а сама Загитова ещё какое-то время адским пеклом наслаждалась, видимо, подпитывалась нужной ей энергетикой для всех своих дьявольских свершений.       Спасало потом только холодное вино и то, что можно было окунуться в купель, зарыться в ароматные еловые ветки и цитрусы, выдавливать грейпфрутовый сок ей прямо на ключицы, слизывать с груди терпкий горько-сладкий сок. Она же из бани совсем как новенькая вышла будто, и даже глаза сияли так, как ему всегда нравилось — нетерпеливо и с жаждой к жизни, не так совсем, как в туре было.       В их временном обиталище у неё на губах вместо помады его застывшие поцелуи и забившийся цвет в трещинки от красного полусухого, а на теле только отельный халат, и тот задирается постоянно, когда она закидывает ноги на всё что только можно, иногда и на него самого. Он лишь лениво следит сквозь полуопущенные ресницы за ней, пока она то мажется какими-то кремами, то раскладывает вещи, то ищет что-то в сумке.       — Извини, ты не против? — её вопрос вынуждает приоткрыть глаза и сфокусироваться, и он различает зажатую пачку сигарет между пальцев. Открывает окно, устраивается на кресле возле маленького столика. — Загитова, ты что, куришь? — приподнимает бровь Петя, пока Алина нарочито вальяжно закидывает ноги на подлокотник кресла. — Да нет, я не против, это даже интересно.       Он не был ханжой — ему не особо нравился запах, но открытый балкон внушает доверие, и поэтому он лишь идет к ней, стирая с лица сонливость, чувствуя почему-то интерес к такой её стороне. Устраивается поудобнее рядом с ней. Удивляет немножко, что она выбрала не ашку, не парилку, или что там ещё есть (он в этом разбирался примерно так же как в Алининых сумках), а обычные сигареты.       — Когда пью — почему-то хочется, но, к счастью, это редко случается, — ухмыляется Алина, и Петя следит, как она зажимает сигарету между пухлых губ, как ей слегка мешают длинные ногти её поджечь, и как, в конце концов, красным вспыхивает кончик. — Да и не с кем. Тоже, наверное, к счастью.       Алина затягивается, чуть прикрыв глаза. Приподняв подбородок, пару мгновений держит, и потом выпускает дым — Петя чувствует запах табака, но он не кажется мерзким. Чуть с непривычки бьет по ноздрям, но вполне сносно — отдает почему-то чайными листьями и немного — отдушкой.       — Почему сигареты? — допытывается он. — Уже ведь не модно как-то.       — Чтобы не скуриться, пачки мне хватает на пару месяцев, а те штуки жуть какие прилипчивые, — поясняет она, и немного изменившись в лице, смотрит на тлеющую сигарету у себя между пальцев. — Ну и есть в этом что-то медитативное. И, знаешь, не поддельное будто бы — как в сексе без защиты.       Косится на него чуть хитро — он давится от неожиданности такого её сравнения.       Да, увлеклись они, а ведь это крайне опрометчиво, и он идёт у нее на поводу, не в силах сопротивляться ей.       — Хочешь? — неожиданно протягивает ему фильтром вперёд.       Петя пробовал, как все, в подростковом возрасте — помнил только ощущение обожжённого горла, задыхающийся кашель и чувство разочарования. И почему все мальчишки пытались покурить на сборах тайком, если это такое гадство?       Но сейчас, почему-то, послушно обнимает губами фильтр, на мгновение дотрагиваясь недопоцелуем до её кончиков пальцев. Сам не понимает, почему — такое же ребяческое желание бравады? Алкоголь расслабил? Хочется намеренно пробовать всё, что избегал раньше?       Взгляд Алины меняется — там появляется нечто тёмное, то, что он так любит в ней, когда она заводится.       Поэтому Петя тоже, пожалуй, излишне манерно тянет дым, осторожничая — в этот раз не обжигает с непривычки, лишь сухой горячий горьковатый воздух задерживает во рту, и практически сразу же он выпускает.       — Приемлемо, — констатирует он, чуть поморщившись.       Забирает у неё сигарету, делает так ещё пару раз, а она почему-то иронично приподнимает бровь.       — Ну, так можно скурить хоть пачку.       — Как-так? — не понимает он.       — Да я не буду тебя учить курить, это аморально.       — Ты уже начала, так что не притворяйся девственницей.       — Ужас, это развращение какое-то, — она трёт лицо в смущении, от чего ему становится забавно. — Ты же буквально... отличник, спортсмен и весь такой мальчик-зайчик.       — Давай-давай, — подначивает он её, всерьёз заинтересовавшись такими её таинственными замечаниями. — Ты меня уже и так развратила.       — Эй! Ты сам-то!       — А я что? Я вообще ангелочек, ты же сама сказала.       — Да у меня… да ты… — она ещё сильнее обнажает бедро, где уже расцветают отпечатки его пальцев.       — Ты сама просила, — напоминает он невинным тоном, и красноречиво поворачивается к ней спиной. — И, кстати, отомстила — мне опять теперь прятаться от противных подростков в раздевалке.       — А что, были прецеденты? — её высокий голос звенит неподдельным любопытством.       — Ну…       — Ну так скажи спасибо, поднимаю твой авторитет в группе, — она лохматит его волосы, и он даже не сопротивляется. — Теперь может и поверят, что ты не девственник.       — Смешно пиздец, Алиночка.       — Ну да, смешно пиздец как…       — Так что? — перебивает он ее и поджигает тем временем еще одну сигарету, потому что если продолжать слушать её бредовые шутки, то это точно можно с ума сойти совсем.       — Ладно! — она шлёпает себя по бёдрам и поворачивается к нему. — Вдохни, но задержи и втяни в себя. Да, нужно пропустить через легкие, иначе с чего бы... разговоров столько было. Кстати, они с двумя кнопками, можешь прокусить и будет вкус... ну, короче, типо ароматизатор.       — Мучительная смерть или тропик вояж? — многозначительно вертит он пачку, рассматривая, что там написано. — Что из этого вкус, солнышко?       — Скажи спасибо, что не с импотенцией, — фыркает Алина.       Петя давится, радуясь, что еще не успел затянуться, и они ржут, как два малолетних придурка, не иначе.       Будучи старательным учеником не только на льду и паркете, он слушается и делает так, как она сказала. Чувствует наконец-то… никотин расслабляет довольно приятно, и сразу хочется сделать ещё затяжку. Как и химозный привкус чего-то сладковатого, отдалённо напоминающего пина-коладу.       Понятно теперь, что это за ловушка.       — Боже… я сгорю в аду за это, — закрывает лицо ладонями Алина, отмечая его довольную улыбку.       — Я тебя там найду, моя порочная.       Уже после с загадочным она видом приносит с нижнего этажа, где они побросали все вещи, что-то в маленьком контейнере. Когда ставит перед ним, он видит небольшое пирожное, в которое она втыкает свечку из разорванной упаковки.       — Да, знаю, что прошло уже... но мне кажется, загадать ещё желание будет не лишним.       Это оказывается неожиданным и очень милым, если честно. Идея приходит быстро — он достаёт ещё одну свечку и втыкает её рядом.       — У тебя ведь скоро тоже день рождения, а ты уедешь и меня не будет рядом. Заранее вроде как не принято, но… давай ты загадаешь вместе со мной?       — Ну, мы вообще в целом только и делаем, что ведём себя «как не принято», — ухмыляется Алина. — Так что... давай.       Он чиркает зажигалкой, и два маленьких пламени добавляют света позднему полумраку.       — Кивни, как загадаешь.       — Угу.       Алина смешно жмурится и складывает ладошки, шёпотом проговаривая что-то. Это умиляет — она, наверное, из тех, кто на Новый год исписывает не записку под бой курантов, а лист А4. Он вдруг понимает, что всё, что загадал бы раньше — медали, чистые прокаты и прочее, — не желание скорее, а цель. В мыслях возникает лишь одно — чтобы через год они так же вместе загадывали желание.       Задувают вместе, Алина хлопает в ладоши и целует его.       — За двадцать два года, получается, — приподнимает уголок губ он, обнимая её.       — За двадцать два… как там говорят, гуси-лебеди?       — Ну я гусь, ты — лебедь. Все справедливо.       Алина счастливо смеётся и кормит его с ложечки пирожным.       Сладко. Он понимает, что загадал кое-что очень важное.       Расставаться через сутки тяжело, потому что оба понимают, что это надолго, хотя и не верится. Выходит, проторчали вместе так или иначе целый сезон, и оба этому удивляются... Но он не разрешает провожать ей его на вокзале, потому что хочет запомнить не момент расставания, а то, что осталось в этих сутках, когда они были только вдвоём.

***

      Лето летит быстро, и после короткого отдыха с семьёй, наступает время постановки произвольной, отработки новых элементов и связок, практики в институте, которая кажется ему какой-то дебилистической, но, как говорится «мы не властны». Последние тренировки перед отъездом на сборы в Сочи выдаются какими-то нервными, потому что сопрягаются с наспех написанными отчётами по ночам. Может, конечно, в начале практики и не стоило ему заниматься всякой ерундой с Владом и ловить гиперфиксацию на гитаре спустя несколько лет, потому что он проводил одинокие вечера не с учебниками и расчетами, а больше разучивая сопливые песенки.       Загитова, чтоб её.       Жаль, что вместо пресловутого отчёта нельзя прийти и слабать что-нибудь, подвывая про летний дождь, поэтому он навёрстывает всё в последний момент. Обстановка на тренировках тоже какая-то нервная — спасает только то, что от жары всегда приятно спрятаться на катке.       Они обсуждают с тренерами план на сезон уже который раз. Он привычно упирается, Вероника Анатольевна привычно охает и закатывает глаза.       — А давай десять четверных? Ну а что бы и нет? Выйдешь просто, прыгнешь подряд, где-нибудь там вращанёшься между делом. Может, под музыку попадёшь. Малинин присядет сразу, что первый до такого не додумался.       Теперь уже ему хочется воздевать к небу глаза, потому что если Дайнеко начинала отвечать ядовитым сарказмом ему, значит ещё чуть-чуть, и сорвётся на истерику. Но он не виноват — титул чемпиона России всё ещё ему не покорился, и это его устраивало все меньше и меньше, а конкуренция задавала планку. Он хочет начать накатывать пятиквадку хотя бы на тренировках, но Вероника Анатольевна утверждает, что это пока нецелесообразно.       Им всем, определённо, скорее надо было к морю.       Уже знакомый каток на тренировочной базе в Сириусе встречает неожиданностью — он прямо-таки удивляется, когда с большого баннера на него там смотрит Загитова образца своей победы на Олимпиаде. Он пялится на неё как-то слишком долго, смеётся сам с собой, фоткает и отправляет ей сообщением, придумав быстро какую-то весьма проходную шутку.       — Нет, ты точно еблан, — констатирует Влад, почёсывая затылок и обводя взглядом и Алину, и сборную по хоккею на параллельном баннере — две тогдашние золотые медали, завоёванные российскими спортсменами на Олимпиаде в Пхёнчхане. — Сколько они уже тут висят? Лет пять, больше? А ты каждый год стабильно месяц здесь чиллишь.       Он прав, в принципе. Но сейчас как-то всё совсем по-другому воспринимается.       > )) Буду следить за твоими тренировками       > Если будешь плохо себя вести       > Всё узнаю, и ты потом получишь :*       Ответ от Алины приходит довольно-таки поздно, но он этому не удивляется. У неё прямо не лето, а парад мероприятий и разъездов, ему кажется, что пока он успевает доползти вечером до моря, она за это время успевает сменить три города. Поэтому, каждое личное сообщение, личная скинутая фотография и каждый редкий звонок имеет большое значение.       Он еле как успевает следить за её телеграмом, поэтому ему только остается догадываться, насколько устает она там, за кадром. Но выглядит ослепительной и воодушевленной, что, в принципе, не может не радовать.       Кроме, пожалуй, фотографии с Егором Кридом, где он обнимает её и целует.       Блять.       Есть вещи, которые хочется развидеть, и это, пожалуй, одна из них.       Его вдруг прошибает осознанием — видеть её с кем-то другим ему совсем не хочется. Вот прям совсем.       — Что, мужик, какие планы на сезон? — Влад, дитя соцсетей, увидел это первым, и Пете кажется, что он поэтому ходил вздыхал полдня ещё, думая, рассказывать ему или дождаться уже его личной реакции. Выиграло второе, и на Петю в моменте обрушились еще и множество шикарных журналистских сенсаций, где успели объявить, что они чуть ли не семьями там уже дружат. — Ну, кроме как надрать нам зад на нацчемпе. Будешь переводить из разряда «я не хочу ничего объяснять, Владик, отъебись» в разряд «моя девушка»? Или вы решили рассосаться?       — Засосаться, — Петя раздражённо отшвыривает планшет, думая о том, что Влад, по большому счёту, прав. — Ну, вроде как. Звучит как план, если честно. И да, Владик, отъебись.       Хотя вроде как стоит и поблагодарить друга за то, что тот как-то быстро оформил в единую мысль то, о чём он уже и раньше иногда задумывался.       Крид, блять. Никаких больше пуссибоев не разрешит он включать ей в машине — дело принципа.       Правда, надрать зад всем на чемпионате России тоже очень хочется, и для начала стоит хотя бы перестать полировать собственным лёд, потому что на тренировках происходит что-то странное. Начинает чувствоваться застарелая травма, которая случилась с ним уже слишком давно. Но Петя не слишком обращает на это внимание — они все с детства учатся жить, тренироваться и продолжать совершенствоваться с той или иной болью, которая возникает то там, то тут, и страннее было бы, наверное, перестать ощущать её. Если совсем ничего не болит — потыкай палкой, может, ты уже сдох? Так любили шутить старшие в сборной, и Петя понимает, что уже относится к этим самым старшим.       Но в какой то момент случается то, чего даже в страшном сне не ждёшь.       Не с прыжка даже, а просто — попал зубцом в след, и все.       Мир будто на до и после делится.       Ещё вчера ты скакал, как молодой лось по вечернему пляжу, прыгал с пирса в море прямо с переворотом под хохот своих таких же беззаботных дружков, был недоволен сухим шашлыком в прибрежной кафешке и тем, что девчонка, на которую ты запал, подолгу не отвечает на твои сообщения. Сегодня же ты не можешь ходить даже толком, куда там крутить сальтухи и квады, а нога распухла и болит так, что не залезает в конек, хотя без этих самых коньков ты уже ощущаешь себя как-то невменяемо и думаешь лишь о том, что ты вообще согласен перестать жрать и гулять, лишь можно было бы опять вернуться на лед.       Сука.       А до сезона, между прочим — всего ничего.       Когда он возвращается в Питер, врач вообще на какое-то время запрещает лёд, и Петя давится на ЛФК и восстановлении, буквально чувствуя, что время утекает сквозь пальцы, как песок. Появившийся избыток времени сводит с ума, и он изо всех сил пытается забить его чем угодно, а полчаса льда в день, маячившие лишь впереди, кажутся какой-то невероятной наградой.       Как и её редкие звонки.       Алина вся в шоу — она перекрасила волосы обратно в тёмный цвет, стала какой-то особенно взрослой и деловой, и, кажется, ещё красивее даже. А он уже наизусть выучил её прокат с дня Московского спорта, где она просто в чёрной тренировочной одежде катается вся такая драматично-сексуальная, но это тот случай, когда большего и не надо дальше.       — Твою мать, — вместо приветствия встречает его любимый тренер, с подозрением оглядывая его, когда медотвод заканчивается и он добирается-таки до родного катка. — Ты ещё вырос, что ли? Петька, ты меня загонишь в гроб.       Петя сдерживает ухмылку — то, как он резко вырос, это буквально до сих пор ночной кошмар Вероники Анатольевны, им тогда пришлось ещё долго заново всю технику собирать. Поэтому ладно уж, пусть.       — Да это я не прыгал давно, — отвечает он беззаботно, пытаясь разрядить обстановку. — Щас попрыгаю, стопчусь обратно. Нормально всё будет.       — Один ответ на всё, — ехидничает Дайнеко, но по тому, как она стискивает его предплечье, он понимает, как сильно она за него переживает. Правда, когда он стремится уже к калитке, она хватает его уже почти что ногтями и разворачивает его совсем не солидно. — Нет, куда поструячил! Иди разминаться сначала. Или отправлю на лёд к младшим, будешь делать всё, как положено.       Петя морщится и все-таки выполняет указания наставницы, разогревая мышцы.       К концу августа он собирает тройные в программах и кое-как — квады вне прогонов, все ещё задыхается на дорожке, еле как доживает последнее вращение. Тяжело. Старается уезжать почаще на дачу, в том числе и к Владу. С его отцом весело ездить на рыбалку, собирать и разбирать баню с забористыми матерками, жарить шашлыки, а ещё с батиной подачи Влад теперь называет его «Петруччо», и он, вообще-то, не возражает. По вечерам он зачитывает Евгения Онегина, стараясь проникнуться образом к новому сезону, много торчит у родителей, самозабвенно опустошая их холодильник, дурачится с братьями, а сестра учит его ухаживать за его порядком уже отросшими волосами, и ругается, когда он таскает её резинки и расчёски. Это спасает.       Алина бесстрашно парит под потолком в самых жутких поддержках, стирает кожу в кровь от фиксирующих ремней, проводит часы напролет на ледовых репетициях, совсем уходит в свои дела.       Но когда он видит, как она плачет от счастья, принимая овации и признание от зрителей после успешного дебюта своего первого шоу, то и сам чувствует воодушевление.       Алина может всё и даже чуть-чуть больше, все её старания оправдали ожидания, и такие истории действительно вдохновляют.       Сентябрь дышит уже прямо в лицо, но его перестаёт даже смущать собственная неготовность. Ему словно как никогда есть за что бороться в этом сезоне, и своё упускать он точно не намерен. Пусть не предвидится допуска, пусть собственное тело подводит, пусть учеба так же навалится скоро большим комом, пусть любимая девушка только маячит на горизонте и не хочет идти ему в руки, но ведь человек сам строит свою судьбу?       Потому что жизнь продолжается. И борьба продолжается.