Faded (В хлам)

baby I'm wasted

all I wanna do is drive home to you

baby I'm faded

all I wanna do is take you downtown

      Алина не могла встать с кровати.       Нет, серьёзно, доходило до абсурда — она уже пропустила один рейс до Москвы и была на грани от того, чтобы слиться со следующего. Она чувствовала себя льдом, по которому проехалась машина для заливки — гладкое белое полотно может и стало невредимым и безукоризненным внешне, но внутри навсегда остались запечатанными бесконечные следы от острых лезвий и сколы от зубцов.       Шоу прошло хорошо, лучше даже, чем Алина рассчитывала изначально. Не было бы преувеличением сказать, что выложилась она на полную. Плохая привычка номер раз — не пропускать абсолютно всё через себя она не могла, и поэтому сил совсем почти не осталось. Но всё же вся многомесячная работа, все бессонные ночи и безвозвратно сожранные нервы однозначно стоили того. Внушительная отдача зрителей, замечательная команда, которая научила её действительно интересным и важным вещам. Не только творческой стороне дела даже, а в первую очередь ответственности за других людей, умению слышать и полагаться всё же не только на себя, хоть болезненные жизненные уроки, усвоенные в экстренных ситуациях, и твердили иногда об обратном.       Но сейчас она просто устала.       Все остальные уже улетели в Москву, её же тихой обителью стал довольно-таки аскетичный номер в казанском отеле, снятый особо не глядя, там не до выбора было. Она даже шторы не открывала, потому что тишина и полумрак дарили успокоение, а во сне завораживающим образом переплетались те события, что уже случились, с тем, чего она одновременно и хотела, и опасалась. Алина уже неплохо знала себя — просто организму нужно немного времени, и будь она дома, ничего бы не тревожило её, просто выспалась бы и пошла дальше. Но вот так, понимая, что ей необходимо скорее улетать, но при этом будучи совершенно не в силах встать и собираться… это тревожило, и она будто уставала ещё сильнее.       Господи, ну какой бред же… давай, иди собирайся. В Москве ведь вся твоя жизнь. Семья, собака, куча дел и проектов, у тебя совсем чуть-чуть времени есть на перерыв.       В Москве почти вся твоя жизнь… кроме той, что в Питере.       Петя был тем самым островком спокойствия в мыслях, к которому она обращалась в самые тяжелые моменты. Это чувство было новым и удивительным. Досада от невозможности увидеться хоть и выламывала периодически словно до телесных болей уже, но всё равно, его образ, поселившийся внутри, умиротворял. Ей хотелось сказать ему о многом, потому что она понимала, что хоть она и ведёт с ним мысленные диалоги, ему от этого ни горячо и ни холодно. И так уже ошибалась сколько раз, распугивая подобным образом людей в своей жизни. Но в стрессовой ситуации мозг работал именно так, и Алина неминуемо закрывалась от всех. Был бы он рядом, она могла бы просто стиснуть его, чтобы понял, как на самом деле нужен. А так, на расстоянии… казалось, что от неё было слишком мало всего. Внимания, сообщений, своевременных и честных ответов.       А ведь она успокаивала взвинченный мозг перед сном, прослушивая по тысяче раз его голосовые. Просила рассказывать больше о том, как проходят его будни в межсезонье, о чём он думает и что его беспокоит. Не важно, про что — лишь бы просто слушать приятный тембр.       Смотрела фото, мысленно благодарила Влада за то, что он постоянно что-то выкладывает, искала упоминания у других его знакомых. У неё было несколько рабочих поездок в Питер этим летом, но ни разу их обоюдное присутствие в городе не совпало. Иронично даже. Но красивейший, особенно в это время года, город казался ей каким-то пустым без него, не впечатляли уже ни цветущие парки, ни искрящиеся воды, ни выдающаяся архитектура. Нарядно и помпезно, но без души будто.       Её душа тем временем тренировалась в Сочи.       Предстоящая встреча одновременно занимала все её мысли, но при этом и пугала тоже. Целое лето, когда вы молоды, всё же — долгий срок. Что если всё тёплое останется там, в мае и в прошлом сезоне в целом? Да может он вообще влюбился в кого-нибудь, ведь хоть и был занят, а всё же не связан так по рукам и ногам, да и девушек вокруг — куча.       Алина лишь вздыхает разбито, накрываясь сверху подушкой. Хотелось, чтобы от мыслей можно так же было оградиться, как от окружающего мира, но едва ли это было возможным.              Звонок отельного телефона в тишине кажется чем-то инородным, и несколько секунд она просто растерянно созерцает аппарат, пытаясь вообще осознать этот громкий въедливый звук. Но всё же подтягивается, не желая вставать, и снимает трубку. Вежливая девушка-администратор на другом конце провода сообщает, что на ресепшене Алину Ильназовну ждёт посылка от курьера, которую, по-хорошему, нужно отдать как можно скорее. Алина не может сходу даже и понять, с чего вдруг, и кто вообще мог ей что прислать в другой город. Потому что о том отеле, где она сейчас находится, почти никто и не знает.       Ну, почти…       Банальное женское любопытство, впрочем, оказывается сильнее апатичности. Голова кружится, когда она встаёт, и в целом слабость в теле ощущается как ещё один не свойственный ей, и от того сильно раздражающий элемент. С другой стороны, а на что она рассчитывала, в очередной раз забив на нормальные приёмы пищи?       Плохая привычка номер два — от стресса она переставала есть.       Собственное отражение в зеркале слегка ужасает, но наспех надетый костюм и зачёсанные в высокий хвост волосы несколько поправляют положение. От хвоста, правда, голова сразу начинает еще больше болеть — вообще, порядком отросшие волосы вдруг кажутся ей очень тяжелыми и тянущими будто вниз. Перед зеркалом задумчиво оттягивает хвост в сторону — представляет, как лёгким движением отрезала бы почти весь. Интересно, стало бы легче? Ей богу, были бы ножницы, она прямо сейчас бы это сделала.       Ну, в принципе, как идея…       Уже внизу её встречает хостесс с очаровательным именем Джамиля на бейджике.       — Вам передали… — девушка, на вид Алинина ровесница, с улыбкой протягивает ей свёрток, придерживая приколотый небольшой конверт. — Вот тут ещё открытка.       Свёрток тяжелый, и Алина мельком думает, что это, наверное, не типичный букет, а что-то там другое завёрнуто в крафтовую упаковку. Она надрывает, пахнет… копчёным? Ну, типо, довольно-таки вкусно пахнет — господи, а она ведь действительно голодна. Отрывает дальше, не сдерживается, широко ухмыляясь — внутри что-то в стиле «мужского» букета — колбаса, всякий там сухой сыр, все украшено и завёрнуто, где-то там внизу можно даже разглядеть ломти багета. Ну то, что заказываешь всё-таки в какой то момент бате, брату или коллеге, потому что сил уже не остается придумывать подарки для мужчин, которым вечно ничего не надо.       То, что он прислал ей именно это, вдруг смешит, и она впервые за пару суток улыбается.       Девушка смотрит тоже с любопытством, они пересекаются с ней смешливыми взглядами.       — Ну правильно, а то что эти цветы, все равно завянут и на выброс, — улыбается она. — А так хоть поесть можно. Заботливый у вас… поклонник.       — Это точно, — приподнимает уголок губ Алина.       Не выдерживает и отрывает кусочек сыра прямо по пути в номер, а потом садится и ест прямо на кровати, запивая газировкой из мини-бара. Спохватывается, пока не растрепала всю композицию — делает быстрое фото на переднюю камеру, состроив нарочито вдохновлённое лицо так, как будто бы она с цветами фоткается. Выходит до нелепости забавно. Улыбнувшись, отправляет ему. Раскрывает тем временем открытку:       "Как удобно выбирать нечто подобное в Казани — можешь есть смело. Уверен, ты опять забыла, что такое еда. Да, я запомнил, как мы вместе приговорили тогда всю колбасу, так что не прикидывайся. Целую, П."       Такое внимание к мелочам подкупает, и она чувствует, что и сил, и настроения ощутимо прибавилось. Нет, в принципе, если начнёт собираться вот прямо сейчас, то успеет даже на рейс...

***

      В конце сентября Питер встречает Алину уже как добрую подругу — тёплой для осени погодой, предвкушением нового сезона и, конечно же, долгожданной встречи. Немного царапает то, что вырваться она смогла лишь в последний момент, хотя планировала приехать немного заранее. Зато они разделили дорогу с Аней, попутно успев обсудить всё на свете. Та довольно быстро сложила два плюс два насчет них с Петей — оказывается, заметила ещё нечто на Кубке, потом уведомления на телефоне Алины все подтвердили. Она была благодарна, что Аня хоть и высказала удивление, но не стала обижаться на то, что та ей ничего не говорила. В конце концов, если и был на свете человек, который мог бы разделить все её чаяния по поводу публичности и отношений, то это точно была Аня. Пожалуй, такая же осторожная и скрытная, если даже не больше, и причин у них было на то целая масса — обеим и досталось, и продолжало доставаться за любой удобный и неудобный жест в СМИ.       — Да, заварушка нормальная такая, на самом деле, — тихо выдаёт Аня, когда типичный ржач и подколки сходят на нет. — Как будто бы у вас вообще почти нет вариантов, особенно вот сейчас. Я и не знаю, что тебе сказать. Будь осторожна, если я заметила, кто-то и ещё ведь мог. По нему, если что, не особо-то ударит. А вот по тебе…       Алина благодарно кивает подруге, чувствуя, что, впрочем, становится легче вопреки всему. Чёрт, вот надо было Щербаковой раньше рассказать, может, не так бы она изводила себя переживаниями насчет того, что будет с ней и с Петей, а её трезвые советы на холодную голову никогда вообще-то лишними не были.

***

      С Гуменником же они самым банальным образом сталкиваются просто в коридоре между раздевалками. У Алины внутри всё цепенеет — сердце будто пропускает даже и не один удар, а несколько. Видеть Петю вживую спустя почти целое лето — непередаваемо. Они останавливаются друг перед другом на довольно приличном расстоянии — кругом снуют все кому не лень: и спортсмены, и тренеры, и работники готовятся к первому масштабному мероприятию сезона. Но несмотря на окружающий хаос, даже громкие звуки вокруг будто вязнут, и всё до одной единственной точки сосредотачивается.       Его взгляда, который так жадно скользит по ней, что она невольно даже вздрагивает.       Её собственный вряд ли лучше — отчаянно впитывает его, вроде такого же, а вроде и немножко отличающегося. Ещё вырос, или она просто подзабыла, насколько он выше? Одежда какая-то другая, будто стал чуть больше париться о том, как выглядит. Загорелый очень, глаза контрастируют с кожей. Почти одновременно они показывают на свои волосы, имея в виду изменившийся облик друг друга, и наконец, усмехаются уже свободно. Алина всё-таки отрезала каре почти сразу же по приезде в Москву после шоу, а вот Петя, видимо, наоборот, не собирался к парикмахеру. Ироничная мысль о том, что их волосы сейчас почти одной длины, проскальзывает сразу же.       — Ну привет, моё чудовище, — тихо говорит он, чуть наклоняя вбок голову, и его такой затягивающий взгляд теплеет. — Красивое, конечно. Я тебе потом расскажу всё, что я о тебе думаю.       Да, тайминг на подобных мероприятиях всегда довольно беспощадный. Петя проходит мимо, потому что уже зовут, и Алина даже не успевает ничего ему ответить от неожиданности, впрочем, чувствует, что вспыхивает даже от такого. Она понимает, почему он так говорит — по идее, должна была сильно раньше прилететь, он её давно звал, но у неё буквально в последний момент все переигралось, так ещё и накладка с билетами, купленными в последний момент, вышла. Встретиться вот так вот, даже не имея возможности прикоснуться друг к другу — что-то почти на грани. Но как же сияли его глаза, каким же он стал… она лишь прикладывает ладони к горячим щекам, понимая, что ей самой уже надо бежать — парни ещё не скоро должны были выступать, однако, работа съемочной команды уже должна была вот-вот начаться.

***

      Перед началом съемок они сидят рядом с Аней среди всей команды уже на ледовой арене. Алина следит за обстановкой, потому что её роль более расслабленная, Аня же то и дело утыкается в планшет, повторяя нужные для прямого эфира фразы. Она ненавидит оговорки, поэтому старается, чтобы всё легло на язык заранее, но, впрочем, всё равно периодически смотрит на Алину, и они коротко переговариваются.       — Так, а что, на вечер всё-таки есть планы, да? — чуть ухмыляясь, уточняет Алина, потому что Аня совершенно загадочное ей что-то выдавала всю дорогу.       — Да есть там кое-какие… — красноречиво приподнимает брови Аня.       Хватает мимолётного взгляда лукавых девичьих глаз и движения губ, чтобы заржать совершенно несолидно уже перед включенными камерами.       — Всё, нам с тобой нельзя в одном кадре вообще! — объявляет Аня, смаргивая слезинки между смешками, и добавляет тише. — Это уже ужас какой-то.       Алина лишь усмехается, думая о том, что поскорее бы вечер уже настал — слишком много планов и желания успеть всё, пока есть возможность немного выдохнуть в другом городе.       Даже несмотря на то, что в Открытых прокатах не было соревновательного элемента, в воздухе всё равно буквально чувствовались напряжение и голод спортсменов до соревнований и новых достижений. Алина ощущала это буквально кожей, когда лавировала между фигуристами юркой фигуркой. Мужское одиночное и её, пожалуй, захватывало больше всего сейчас — видеть сборную уже в соревновательных костюмах и в новых образах было волнительно, наблюдать, как эти красивые человеческие звери пружинят на коньках, разминаясь, тоже. Мечутся в подтрибунке, точно тигры в клетках, рвущиеся скорее на лёд, к овациям, в привычную стихию.       Один человеческий зверь казался ей, конечно, самым красивым.       Петя при всей своей внешней выразительности в жизни был довольно-таки выдержанным, иногда будто даже слишком холодным, сосредоточенным на себе и своих планах. Но вот так, в соревновательной среде — огонь неизменно рвался наружу, спортивный, выточенный характер требовал отдавать всего себя и выкладываться на максимум, побеждать и завоёвывать новые и новые высокие места.       Поэтому Алина украдкой залипает на то, как он разминается и настраивается перед выходом на лёд. Большие наушники, белая олимпийка сборной, выверенные, чёткие движение натренированного тела — посмотреть было на что, а судя по затейливым штанам, то и костюм обещал быть интересным.       Посланный ей где-то между откровенный и почти что голодный взгляд — как немое признание.       Она чувствовала, что уже плывет, а ведь это только начало — и сезона в целом, и их встречи. Предвкушение внутри закручивалось как вихрь.       Занимательным обстоятельством, которое Алина уловила ещё летом, было то, что Петя оказался в довольно неоднозначной ситуации. Короткая на одну и ту же тему с Женей Семененко, произвольная — с Димой Алиевым. Даже музыка совпадала, насколько она поняла. И если в случае с Дюной, зная Глейхенгауза, там могло быть отличающееся сочетание (хоть бы не перестарался, нарезчик всея Руси), то вот с саундтреком к «Онегину»… Да и сам Дима как будто бы даже и больше подходил на эту роль. Он был старше их всех, умудрённее, что ли, а то, как ему удавались лиричные образы не для кого не было секретом. Разговоры в стиле "у каждого своя передача образа" она считала малоубедительными. Если что-то одинаковое, в частности, соревновательная программа, которую по-любому придется показывать на одном льду, значит, будет вариант "лучше" и "хуже". Разумеется, в Петином интересе было сделать так, чтобы это пресловутое "лучше" было у него, и поэтому, это противостояние тоже обещало быть интересным.

***

      На коньках Гуменник как всегда кажется ей огромным рядом с ней, и костюм для его новой короткой программы ему очень идёт — у Алины даже перехватывает дыхание, когда он выходит к ним с Даниилом после своего проката. Его волосы растрепались, на лбу и переносице — капельки пота, он глотает воздух через приоткрытый рот — форма ещё далека от соревновательной, поэтому, скорости и дыхалки не хватает на финальные дорожку и вращение. Но едва ли именно это её заботит, хотя профессиональный взгляд невольно выцепляет такие вещи. Просто Петя выглядит так, будто бы он… вылез из постели. Она хорошо помнит, какой он был после того, когда они совсем не сдерживались, и это волнует почти что до дрожи. Нельзя не замечать, как под тканью перекатываются забившиеся мышцы, как быстро вздымается грудная клетка в такт его учащенному дыханию, как взмокли волосы у корней. Она ведь, действительно, так хорошо это помнит.       Он вообще здорово возмужал, и перед ней был уже не тот юноша, с которым она первый раз поцеловалась в Китае, а молодой мужчина — красивый и сексуальный до неприличия. Вблизи её практически сносит от этого почти что физического ощущения. И пока он восстанавливает дыхание и выслушивает замечания от Глейхенгауза, у Алины в голове обезьянки бьют в барабаны, потому что единственное, о чём она может думать — о его припухших чуть закусанных губах, обтянутых плотной тканью плечах и крепких ягодицах — мысленно она уже притягивает его за них к себе.       Серьёзно, просто увести с арены и трахать.       Самой.Трахать.       Когда он перехватывает её в небольшом перерыве, утаскивая в укромный уголок, Алине кажется, что ещё чуть-чуть, и она растечётся перед ним лужицей — его горячая, чуть обветренная ладонь жжёт её талию, в ноздри бьёт запах его распаленного физическими нагрузками тела, чего-то древесного и чайного, и ей от одного только этого ощущения становится сладко-горячо в низу живота. Они куда-то спускаются, куда-то то и дело заворачивают, куда-то идут, и вот уже в тишине коридоров слышатся лишь осторожные шаги и взволнованное дыхание.       — Мне, определённо, нравится, когда все наши увеселительные мероприятия проходят здесь. Всегда знаю, где можно затеряться, — хриплым голосом поясняет Петя, закрывая на ключ дверь в похожем на подсобку небольшом помещении. Этот звук будто подобен звуку спускового крючка — он сразу же возвращается к ней, резко обхватывает талию и по-хозяйски скользит ниже, до ягодиц.       Алина тихонько пищит, когда он садит ее на подобие комода, предварительно убрав с него коробку.       — И куда это ты меня притащил? — ей словно становится труднее дышать, а воздух от пыли кажется каким-то мутным и тяжёлым. — Еще и дверь закрыл, бесстыжий.       — Это старая тренерская, которую они захламили и не успели разобрать перед сезоном, — невинным тоном поясняет он, но в его глазах уже будто самые настоящие черти пляшут. — Но зато я успел стащить ключ от нее. — красноречиво показывает на пальцах маленькую связку, и вдруг начинает впиваться низким тоном: — Ты настоящее чудовище, ты знаешь об этом? Как ты могла прилететь лишь утром? Просто ужасная девчонка. Я ждал тебя раньше, думал, мы успеем встретиться нормально, а не вот так вот… как полные идиоты.       — Петь, ну… — она смотрит чуть виновато, однако, толком и объяснять-то нечего. — Зато сейчас мы оба здесь, правда?       Он коротко усмехается и нетерпеливо раздвигает ей ноги, закидывая их себе на бёдра, сразу же оказывается между них — Алина машинально опирается спиной о стену, раскрываясь для него, и от этого чувства уязвимости уже сносит башню. Короткая юбка нещадно задирается почти на талии, открывая Петиному взору на её бельё, и его глаза вспыхивают, когда он смотрит вниз.       — Бесстыжий, так ещё и вор, — пытаясь унять учащённое дыхание, дразнит его Алина. — Ты что, запланировал все заранее?       Петя ухмыляется, сминая голую кожу её бедер, которые всё ещё придерживает. Подходит ближе, наклоняется, нависает над ней всей своей высотой.       — Кто тут ещё бесстыжий — ты хорошо утром посмотрела, что за юбку ты надеваешь? — его вкрадчивый тон будто под кожу пробирается, заставляет кровь густеть и превращаться во что-то наподобие сиропа. — Или это просто широкий пояс, а саму юбку ты забыла? Все сегодня головы свернули, разглядывая твои ноги.       Алина закусывает губы, еле сдерживая стон — выпалив все это, Гуменник проходится влажным и горячим поцелуем от самого угла челюсти до ключиц. Он, видимо, забыл побриться, потому что его щетина царапает чувствительную кожу, усиливая ощущения. Она подаётся вперед к нему ещё ближе, и уже чувствует, как он упирается ей твёрдым напряжением между ног.       — Я хотела, чтобы ты смотрел…пожалуйста, только без следов, мне… нельзя. Ах, боже, Петя! — почти что хнычет она, пока он всё ещё терзает её шею.       — Прикроем твоей целомудренной курточкой если что, да? — его голос будто пропитан дразняще-ядовитыми нотками — кажется, не одна она взвинчена до предела. — Ах, как жаль, что она даже не прикрывает твой живот… — Петя поднимается выше, и в его глазах едкой зеленью словно самый настоящий сарказм разливается, пока он гладит жадными ладонями её ноги почти что от тазобедренных косточек до голеней. — Еще и гольфы эти… какая же ты все-таки развязная провокаторша, это ужас просто.       Алина не выдерживает, тянется вверх и впивается в его губы коротким требовательным поцелуем, ей, черт возьми, приятно даже, что он так реагирует.       — Ты считаешь, что перестаралась? — чуть смущённо уточняет она между, оглаживая лицо и острые скулы. — Ревнуешь?       — Нет, всё очень красиво, — его тон теплеет. — Но да, отрицать глупо… знала бы ты, как мне не хочется ни с кем делиться… всем этим.       — А мне, думаешь, хочется? — Алина перемещает руки ему на грудь, ведёт вниз, чувствуя как перекатываются под пальцами крепкие мышцы. — Пока я смотрела твою короткую, я чувствовала себя так, будто бы ты уже меня трахаешь, а это еще даже без квадов и с ненакатанной дорожкой. Бедные твои болельщицы, а что же будет в конце сезона?       Петин пресс под Алиниными руками дрожит от чуть нервного смеха, он даже задирает голову, и она жадно следит, как капелька пота стекает по острому кадыку.       — Скажи об этом своему Глейху, думаю, ему будет приятна такая оценка его творчества.       Он возвращает ей горячий взгляд, Алина ухмыляется и шлёпает его по руке.       — Не мой Глейх обойдётся. Хореография значит много, но ты ещё и сам по себе стал каким-то порнушным, еще и костюм этот, — Алина с намёком трогает его крепкие ягодницы, невольно притягивая его за них к себе ближе. — А вообще, ты что, болтать меня сюда привел?       Петю никогда не приходится уговаривать, да и болтать он, вообще-то, не сильно любит. Поэтому быстро накрывает её губы, сразу же углубляясь, обнимает её язык своим — подсобка сразу же утопает в плотной тишине, прерываемой только влажными звуками и прерывистыми вздохами. Он отпускает её ноги, ведет освободившимися руками по телу — сквозь тонкую ткань очерчивает талию, живот, грудь. Сминает то сильнее, то нежнее: вспоминает будто, как она вся лежала в его ладонях.       — Я… так сильно скучал, — то самое, искреннее, прорвавшееся будто невольно сквозь всю пелену колкостей.       И целует, целует, целует, не даёт даже ответить что-то. Так, что она еле как удерживается — от переизбытка ощущений и захлёстывающих чувств самым натуральным образом равновесие теряет.       — Сколько у тебя есть времени, малышка? — его вопрос низкой вибрацией отдаётся сразу в низ живота, где он уже ведет ладонью.       — Еще минут двадцать… если так же быстро приведешь меня обратно. Ах, да боже! Сделай так ещё…       — Какая ты нетерпеливая, — шепчет он ей на ухо, не прекращая двигать пальцами, уже отодвигая ткань в сторону. — Как ты хочешь? Сделать тебе…? Я так хочу целовать тебя там…       Алина плавится от его движений, однако между ног становится почти что мучительно пусто — она так соскучилась, что при его присутствии, простых прикосновений ей до отчаяния мало.       — Хочу тебя, — тихо говорит она ему, чуть извиваясь, протягивает руки к его поясу. — Чёрт, просто войди и… можно же быстро.       — У-у, я бы с радостью устроил сейчас полный тест драйв костюма, если бы у тебя было хоть чуть-чуть времени, — Алина сквозь затуманенное сознание следит за тем, как он снимает с себя олимпийку, подталкивает её ей под бёдра, шарит быстро пальцами по юбке, и, довольно ловко расправляется с застежкой. — Но можно по-другому.       Она успевает только коротко всхлипнуть, потому что от отстегивает юбку и опускается резко вниз, закидывая её ноги себе на плечи. Держит зрительный контакт, смотрит снизу вверх — но уже даже без прежней тихой злости, а будто благоговейно, что ли.       — Уже на коленях перед тобой стою, — горячий взгляд и короткий поцелуй в ногу будто добивают. — Нравится тебе такое?       У неё нет сил отвечать, хотя это и очень волнует в моменте, почти так же сильно, как слишком близко ощущается его горячее дыхание. Дальше её выламывает будто от горячей откровенной ласки — изгибается и закрывает себе рот, подается ближе бедрами к его горячему рту.       Такая реакция собственного тела даже завораживает.       То, как он научился её чувствовать. То, как даже телу было тяжело без него. То, как он может задевать словами, но физически всегда чуток и нежен. То, как она всегда быстро поддается ему — до абсолютной открытости, болезненного уже изгиба в пояснице, зажатых пальцев ног и до тонкого слезливого всхлипа, который срывается в нечто протяжное.       И его шёпота, в котором прорывается тихий восторг, пока он ловит её и даже не помогает уже удержать равновесие, а держит за неё уже словно.       — Тшш, дыши, дыши, моя красивая.       Петя довольно стремительно помогает ей — и не только прийти в себя даже, а критически осматривает внешний вид, поправляет волосы, одежду, даже держит фронталку, пока она смотрит, что там с макияжем. Партнёры по преступлению, не иначе.       Сворачивает форменную кофту, которой они воспользовались самым бесстыдным образом за неимением ничего другого.       — Нашли ей более полезное применение, если честно, — ухмыляется Гуменник. — А то сборная, сборная. Как будто бы тут ещё какие-то другие сборные есть.       — Кощунство какое-то, мне даже от таких твоих слов стыдно.       — Будет ещё одним нашим стыдным секретом, — он слегка тычет ее в кончик носа. — Мало их, что ли?       Вот уж точно. Алина вспыхивает, не веря даже, что это действительно сейчас всё произошло и вот так вот…       Он провожает до того момента, как она уже четко знает, куда идти. Короткий взгляд через плечо напоследок:       — Как будет возможность, отвечай на сообщения. А иначе я потом точно тебя…       — Да-да, разговоры все эти, — посылает ему лукавую улыбку в ответ.       Все грозится, а потом… «тебе нравится, что я стою перед тобой на коленях?»       Алина изо всех сил старается выкинуть этот образ у себя из головы, обещая подумать о нём таком попозже.

***

      — Когда ты освободишься? — спрашивает Петя, вертя в руках ключи от машины. Она выбежала к нему в небольшом перерыве, пока он успел смотаться по своим делам после выступления. — Хочу забрать тебя сразу, как ты закончишь работу. До какого числа ты можешь остаться? Ты уже брала билет до Москвы?       Напирает вот так вот сразу, без прелюдий, Алина даже теряется немного от непривычного количества вопросов от всегда сдержанного парня.       — Петя, могу заехать, но остаться… — осторожно начинает она, думая, как бы получше подобрать слова, ведь планы у неё давно уже были. — У меня все вещи в отеле, и я с Аней давно договаривались уже. Я даже не знаю точно, во сколько мы именно освободимся.       Он закатывает глаза, невесело усмехаясь.       — Ты можешь ведь в Москве с ней хоть загуляться.       С одной стороны, прав, конечно. С другой… да не было у них времени толком, а тут совпала эта командировка.       — Ну Петь, — она гладит его чуть успокаивающе. — Мы хотели по каналам покататься, Аня там какую-то клёвую экскурсию забронировала. Вообще, если так хотел, то мог бы пораньше пригласить, я бы спланировала.       — Пригласить? — его брови летят вверх.— Я думал, это само собой разумеющееся, с тех пор как стало известно, что ОПы будут у нас, — он чуть задумывается, словно понимая то, что да, было бы странным, если бы она вот так вот к нему напрашивалась.— Ладно, я сейчас просто сдержусь изо всех сил и не буду возникать. Жду тебя тогда после.       — Тогда… — она не может спрятать волнение в голосе. — Ты заберёшь меня?       — При Ане прям? — многозначительно приподнимает брови, но Алина видит, как меняется его взгляд из раздосадованного на заинтересованный.       Она вздыхает, признавая очевидный факт.       — Ну да. Она знает, догадалась.       Петя наклоняет голову, смотрит чуть насмешливо.       — И как же ты это пережила, солнышко?       — Так! — такой его взгляд уже начинает подбешивать, и она не удерживается от тычка. — Аня надежная, она подруга. Чего ты скалишься?       — Да ничего, — отвечает он невинным тоном, но Алина понимает, что он рад, что доверила их секрет Ане, будто бы все больше серьезности наслаивалось на их отношения. — Куда пойдете-то?       — В бар, про который она мне все уши прожужжала уже, там вроде красиво. И авторские коктейли какие-то.       — Эх, я ведь купил твое любимое вино, — тянет он, запуская руку в волосы. — А ты предательски решила нализаться с Щербаковой коктейлей.       — Так я и вино выпью! — с чувством обещает Алина, и они оба смеются от того, как безапелляционно это прозвучало. — Ну, потом. И че это нализаться сразу? — тянет чуть обиженно. — Мы, вообще-то, приличные. Короче, ты нас заберешь, потом отвезем Аньку, я заодно заберу сумку, и мы поедем к тебе.       Гуменник чуть морщится.       — А что за антилогичный трип абсолютно? Возьми сразу вещи с собой, да и всё.       Алина закатывает глаза и тяжело вздыхает. Мужчины так часто не понимают очевидных вещей.       — Ну ты совсем? Я что, сюда все сложу? — она красноречиво показывает ему свою маленькую сумочку "чисто для образа". — Или что, гулять с баулом идти? Мне ведь понадобятся мои вещи, у тебя же нет нифига. Ты пятерней расчесался и пошел.       — Еще водой умылся и мылом для жопы, да, я помню твой восторг, — широко ухмыляется он. — Ой, ладно, не грузи. Я просто заберу вас и делайте что хотите, но — недолго. А про вещи… я всегда могу дать тебе свою футболку.       Алина зеркалит его наглую ухмылку.       — С Anal Cunt, надеюсь?       Петя не сдерживает смешок, прекрасно понимая, что за футболку она имеет в виду. Спрашивала ведь его ещё давно, что изображено на ней, но он отказывался отвечать.       — Пха-ха… Ну эту футболку еще надо заслужить. Ты все-таки пробила группу?       — Это было не слишком сложно, — приподнимает брови Алина, вспоминая, как ей стало стыдно, когда она только увидела перевод названия. — Но я побоялась включить. Боже, какой ад говна ты вообще слушаешь.       — Не хуже твоего кальянного рэпа, — тянется и подмигивает он. — Включу тебе, так уж и быть. Раз ты так сильно хочешь послушать.       — Не смей даже! — она все-таки опять тычет его, отчего он смеётся. — Иначе я тебя точно трахну под Джа Халиба.       — Ой, нет, у меня упадет все сразу, — в притворном ужасе отскакивает от нее Петя, впрочем, тут же возвращаясь обратно и сжимая её сзади. — И, боюсь, навсегда — пожалей, не поступай так со мной.       Алине надо уже идти, по-хорошему, но когда он вот так вот обнимает за плечи и наклоняется к ней, щекоча теплым и сбивчивым дыханием висок и волосы, то это почти невыносимо. Ее растворяет совершенно в его близости — даже тревожность отступает, оставляя место только… счастью и спокойствию? Пьяняще-горячему такому, что греет изнутри грудную клетку. Даже немножко страшно — не время, да и не место, обниматься пусть и в скрытом углу, а все же у ледового дворца.       Петя совершенно по-ребячески прикусывает маленький пучок на её прическе.       — Ну что это! — оборачивается и несильно шлёпает его. Он смеётся совершенно довольно. — Знаешь, как стилист старалась? Ты и так уже потрепал мне всю прическу.       — В подсобке? — многозначительно уточняет он, и Алине становится жарко от его такого шепота и взгляда.       — И там, и сейчас.       Петя резко сжимает ее чуть сильнее, так, что она даже вздрагивает от неожиданности.       — Даже не представляешь, чего мне стоит так легко отпустить тебя к Щербаковой и даже не возмущаться при этом, — голос становится глубоким, тяжелым каким-то, и такая его интонация словно по позвоночнику стелется.       — И это ещё у меня замашки тирана?       — Конечно.       — Я останусь у тебя ещё и завтра, и послезавтра, — говорит примиряющим тоном. — А потом уже самолет. Это ничего?       — Ого. Это «чего», оставайся хоть до Нового года.       — А после Нового года, что, всё, что ли? — сварливо переспрашивает она, на что он смеется.       — Да, после Нового года все, уже не выпущу обратно и посажу на цепь, — они красноречиво сжимает ее руки. — А так, ещё будет у тебя шанс сбежать.       — О-о, ну конечно, главный бдсм-щик сборной, — припоминает она ему все его выступления в коже и с цепями. — Чего ещё там у тебя припасено? Плётки, воск?       — Все, что попросишь, — отвечает он нарочито будничным тоном. — Все найдем, все устроим.       — Кошмар, я не поеду к тебе.       — Да кого ты обманываешь? — продолжает веселиться противный Гуменник. — Теперь я точно не отвяжусь от тебя.       Алина чуть лягает его каблуком, усмехаясь.       — Вот видишь, — с чувством выдаёт он. — Это ты у нас любишь насилие.       Впрочем, быстро гасит все её возмущения коротким поцелуем на прощание.

***

      Уже в отеле Аня с Алиной позволяют себе расслабиться — а припасенная бутылка красного полусухого превращает сборы в нечто гораздо более даже веселое. Посмеявшись над маленькими отельными кружками, решают не париться — глотают прямо из узкого горлышка по очереди большими глотками.       — Я уже думала, ты сольёшься, — весело замечает Аня, вычерчивая внушительные стрелки, поворачиваясь то одним боком, то другим, проверяя симметрию. — Так смотрела на своего Гуменника сегодня.       Алина замирает даже невольно, высушивая волосы. «Своего Гуменника», озвученное подругой вот так вот довольно безапелляционно неожиданно будто приколачивает на месте, сворачиваются в районе солнечного сплетения волнующе и чуть тревожно.       — То есть вот так вот ты обо мне думаешь, да? Подождёт, в конце концов, ты меня раньше же пригласила, — Алина достаёт две юбки, прикладывает по очереди. Одна короткая и плотная, другая подлиннее и летящая, и короткая как будто бы больше подходит к тому, что она выбрала сегодня. — Блин, какую сюда лучше? Хочу эту, но как будто бы сильно блядушная…       — Ну конечно блядушную, ой, да ладно, ты же в куртке, — оборачивается Аня, оглядывая её, и вдруг лукаво улыбается. — Сядешь к нему на коленки в такой юбке, и перестанет дуться сразу.       — Не знаю-не знаю, может надуться, что я вообще такое надела, — усмехается Алина, отпивая ещё вино. От терпкости немного сводит скулы, но внутри приятно разливается тепло. — Ладно, надо уже идти.       — Плохо воспитала его что-то, — смеётся Аня.       — Щербакова, вот ты, конечно... в тихом омуте. Воспиталка, тоже мне. .       Они выходят из гостиницы в солнечных очках вечером и совершенно не могут перестать смеяться.       Алина даже и не может потом понять, что пьянит больше — темные воды Невы и прохладный от воды воздух, долгожданный беззаботный совершенно движ с подружкой, атмосферное место, где хочется фотографировать каждый угол и заодно отпить из каждого шота, общее какое-то шальное настроение и Анины подначивания в стиле «да, берём ещё», «да, кальян нам нужен», «я это хочу попробовать… и это, и это тоже хочу». Они, кажется, пробуют все, и Алина даже не сразу замечает поплывшей головы и того, как разрывается её телефон.       — Что там? — спрашивает Аня, колупая чек и совершенно по-дурацки пытаясь надуть пузыри из жвачки.       — Приехал…       — Принц на белом коне? — приподнимает брови Аня и подпирает лицо руками. — Ну или хотя бы на Роллс-Ройсе…       — Так, вставай! На чёрной Субару, — она берет её под руку, когда они выходят.       — Какой отстой, — вздыхает Щербакова. — Должно быть, ты реально в него втрескалась.       — И когда ты успела так зазнаться? Вот втрескаешься тоже, и…       — Да я против, что ли.       Алина не чувствует даже смущения, когда видит Петю, который выходит к ним из машины — обнимает практически сходу, прижимаясь к его кожаной куртке.       — Вы прям как Сид и Нэнси, — констатирует Аня и добавляет, тепло улыбнувшись. — Только красивые-е…       Петя приподнимает брови, должно быть, для него это комплимент, они перекидываются шутками, он подкалывает их, от чего Аня почти что фыркает.       Уже когда они отъезжают до отеля и остаются вдвоём, захлёстывает вдруг.       Алина и сама не понимает, откуда в ней столько желания — наверное, это всё тот самый лишний коктейль вместе с выкуренным с непривычки кальяном бьют по мозгам. И даже несмотря на то быстрое и яркое днём, всё равно жуть как хочет его — так сильно, что никаких сил просто доехать до квартиры уже не остается.       Еще этот его вид совершенно добил ее — как Гуменник небрежно прислонился к своей машине, ухмыляясь и ожидая ее. В широкой черной косухе, с распущенными разметавшимися волосами и больших ботинках — она чувствует себя девчонкой, залипнувшей на красивого раздолбая-рокера.       — Остановишься в каком-нибудь ближайшем укромном дворе? — проводит рукой по его бедру, многообещающе утыкаясь ногтями в район паха.       Петя окидывает её коротким восторженным взглядом, и Алина невольно закусывает губы — разгорячённое воображение уже ведет её в дальние и откровенные дебри.       — И что же мы будем там с тобой делать? — низким голосом игриво уточняет он, сверяясь с навигатором.       Алина лишь поднимает брови и делает притворно-задумчивое лицо, от чего он тихо усмехается. Она тянет руку к приборной панели и увеличивает громкость — тягучая музыка с красивым битом заполняет всё пространство.       — Я, пожалуй, оставлю тебе новое воспоминание, — она расстёгивает сапоги на шпильках, откидывает их под сидение. — Ты… посидишь, покайфуешь, я надеюсь. Будешь потом ездить и думать обо мне.       — Отличный план, одобряем такое, — Петя давит педаль газа в пол, и они проносятся по мосту, а у Алины дух захватывает дух от увеличившейся скорости и от того, как музыка проникает под рёбра в тон её возбуждению, пробирает до мурашек по спине.       Опять смотрит на него, и опять молчаливо удивляется, насколько ей нравится видеть его за рулем, как он изменился за их разлуку — такой сосредоточенный, взрослый и будто бы немного другой, непривычный.       Она сбрасывает ремень безопасности, когда он заворачивает во дворы, расстёгивает куртку, перебрасывает на бок волосы, с которыми ей все ещё трудно сладить из-за непривычной длины. Петя тянет к ней руку, оглаживает горячей ладонью внутреннюю поверхность бедра, забираясь под задравшуюся короткую юбку, от чего её всю передергивает и будто ударяет током. Сама она позволяет музыке и хмельному мареву увести себя — растворяется в этом ощущении, изгибается плавной змей в такт припева. Ведет по взвинченному телу ладонями снизу вверх, сжимает себя прямо под его жадным взглядом, дотрагивается до приоткрытых от участившегося дыхания губ. Пока он паркуется, приподнимает изящно сомкнутые ноги, и, подцепив бельё под юбкой, тянет его вниз.       — Господи… — выпаливает Петя, выхватывая взглядом, как она стягивает светлое кружево с тонкого подъёма стопы, обтянутого чёрным капроном.       Он выключает свет, но не глушит машину, оставляет ей музыку и подсветку приборной панели. Наступивший полумрак с яркими неоновыми искрами подстёгивает её — как и то, что теперь Гуменнику не надо больше смотреть на дорогу. Тягучий вокал под медленный бит бьёт по нервам, почти что физически словно проникает вместе с возбуждением между ног. Он ведёт рукой всё выше по бёдрам, которые оголяются всё больше, потому что плотная юбка неминуемо задирается от всех передвижений.              — Тшш, нет, пока нельзя, — запрещает она ему чуть хрипловатым голосом, хотя ощущать на своей обнажённой коже его горячие ладони определено одна из её любимых вещей в мире. — Пока я сама. Лучше… отодвинься назад.       Петя покорно выполняет её требование — растягивает губы чуть лукаво и смотрит откровенно, предвкушающе. От вида его ямочек на щеках у нее привычно щемит сердце. Прогибаясь в спине, Алина седлает его колени. Он шумно выдыхает, когда она касается его бёдер своими. Подстраивая свои движения под музыку, стягивает куртку — Петя смотрит так, будто боится упустить хоть мгновение. Изящно откинувшись, перекрещивает руки сзади и расстегивает бюст, стягивая его через бок, и тонкий белый топ теперь совсем не скрывает волнующие очертания груди.       У Пети в глазах что-то вспыхивает, он кусает губы и его взгляд чуть снизу кажется уже почти просящим. Алина извивается у него на коленях настолько, насколько это возможно в такой тесноте. Проводит кончиками пальцев по его лицу, ведет вниз, по подбородку, приспускает ворот футболки, дотрагивается до кадыка и ключиц, очерчивает напряженный пресс через ткань.       — Если я не дотронусь до тебя сейчас, я умру, — хриплым низким голосом сообщает он, сжимая сильно ладонями ее бёдра. — Завтра сама будешь объяснять всем, почему я не явился на произволку.       — Ладно, так уж и быть, только подожди пока с этим, — она останавливает его, пока он пытается снять косуху. — Я хочу так…       Алину заводит этот контраст — она практически обнаженная уже вся, и он весь в черном и в объемной кожаной куртке.       Петя, рвано вздыхая, притягивает ее к себе, сжимает двумя руками талию, ведет выше до груди, сминает соски большими пальцами, смотрит вниз — из-за ее позы юбка не скрывает ничего, она буквально вся раскрыта перед ним. Он зачарованно очерчивает ее бедра двумя руками, ведет пальцами по резинке чулков, которые впиваются в кожу. Его лицо выглядят так, будто они уже занимаются сексом. Поднимает глаза на нее, и она вязнет в его потемневшим от похоти взгляде.       — Сумасшедшая абсолютно, — его низкий голос вибрирует почти что в темноте, проникает под кожу вместе с медленной музыкой. — Я определённо вытянул где-то свой самый счастливый билет.       Он тянет её к себе за затылок и впивается в её губы — кусает её, целует до одури, до сдавленного стона, раскрывая её рот почти до хруста — вылизывает нёбо, засасывает язык. Алина и так была на пределе, а теперь, ей кажется, что еще чуть-чуть, и она совсем расплавится от его взгляда, жадных рук и горячего рта.       — Хочу уже тебе вставить пиздец как, — шепчет он ей на ухо, прикусывая мочку. Продирается руками ей под ягодицы, дотрагивается до влажной кожи между бедёр. — Вот сюда. Боже, какая ты мокрая.       Сквозь стон ей удается даже выпалить что-то:       — Ты всё варварски портишь. Я так хотела, чтобы тебе было красиво.       Сама тянется к его ремню, пытаясь расправиться с ним резко и быстро — но пальцы дрожат, получается не сразу, и Петя помогает ей, вытягивает его.       — Мне очень красиво, разве что-то может быть… — сбивчиво шепчет он ей, попутно отстегивая ей ее юбку, и нетерпеливо откидывает её в сторону, окончательно лишая её низа одежды. — Разве что-то может быть красивее вот этого?       Он гладит её подрагивающий живот, ведет пальцами ниже, по лобку, проникая во влажный жар между ног. Даже немного мучительно ощущаются такие яркие прикосновения — она подаётся к нему, словно ища хоть немного спасительной разрядки.       — Сегодня какой-то день голой задницы и бесконечно раздвинутых перед тобой ног, — с задушенным смешком выдаёт она. — Боже, Петя, я сейчас упаду, мне кажется.       — Мне очень нравится такой день, я и мечтать не мог, — коротко целует он ее, ритмично проникая двумя пальцами внутрь, очерчивая большим чувствительную точку, от чего она срывается уже на какие-то всхлипывания. — Не упадёшь, солнышко, там некуда падать. А здесь я тебя удержу, ты уж поверь.       Он приспускает джинсы вместе с бельём — грубая ткань немного колет разгоряченную кожу, пряжка ремня обжигает холодом, но он тут же пересаживает её к себе на свои горячие бедра. Алина сжимает рукой его член, упиваясь его твердостью и вспухшими крепкими венами. Проводит по своей влажности, но не вводит. Оттягивает словно нарочно — почти что с восторгом наблюдая, как с него слетают все те маски холода и отстраненности, которые привычно вросли в него в обычной жизни.       — Знаешь, когда-нибудь я тебя свяжу и отшлёпаю все-таки, это точно, — жарко обещает он ей, вжимаясь в ее бедра. — Ты доведешь до ручки даже такого ангела, как я.       — Звучит как вызов, и это я еще провокаторша? — шепчет она, пока Петя резко прижимает её к груди за затылок, чтобы дотянуться до бардачка — Алина, уткнувшись лицом ему в кожанку, не видит, но слышит, что он что-то там ищет. — Что, правда бы так сделал…?       Представляет себе эту сцену — становится еще горячее, если честно.       — Правда, — усмехнувшись, отвечает он ей, и вернувшись обратно, нервно ковыряет маленькую коробку с презервативами. — Ты, главное, намекни.       — Ты всегда возишь… в бардачке? Это типо на всякий случай? — её голос звучит гораздо более взволнованно, чем ей хочется.       — Я купил это вчера, моя ревнивая женушка, — его глаза блестят весельем, пока он красноречиво зажимает коробочку между пальцев, демонстративно срывая упаковочную пленку. — Там даже чек есть. Без тебя у меня целибат, я же говорил.       Быстро достает один, рвет зубами фольгу, и, раскатав его по длине, сам притягивает ее к себе и входит, коротко выдохнув. Выстанывает сразу ее имя и что-то совсем невразумительное, сразу же начиная отчаянно вбиваться снизу. Алина почти что задыхается — то ли с непривычки, то ли из-за позы остро ощущаются его толчки, она предупреждающе кладет руки ему на грудь.       — Тшш, милый… чуть аккуратнее. Лучше… я.       Петя целует смазанно подбородок, замедляется, она начинает двигаться сама — постепенно свыкаясь. Горячее удовольствие ощущается совсем по-другому из-за пьяной поволоки, но она растворяется в этом ощущении. Он стискивает до легкой боли ягодицы, тянется ртом до груди, то оглаживая языком, то сжимая кончиками зубов соски. Из-за темпа и угла проникновения, она бы смогла кончить и так, если бы не алкоголь и забившиеся вусмерть ноги, но ей не хочется останавливаться, когда он так стонет, совершенно не сдерживаясь. Но накопленная усталость потихоньку берет свое, и он не может не чувствовать, как она раз за разом сбивается.       — Малышка… — хрипло выдыхает он, сжимая чуть ее лицо ладонью. — Лезь назад, ложись.       — Там…       — Да скидывай все нахуй.       Дышит жадно, в голосе — надрывный звенящий нерв почти уже. Алина мысленно радуется, что они оба довольно ловкие, иначе было бы тяжелее. Места, конечно, критически мало, и он сразу весь оказывается на ней, и в ней. Тяжелый, горячий, несдержанный совершенно — его так много, что она буквально уже всем телом чувствует такую обжигающую близость. Волосы, набившиеся ей на лицо, руки, обвивающие её... Его живот, грудь, цепочка с крестом на которой режет кожу, бедренные косточки, впивающиеся в нежную кожу распахнутых бёдер. От духоты начинает мутить, но накопленное напряжение, внезапное ощущение уязвимости и тоска по его телу словно сказываются — сквозь пьяное марево оргазм будто через замедленную съемку прогоняют, заставляют проживать это удовольствие так медленно, что становится даже немного мучительно. Ресницы застилают слезы, с губ срывается что-то совершенно непонятное, она зовет его по имени, пока цепляется в отчаянии за его плечи, потом не выдерживает совсем:       — О да, любимый…       Петя даже замирает на мгновение, словно пытаясь вникнуть по-настоящему.       — Что? Чёрт, повтори это, — его голос звенит, и он вдруг начинает ускоряться, от чего её размазывает еще больше. — Прошу, скажи ещё раз! Скажи…       Пробирается ладонями наверх, обхватывает его лицо, убирая взмокшие волосы. Видит вдруг почти ясно что он совсем-совсем близко.       — Да, любимый, — выдыхает еле-еле ему почти что в губы, но он слышит и чуть сильнее распахивает уже почти бешеные глаза, — Ты мой… любимый.       Он жмурится и опускает голову, выдаёт что-то бессвязное, сжимает её все крепче, она чувствует наконец, как он весь замирает, напрягаясь. Как дрожит и стонет, впиваясь отчаянно рукой куда-то сверху, из последних сил пытаясь удержаться, чтобы не придавить её совсем. Как он прижимается мокрым лбом к ее мокрому лбу в каком-то уязвимом бессилии, все еще глотая ртом воздух, и она коротко целует его скулу в ответ, отчего-то боясь посмотреть ему в глаза.       Резко как-то становится хуже.       — Душно, душно, — надрывно шепчет она, пока он слазит с неё. — Открой окно, прошу.       Петя окидывает её взволнованным взглядом, натягивая джинсы, быстро открывает окна и протягивает ей воду. Алина поворачивается, жадно глотая воздух, чувствуя, что силы её покинули. Нет, серьезно, слишком много всего — работа, куча людей, секс, прогулка стремительная, много впечатлений, алкоголь, кальян, опять секс…       — Я остаюсь тут спать… Я — все. — тихо выдаёт она, пытаясь убрать липнувшие волосы к лицу.       — Да, конечно, — он сгибает её ноги, пытаясь сам уже собрать её как-то. Достаёт откуда-то снизу её белье, но суёт в карман куртки, потому что она скинула его прямо на пол, и усмехается. — Кому вообще нужны трусы? Социальный конструкт.       Алина толком не понимает, что он несёт, но почему-то становится смешно.       Он помогает ей застегнуть юбку, сапоги. Закидывает две большие сумки на плечи, и ещё придерживает её. Прохладный воздух, к счастью, бодрит, и неприятное давящее чувство изнутри уменьшается как-то, что ли.       Алина прислоняется к капоту и пытается перевести дыхание, все ещё пытаясь сладить с бесячими волосами. Прислоняет тыльную сторону рук к щекам. Нет, что-то не то, явно, и как в моменте могло стать так фигово?       — Мда, солнышко, ну ты дала жару, — Петя хоть и улыбается уголками губ, но смотрит обеспокоенно. — И к чему такие подвиги сейчас были?       — Папочка, прости, ну я гулящая, — криво отшучивается она, все еще пытаясь отдышаться.       У Пети брови летят вверх и он ухмыляется:       — Да, она тоже зовёт меня «папочка».       Алина смеётся, но её ведет вдруг и она неловко переступает на каблуках, с досадой понимая, что выглядит сейчас скорее неловко, чем хоть как-то соблазнительно. Петя улавливает это и чуть щурит глаза.       Она рассеянно следит, как он быстро спихивает сумки в обратно в салон и идет к ней.       Не успевает даже возразить, когда подхватывает на руки и доносит практически. Только выдыхает удивленно, цепляясь за него.       — Если бы хотела, чтобы я тебя нес на руках, могла бы просто попросить, — все ещё пытается разрядить обстановку он.       Алина вновь оказывается в его квартире, но правда уже не так изящно скидывает каблуки и прочее. Он оставляет её, скоро возвращается уже с их вещами, а она лишь залипает устало на диване, оглядывая комнату. Беспорядочная аляповатость обклеенных стен давит на виски, но и закрыть глаза не помогает — внутри все крутится, как раздражающий калейдоскоп, и Алина лишь трёт лицо, сама не понимая, чего ей хочется больше. В воду? Под одеяло? Или наоборот, на балкон? Спать? Или наоборот, не смыкать глаз, только бы не ощущать этого головокружения?       Вот же бред, надо же было упустить тот момент, когда уже всё становилось очевидно лишним.       — Ты как? Нахреначилась всё-таки? — она открывает глаза на его голос, чувствуя ладонь на коленке. Но не стебется даже, видно, обеспокоен. — Разденься и иди ложись, там постель чистая.       — Зато я нет, — тяжело вздыхает она, понимая, что и это напрягает в моменте — то, как сильно они вспотели в машине… это ещё надо было умудриться. — Но если я встану, то я лягу, видимо.       Он сдавленно усмехается старому мему, коротко целует в висок и уходит из комнаты, обернувшись на пороге.       — Я наберу тебе ванную, отнесу. Раздевайся.       Алина хочет пошутить, но не успевает даже толком. Потому что есть ощущение, которое бодрит в моменте хлеще всего. Когда тошнота подступает так резко, что аж подскакиваешь. Она только и успевает, что чуть оттолкнуть его, копошившегося там у ванной, и запереться в туалете. Нет, вечер, конечно, уже давно перестал казаться томным, но чтобы вот настолько…Господи, ну какое позорище.       — Алин, да брось, можешь открыть, я могу помочь. Ну с кем не было? — его голос звучит приглушённо из-за двери и того, что её не прекращает сотрясать.       Да уж, поможешь тут, подержать волосы, что ли? От представленной картины только сильнее выворачивает, если честно.       Нет, ну надо же было такому случиться — они так долго не виделись, чтобы встретиться вот так вот? Напилась как какая-то малолетка и теперь самозабвенно блюет у него дома. Потрясающе просто. Чертов кальян, чертов бар, намешала же всего, чего не позволяла себе в обычной жизни. Живот сводит, по вискам будто от души чем-то железным лупят, и… господи, да зачем она вообще обстригла волосы, неудобно же вообще ничего.       Пара клятвенных обещаний не пить так больше самой себе — как традиция. Он что-то там говорит за дверью, стучится вроде как даже, но она только дрожит и дышит тяжело, чувствуя, впрочем, что стало легче.       Алина выходит на совершенно ватных ногах каких-то, чуть не задохнувшись от освежителя воздуха. Но ломящая боль в висках ушла, как и тяжесть в животе. Держит спину нарочито прямой, как будто бы это ещё может как-то спасти её положение. Петя ничего не говорит, лишь помогает ей сесть, а потом ставит воду и сорбент.       — Ты что, часто перепиваешь? — невпопад тянет она, удивленная его собранными действиями.       Петя коротко усмехается и поправляет ей волосы.       — Ну да, синячу тут по тихой грусти, потом на треню сразу. А если серьезно, видимо, то, что у меня свободная квартира… — задумчиво постукивает пальцами. — Сказывалось, что все незадачливые алкаши среди моих товарищей оказывались потом у меня, вот и запомнил последовательность действий. — чуть криво улыбается он. — Ну прямо как сейчас, впрочем.       — Ужас, Гуменник, — устало тянет Алина, выпивая все, что он перед ней поставил. — Столько душных слов…       Впрочем, Петя оказывается очень бережным с ней. Настолько, что помогает ей в ванной. Она сначала смущается, понимая, что сил ни на какую близость не осталось совсем, потом смущается ещё сильнее от того, что так подумала о нем — а он лишь помогает ей, и даже глаз вниз не ведет, воспринимая в такой момент её наготу совершенно никак не волнующим фактом. И это оказывается чем-то намного более откровенным, чем всё то, что происходило между ними.       Её хватает лишь на пару скомканных благодарностей шепотом, но чувств внутри намного, намного больше. Он заворачивает её в полотенце, оставляет в спальне, целует в лоб и уходит сам. Алина откидывается назад, смотрит в потолок — чувствует себя вдруг какой-то незаконно почти что спокойной. Словно она сама и не понимала, насколько ей не хватало его дома.       Физически тоже становится легче. Она спохватывается словно и, найдя свой телефон, краем глаза отмечает много сообщений в мессенджере. Быстро набирает Аню — как у неё-то там дела? Услышав смешливый голос, улыбается тоже, впрочем, не сразу соглашается включить видеозвонок.       Но то, что из ванной слышится шум воды, немного успокаивает.

***

      Всего лишь за какой-то день Петя успел и разозлиться от души, и на небо пару раз взлететь, и бледного словить нормально так — он усмехается сам с собой, рассеянно водя мочалкой по телу в душе. Алина умело держала его нервную систему в тонусе, ну а что, так и надо, а то слишком ровно и серо все было без неё как-то. День казался насыщенным и и бесконечным уже каким-то, и сил не осталось осознавать все и оценивать с точки зрения какой-никакой логики, но он понимал одно — то, что она сейчас с ним дома, дороже всего на свете. А все остальное… завтра, завтра.       Наверное, он слишком тихо вышел из ванной, потому что наткнулся вдруг на совершенно громкие девичьи голоса — чуть за прикрытой дверью спальни Алина, очевидно, разговаривала с Аней по видеосвязи. Подслушивать девчонок, конечно, априори за гранью будто бы, но пара фраз вдруг привлекают его внимание, и он задерживается невольно, не обозначая себя никак.       Краем глаза он видит, как Алина лежит на животе, чуть уперевшись локтями, смотрит в телефон.       — Да капец, я щас блевала дальше чем видела. Может, салат не пошел?       — Загитова, ты как в анекдоте — пили водку, стало плохо от печеньки, — хихикает Аня. — Меньше текилы надо было всасывать в себя.       — Так там коктейли же.       — Ну мы пока ещё не спились же совсем. А вообще, ты такая лохушка, — весело звенит голос Ани, чуть искаженный видеосвязью. — Я думала, ты там трахаешься вовсю, поэтому не отвечаешь, а ты блюешь.       Алина смеётся и закидывает чуть голову назад, он залипает на то, как летают теперь её непривычно короткие волосы.       — У тебя одна ебля на уме, а от нормального парня ты бегаешь, — парирует своей подружке его милая Алина. — Может, совместишь уже?       — Так там помимо ещё эго пиздец, — устало вздыхает Щербакова, а Петя теперь думает, что будет гадать, о ком это они, но следующая её фраза заставляет его почти что подавиться и задохнуться.       — Кстати, а как у Гуменника? Большой или нормальный просто? Не кривой?       — Ань, блять! — с полусмехом-полуистерикой уже отвечает Загитова. — Тебе может ещё фотку скинуть?       — Просто так не надо, а вот если рядом со своим лицом…       — Ну фу... ты такая ебанашка!       Они смеются так заразительно и по-дурацки, что ему тоже хочется, хоть это и кажется все сюром и абсурдом. Петя прикладывает ладони к горячим щекам и решает удалиться быстрее. Нет, вправду, все-таки лучше не знать, о чем щебечут девочки за закрытыми дверьми, а он думал, что это только у них в раздевалке такой треш происходит. Загитова с Щербаковой обсуждают его член… вызывайте санитаров, пусть его увезут в дурку сразу.       Он идет на кухню и наливает чай, понимая, что надо как-то дать ей время закончить этот высокий разговор.       То, с каким ангельским видом заходит его Алиночка к нему на кухню, почему-то сильно его смешит.       — Как там твоя Щербакова? — приподнимая брови, закусывает он улыбку. — Жива?       — А ты чего смеешься? — удивляется Алина, явно не уловившая, к счастью, что он слышал частично содержание их беседы. — Живее меня, в целом.       — Горжусь своей чемпионкой во всем, — фыркает Петя и красноречиво разводит руки, приглашая в объятья. — Если уж пить, то до победного, и подругу свою перепить, вот это характер. Иди ко мне сюда.       Алина закатывает глаза, но подходит и устраивается у него на коленях. Он обнимает её, утыкается носом в шею, ведет по влажным ещё волосам. Пахнет простым мылом и чем-то своим, слишком по-домашнему и уютно. Как долго он хотел подобного…       — Я не до талого, и вообще, мне уже легче, — сопит Загитова чуть обиженно. — Все нормально, мы можем даже попозже…       — Это хорошо, солнышко, — перебивает он её. — Пойдем спать лучше? Уже всё, все раздали жару. Теперь только пенсионерский сон, никаких больше поползновений.       Алина коротко усмехается, но, впрочем, не спорит.       Отрубается она сразу, доверительно прижавшись к нему, да и у него самого не получается толком сопротивляться усталости.       Хоть и хочется просто подольше упиваться этой долгожданной близостью.