Ищите женщину
9 ноября 2025, 16:04когда солнышко отключит отопление
я обхвачу колени твои, чтоб не околели
так делают таёжники
я соберу тебя в комочек, ты поёрзаешь, поёрзаешь
но не замёрзнешь
Восемьдесят девять и два нуля… на три… в строку… так, да, в строку… от степени свободы 18…n-2… подставить переменную… эпсила… или не здесь? разделить, закрыть скобку… сука… там еще два множителя должно быть … вот теперь точно закрыть… новая строка… Телефон совершенно раздражающе вибрирует и дребезжит где-то между книгами и распечатанными методичками, на которые он водрузил пустую тарелку с вилкой. — Алло, да что? — чуть более резко, чем следовало бы, Гуменник отвечает на входящий звонок, откидывая пенсил от планшета в сторону. За полдня у него уже шарики за ролики заходят от бесконечных цифр и символов, а прикрепить файл с кучей решённых задач до полуночи следующего дня предстоит ещё именно ему. Восторженный голос Влада по ту сторону телефона почти что бесит, хоть Петя и не может сдержать ухмылки в ответ на его беззаботную болтовню. — Ты чего не отвечаешь ни в телеге, ни в инсте? — судя по шуму, который попутно доносился из динамика, его товарищ, в отличие от него, не просиживает в четырех стенах. — Вы там совсем с Загитовой письками срослись? От неожиданности Петя кашляет, пытаясь не сорваться в истерический смешок. — Господи, займись уже чем-нибудь полезным. На что тебе там отвечать, на твой бред? — он трёт переносицу и жмурится, пытаясь проморгаться, потому что глаза опять высушило от монитора. — Нет, только с матстатикой. Меня там уже и так нормально так прихватили за яй… короче, не важно. А Загитова… уехала. Влад издает ртом какой-то нелицеприятный звук, очевидно, по его мнению, выражающий степень крайнего сочувствия. — Ба! В Америку, да? В Южную? — Ты совсем уже? — Петя не может перестать заглядывать в своё решение, всё ещё раздумывая над ним, поэтому совершенно не улавливает выдающийся юмор Дикиджи. — Причём здесь вообще Америка? — Ну у тебя такой упаднический голос, как будто вас разделяет трансатлантический перелёт, а не четыре часа на поезде. Петя таки дёргает уголком губ, радуясь, что тот того не видит. — Так, тебе чё надо вообще? Ещё таких сложных слов откуда-то понахватался. — Да это Илонка документалку смотрела про авиацию, — отмахивается мимоходом Влад, и вперивается в него вдруг. — У тебя есть жратва? — Хоть кто-то у вас в семье чем-то интересуется, — Петя рассеянно переводит взгляд на грязную тарелку из-под пасты, которую готовила ещё Алина. И которую он доедал прямо перед компом. — Нет. А вообще, советую задать этот вопрос Илоне. Или что, мы так похожи? — К счастью, блять, нет, — фыркает Влад. — Я через час где-то рядом буду. Или тебе надо сильно ботанить? Надо, но хочется ли, вот в чём вопрос. И так весь день почти просидел, как сыч. — Купи тогда чё-нибудь, — спустя короткую паузу соглашается Петя. — И это, купи ещё просто молока… и салфеток. И кофе. И… — Ну охереть можно! Я что, твоя жёнушка? — перебивает его Влад. — Перевози уже к себе свою Загитову, пусть следит за тем, что у вас там позаканчивалось. Петя закатывает глаза и показывает средний палец смартфону, хоть они и не по видеосвязи разговаривают. Ну так, чисто для собственного успокоения. — Да прям она уже бежит, а волосы назад, — отвечает ему вслух. — Так что да, ты моя жёнушка… Влад ещё что-то язвит в трубку, но Петя знает, что все равно купит и притащит. А потом он ему. И, кажется, это лучший вид дружбы, когда вы уже почти прописались друг у друга. Хоть Алина и уехала сутки назад, но ему до сих пор было непривычно. Он даже шторы не открывал, боясь словно, что если новый день высветлит все, то и её незримое присутствие растает окончательно, словно полуночный мираж. В квартире всё ещё так сильно напоминало о ней — не заправленная кровать, брошенный плед на диване вместе с игрушками, в которых она спала под мерный звук клавиш, пока он побеждал свою подзапущенную ещё с прошлого семестра учёбу, какие-то незнакомые бутыльки в ванной, оставленная случайно расчёска и запах её духов в текстиле. Смех и разговоры, словно впитавшиеся в стены и даже в салон автомобиля. Пете это её сорвавшееся с губ «любимый» будто куда-то под кожу въелось, и никак он не мог вытравить из себя эту вскользь брошенную фразу. Помнил даже тональность голоса и то, как тёплое дыхание коснулось его скулы в этот момент. И как собственное сердце предательски отреагировало, как, оказывается, нуждалось в подобном. Он уговаривал себя не думать об этом, но все было тщетным, мысли то и дело возвращались, и ему то и дело хотелось подойти к ней и выпалить что-то вроде: «назови меня так ещё хоть раз, скажи ещё, ещё-еще.» Но он молчал. Молчала и Алина, и он не знал, совсем уж случайно это было сказано ею в эмоциональный момент, или же всё-таки имело какой-то смысл. Разговаривали обо всём и ни о чём, всё самое важное уже привычно заменялось прикосновениями. Или чем-то довольно неожиданным, вроде заказанных ею бокалов и готовки ужина по вечерам. Алина критиковала то, как он ходит в институт, и ладно уже, он привык к бесконечным подколам, но когда вечером обнаружил идеально выглаженные рубашки, то почувствовал что-то такое. Это ещё и при сломанном отпаривателе. Алина тогда лишь насмешливо изогнула бровь: — Ты прямо думаешь, что я совсем ничего не умею. У папы же куча матчей была в сезоне, мама… всегда следила за его рубашками и костюмами. Это был… небольшой ритуал, да и мы с сестрой с детства научились. На следующий день Петя ещё раз убедился во фразе «встречают по одёжке», когда бесячая преподша согласилась принять зачёт до даты пересдачи, тем самым, лишая его определённой головной боли перед первым своим этапом Гран При. Алина ещё и его волосы, длины которых пока не хватало, чтобы зачесать в гладкий хвост, собрала во что-то более вменяемое и аккуратное. Даже на катке потом провожали взглядом, а Морошкин вдруг начал приставать с намёками в стиле «у кого он сегодня ночевал» или же «кого привел к себе наконец». Петя быстро подавил желание выпалить нечто в духе: «да вы бы охуели, Николай Юрьевич» и лишь томно улыбался. Потом нёсся домой скорее, запрещая себе думать о том, что это какая-то демо-версия взрослой совместной жизни, потому что там она встречала сонная и совершенно домашняя. — Я у тебя превращаюсь в какое-то низменное существо совершенно, которое живёт инстинктами — ем, сплю, занимаюсь сексом, — жаловалась она, пока он привлекал её к себе на колени уже привычным жестом. — А я думала, по музеям погуляю. — Ну, музеи не убегут, а мне ты сама не разрешаешь ничего прогуливать, так что отдыхай, пока отдыхается, — чуть усмехаясь, отвечал Петя, хотя внутри становилось даже как-то спокойнее. То, что она могла так расслабиться здесь, у него, было определённо хорошим знаком. В СМИ опять происходил какой-то ад говна из-за наспех составленной ею заявки на грант. Алина хоть и утверждала, что её уже ничего не удивит и не заденет, но он не мог не замечать, что на ней периодически лица просто не было. И что-то в глазах появлялось тревожащее — кукольное, неживое и остекленевшее будто. То, что пугающе контрастировало с тем, какой лёгкой и счастливой она была до этого. То, что он хотел стереть совсем и никогда в жизни больше не видеть. Он говорил ей что-то, почти что физически пытался вытравить из неё все плохие, отравляющие душу мысли, но помогало лишь отчасти, потому что иногда она срывалась в какое-то почти что махровое отрицание существующей проблемы и намеренно будто проводила между ними черту. Алина, впрочем, и так периодически пыталась прощупать его границы, узнать, когда же наконец наступит тот момент, когда он либо осудит, либо вспылит уже по-настоящему. Иногда Петя сразу считывал намеренную «провокацию» и даже веселился от этого, иногда вёлся и не мог сдержать какой-то почти что детской обиды, а потом, когда понимал, удивлялся лишь, как это она так легко его развела. Он не мог перестать думать о том, что Алина пыталась намеренно казаться хуже, чем есть на самом деле — словно выстраивала вокруг себя такой образ, чтобы уже перестали лезть со всякими ожиданиями. И чтобы он не ожидал ничего от неё тоже. Но ему не хотелось не ожидать. В целом, он будто какой-то ускоренный курс по взрослению прошёл, и старые потенциальные обидки казались уже юношескими бреднями. Нет, серьёзно, обижаться на красивую девушку за открытые платья и короткие юбки? Глупо. Всерьёз злиться на то, что предпочла ему подружку? Тоже. На самом деле, он бы удивился и даже разочаровался, если бы она вдруг стала ходить за ним тенью. Не в её характере совершенно. Расстроиться из-за того, что перепила в каком-то баре? Тоже клиника. Он больше успокаивал себя и затаённой частью радовался, что это при нём случилось, а не где-то в Москве, и он мог ей помочь, укрыть от непрошенных глаз и просто быть рядом. Раздражения не было совсем, захотелось даже вдвоём вот так вот расслабиться и тусить где-то, как обычные молодые люди. А то, как она доверительно жалась к нему, не опасаясь даже взглядов Ани… дорогого стоило. Настораживало лишь то, что как будто бы она ему была ближе, чем он ей, и он не мог толком это ощущение сам себе объяснить. Но чувствовал так же очевидно, как чувствуешь совершенно необъяснимо вдруг то, как тревожно-неправильно тело поведёт себя в следующую секунду во время прыжка, хотя ещё вчера при подобных же вводных все получалось безукоризненно. Это… раздражало. Не могло не раздражать, если честно, ему вообще всегда тяжело было во всех этих тонких материях разбираться. Ему бы строгий набор команд и чёткий, однозначный результат после выбранного им момента запуска, но с ней совсем не получалось ничего однозначного. Однако глупое сердце не переставало разбиваться об лёд и взлетать практически тут же заново, и он упорно продолжал по капельке, по кусочку рушить всё то, что она так старательно воздвигала вокруг себя. Ведь в упрямости они вполне могли бы соперничать на равных. Звонок в домофон рушит все образы и мысли, которые он запер подальше после её отъезда (не провожать друг друга уже как традиция, будто нежелание даже коротко прощаться), и Петя, открыв другу, открывает заодно шторы и распахивает окно. Белый день действительно будто наружу все сомнения ещё больше вытаскивает, но вместе с тем — будит ту самую кипучую упрямость и, банально, дарит надежду.
***
Последние тренировки перед его первым этапом Гран При проходят довольно бодро. Петя и сам толком не знает, что именно его больше подстёгивает — увеличившиеся амбиции относительно даже прошлого сезона, или же напарник по льду Коля Угожаев, вышедший во взрослые и успевший уже порядочно наделать шума на том же турнире Панина-Коломенкина ещё в начале осени. К тому же, его дебютный взрослый этап в Магнитогорске не очень-то удался, поэтому Коля особенно рвал и метал перед Красноярском, желая взять реванш и всё-таки обеспечить себе место в финале серии. Петя же старался оставаться привычно спокойным и уверенным в себе, к тому же, четвертные получилось собрать после затянувшегося периода набирания формы из-за летней травмы. Но игнорировать угожаевские каскады с лутцем, конечно, нельзя было, поэтому он не переставал пытаться выкатывать свои пять квадов под нервное дёрганье глазом и периодическое бухтение Вероники Анатольевны. А что поделать? «Не мы такие, жизнь такая», — как раздражающе совершенно иногда сетовал на весь каток Галлямов, и это был один из немногих моментов, когда Петя чувствовал солидарность с ним. К тому же, он понимал четко, что выбора у него не особо и много — конкуренция била нещадно по спине практически кнутом. В конце тренировки все уже расслабляются потихоньку, и Морошкин включает музыку. Больше для младших, они обожают такие моменты — делают завершающие упражнения под свои любимые песни из всяких тиктоков и прочего бесконечно потребляемого видеоконтента. Коля просит Петю заснять пару прыжков, тот помогает ему — фиксирует и флип со сложного захода, и каскады Колины лутцевые, куда тот лепит еще парочку тройных. — Ну машина, Николя, — проезжает мимо Морошкин и хихикает, а потом обращается уже к Пете: — А ты даже не ворчишь, как обычно, хотя «любимые» треки грохочут на весь каток. Петя приподнимает уголок губ — да, настроение всё же какое-то особенно воодушевлённое. И последний прогон произволки выдался сносным, и мельком прочитанные сообщение от неё тоже грели душу. Вероника Анатольевна, конечно, шикнула на него — видимо, сильно неприлично лыбился, глядя в телефон, пока остальные страдали, но его это как-то не смутило. — Ну я могу разбухтеться, если так сильно хотите, но честно, лениво даже, — парирует Петя, возвращая Коле его телефон, и вдруг вслушивается внимательнее. — О, а вот эта песенка… очень даже… — Пошлая Молли, серьёзно? — хихикает Коля. Ему Влад скинул эдит с Загитовой под этот трек, там были нарезки из её произвольной программы «Клеопатра». Подписал ещё как-то туповато в стиле «это прям про тебя». Петя сначала хотел посоветовать другу все же как-то расширять свои границы в плане музыкальной насмотренности, но эдит все же глянул. А потом еще раз. А потом на повторе… и (вот же бред), послушал целиком потом эту Клеопатри. И даже не переключал, когда она попадалась ему за рулем. Коля тем временем переводит на него камеру, очевидно, пытаясь заснять исторический момент — Гуменник дурачится прямо на катке, жеманно танцуя под попсовые песенки. ....в лунном танце кружишься, my love кто я против твоих чар? я твой мальчик, сказку прочитай "смелее, ну давай", — мне твои бёдра говорят — Скинь мне потом, Коль, — ухмыляется Морошкин. — Буду его шантажировать, когда будет опять начнёт сливаться с танц-классов. — Но-но, попрошу, — предупреждающе выставляет ладонь Петя. — А то у меня есть кое-что в фотоплёнке, что не понравится Марине… так, кажется, зовут вашу новую девушку? — Так! Что там у тебя может быть? Быстро показывай... Петя лишь коротко хохочет от его всерьёз взволнованного вида и завершает свой перфоманс пролётным слайдом под нестройные аплодисменты мелких и совершенно шокированный взгляд Дайнеко, которая тут же подзывает хореографа к себе, и Петя готов биться об заклад, что сплетничают они о нём прямо в эту же секунду. Но едва ли это его волнует. ...дай мне просто похитить тебя из твоего дворца.***
— Любишь Красноярск, значит? — переспрашивает Петя. По-честному, он уже подустал от Колиной болтовни, а тот, чем больше волновался, тем больше сыпал историями из разряда «одна охуительнее другой». И волнение это его увеличивалось прямо пропорционально тому, чем больше они приближались к месту проведения соревнований. Поэтому в аэропорту, ожидая посадку, Петя не особо вслушивается, но лениво поддерживает этот поток. — Ну да, вполне, — хмыкает Коля и начинает рассуждать вслух. — Во-первых, всё-таки похоже на родной город, во-вторых, там удобный большой лёд, в-третьих… Петя закусывает улыбку, пока Коля всерьёз распинается о каких-то там ресторанах, природе и прочем, и спрашивает вдруг: — Ну, получается, тогда ты пойдешь со мной на Столбы утром после произволки? Всё, как ты любишь — красивая природа вокруг и чистый воздух, хоть бери ложку и жри, — он даже открывает карту в телефоне для наглядности и водит пальцем. — Мы, короче, доедем до Сопки, там по тропам километров двадцать всего пройтись... вот здесь выйдем к канатной дороге, там спустимся, вот мы уже в Бобровом логу, короче... и можно будет обратно ехать. Эх, жаль, конечно, не зима. Так бы ещё на склон можно было бы… ну, зато, здесь можно будет зайти в тот самый ресторан там, про который ты так вещаешь. В ответ Коля смотрит совершенно ошарашенно — и Петя не выдерживает, смеётся таки. — Ээ, нет… вот если просто канатная дорогая и ресторан, я согласен, и не утром… — морщится он. — а Столбы эти... изменились они там как-то, что ли? — Ну, вообще, слушок ходит, что скалы не особо меняются в течении тысячелетий, — ухмыляется Петя. — Ну вот, а что тогда их проверять, — Коля закидывает руки за голову и безмятежно закрывает глаза. — Видел разок, хватит. Через тысячу лет проверим. Петя усмехается и тоже откидывается на подушке, думая о том, что скорее всего опять пойдёт гулять в гордом одиночестве. Или, может, скататься до Дивногорска по-быстрому, погулять по красивой набережной…?***
Короткая программа заканчивается в целом так, как Петя и предполагал. Он второй, и разрыв по баллам даже чуть больше, чем ожидалось изначально. Это не может его устраивать — ждать, пока наваляют соперники всегда плохая тактика, поэтому мысленно он ставит себе галочку о том, что надо бороться за чистоту выездов, и уже, всё-таки, хотя бы с флипом каскад вставлять. Скинув коньки в раздевалке, Петя машинально разминает затекшие стопы и пальцы, залипает какое-то время в телефоне, проверяя почту и вчитываясь в письмо с обратной связью от препода. Пытаясь сходу понять, в чём был косяк в сданной домашке, даже не замечает сразу, что кто-то начинает пыхтеть над ним, явно пытаясь привлечь внимание. — Пойдем в «Бабу», — выпаливает Коля. …Вам необходимо внести правки и прикрепить готовый файл в систему электронного обучения до 14.11.2024, с уважением, заведующий кафедры… — Чего? К каким бабам, Коль? — отвечает чуть невпопад Петя, всё ещё осмысливая письмо с ответом. — Короткую выиграл, так всё, понеслась душа в рай? Вот после произволки — иди хоть ко всем бабам сразу… Коля цыкает и закатывает глаза, впрочем, не сдерживая ухмылки. — Очень смешно! Да в кондитерскую пойдем, Ромовая баба называется или как-то так. Тут недалеко совсем пройтись, — поясняет доставучий Угожаев и добавляет как-то по-детски. — Там… вкусно очень. Петя насмешливо выгибает бровь, уже обращая на него взор. Коля смотрит сверху вниз как просящий голодный кот, отказать — почувствуешь себя самым бессердечным человеком в мире. — Боже, даже не знаю что «лучше» перед соревками — в кондитерскую или по бабам… — беззлобно поддевает его Петя. Подначивает, потому что привычная переброска подколками всяко лучше, чем тот случайно промелькнувший виноватый Колин взгляд, пока они вместе заходили в раздевалку. Нет уж, такой радости ему точно не надо было — лёд всех рассудит, и даже товарищей по катку. — Ну че ты начинаешь? Я же не говорю тебе торт въёбывать в одну харю, — показывает наконец зубы Коля, и Петя удовлетворённо незаметно улыбается. Так то лучше. — Чуть-чуть возьмём, можно и нашим заодно, — имеет в виду, очевидно, тренеров. — Им-то чё, им-то не прыгать. Эта мысль вдруг кажется Пете заманчивой. Конечно, мир не рухнет от пироженки, к тому же, углеводов хотелось, как и быстрых эндорфинов тоже. — Ладно, веди давай к этой своей бабе. За что получает легкий тычок в плечо, но не отвечает наглому Коле, ведь, в конце концов, сам напросился. Дорога и вправду оказывается быстрой — от ледовой арены чуть мимо новостроек в разной степени готовности пройтись практически по прямой, только в противоположную от главной дороги сторону, и вот уже практически целая улица с ресторанами и прочими какими-то яркими вывесками оказывается перед ними. Петя в прошлом году и не додумался дотуда дойти, а во времена ковида и вовсе не до ресторанов было… «Баба» оказывается «Ромбабой», уютной кондитерской, уже с уличной витрины которой на них взирают целые коробки пирожных и торты с полок. Внутри — тепло и пахнет вкусно, их сразу встречает музыка, звонкое девичье «добрый день» и очередь вдоль длинной витрины, заполненной разными сладкими шедеврами всех мастей. Петя залипает, пока Коля восторженно щебечет, поясняя ему за ассортимент. И когда только успел так преисполниться в таких знаниях? Когда подходит их очередь, его товарищ бодро диктует заказ, у Пети ползут брови наверх от количества десертов, но Угожаев отмахивается, мол, это остальным… Добрый мальчик Коленька. — Насте корзину с малиной, а что Галлямову? — он быстро опять возвращает взгляд на витрину. — Может, говна на лопате? — нарочито вежливым тоном предлагает Петя. — Он себя плохо вел всю дорогу, и здесь продолжает. Ещё и Мозалёва подначивает. Коля давится, пытаясь сдержать хихиканье перед очаровательной девочкой на кассе, но, впрочем, просит закинуть ещё карамельный эклер. Тем временем, уже другая девочка по ту сторону витрины вперивается в Петю вежливым «вам помочь с выбором?» — Ты же не любишь слоёное тесто, а Дайнеко не любит, когда кусочки фруктов в десертах… это кому? — любопытничает Коля, пока он к любимой сгущёночной ерунде для него и для Андрея просит добавить круассан с грушей и рикоттой. Петя прикусывает язык, чтобы не ляпнуть так упорно рвущееся «мамке твоей», потому что Колино желание всё знать уже чуть подбешивает, а он и так уже натоксичил. Ну, в конце концов, они действительно знают уже всё и друг про друга, и про тренеров, тренируясь жопа к жопе уже столько лет. Да, он и Дайнеко не любят, а вот Загитова... Но он лишь отмахивается от Угожаева. Выходят на улицу сплошь обвешанные пакетами с милыми картонными коробочками, Пете даже вспоминается фильм «отель Гранд Будапешт». Коля выуживает из крафтового пакетика прямо на улице шоколадный макаронс, самозабвенно закидывает его в рот целиком и запивает какао, которое ему заботливо втюхали с собой. — Ты прям как на курорт сюда, — приподнимает брови Петя, усмехнувшись. — Впрочем, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Коля не отвечает ему из-за набитого рта, но его улыбка с шоколадными слюнями выглядит совершенно счастливой. Уже поздним вечером в гостинице он поручает раздать Коле всем сладости, а сам, выйдя из душа, сушит волосы полотенцем, собираясь. Нет, правда, а как он так упустил тот момент, что его не собирались как обычно селить с Андреем? Тот бы не стал колупать его, как Коля вчера — куда это ты типо сваливаешь на ночь глядя, а наоборот, обрадовался бы возможности легально одному отдохнуть вечером. Здесь же… только успевай отмахиваться от повышенного внимания младшего товарища, который стал особенно буйным и приставучим, выиграв короткую. Петя пшикается дезиком сильнее обычного назло Коле совсем рядом с ним, вынуждая того отбежать от него подальше, достаёт из чемодана чистую одежду, и, наткнувшись на нужную коробочку, на секунду задерживает её между пальцами. Ну, целиком пихать в карман неудобно, поэтому просто достает пару квадратиков и засовывает в джинсы, берёт телефон, и, ухмыльнувшись сам с собой, крафтовый пакет с тем самым круассаном. Дело за малым — побыстрее свалить на этаж пониже. — Ой, у тебя тут… выпало, — тихо вдруг заявляет Коля, и Петя оборачивается на его голос. Очевидно, он промахнулся, когда лез в карман, потому что пара фольгированных квадратиков слишком уж палевно лежит на ковролине. Петя нагибается, сгребает их и суёт уже более четким движением в передний карман, пока Коля отчаянно краснеет, пытаясь спрятаться за нависшей челкой. Петя подавляет в себе желание откровенно закатить глаза. Боже, ну прям засмущал мальчика. Как будто бы это не они чешут в раздевалке о своём богатом опыте по части свиданий так, что уши вянут порой. — Если меня вдруг потеряет Дайнеко, звони, а не пиши, — уже у порога говорит Петя и выходит из номера. Сам трёт лицо в коридоре от непонятной досады и… решает пойти в противоположный от лифтов конец коридора, потому что едва ли он сейчас обманывается ожиданием. Заходит чуть за угол так, чтобы его не было бы видно, опирается на стену и ждёт. И дожидается — совсем немного погодя, словно дав фору, из их номера аккуратно выскальзывает Угожаев, стараясь ступать совершенно бесшумно. Петя только фыркает себе тихонько под нос — ну просто следствие ведут колобки, не иначе. Можно было бы сейчас конечно подойти тихонько и напугать его до усрачки, заодно смутив ещё больше, но ладно уж, пусть живёт. Нельзя было сказать, что он не доверял Коле или что-то типо того. Не стал бы тот ничего сливать, однако… Петя всё ещё хорошо помнил себя едва-едва восемнадцатилетним придурком — он точно не стал бы трепаться намеренно, но, если бы сплетня была какой-нибудь особо жирной… да всё равно они пробалтывались между собой случайно, упражняясь в остроумии и подкалывая старших за глаза, а там уже как по цепочке… Нет, точно не вариант. Поэтому Коля может идти нахер со своей разведкой. Петя идет намеренно другим путём, устраивая себе внеплановую прогулку по отелю. Да и вообще, можно ещё и кофе ей купить. Приходит поэтому сильно позже, чем обещал, да ещё и пропускает пару сообщений случайно. Загитова терпением никогда не отличается, поэтому, впуская его к себе в номер, уже выглядит чуть взвинченной, но не может игнорировать его странную улыбку, поэтому смотрит с затаённым интересом. — Ты будешь ржать, но меня Угожаев там пасёт почище Дайнеко, — вздыхает Петя и пытается стянуть резинку с волос, но морщится — что-то там запуталось. — С чего бы это? — постепенно меняет деланное раздражение на весёлый интерес Алина. — Стой, не дери. Усаживает его на кровать, деловито надавив на плечи, а сама забирается сзади и возвышается над ним на коленках, принимаясь за его волосы. — В номере с ним не ночую, какие-то странные сладости покупаю, — Петя загибает пальцы, пока Алина мягко распутывает пряди. — Ещеё и из кармана выпало… прости господи, — извернувшись, он достаёт злополучную защиту из джинс и кладет на тумбочку, на что она хмыкает. — Ну просто маленький сыщик. Он ещё потом вышел за мной из номер. Видимо, теперь не уснёт, пока не поймёт, к кому я потащился с таким набором джентльмена. Алина, гладившая его до этого нежно и приятно, вдруг на мгновение впивается ногтями в кожу головы и слегка тянет его за корни волос. От неожиданности он фыркает, как потревоженный кот. Практически машинально заводит руку назад и хватает упругое девичье бедро, от чего она уже как-то слишком уж томно вздыхает. Наклоняется к нему, повиснув на спине, спрашивает какими-то язвительно-волнующими интонациями: — То есть ты раскидываешь презервативы по номеру, а потом ещё удивляешься вопросам? — Ау… да конечно прям, раскидываю, — приподнимает бровь он, продолжая её гладить. — Да не парься. Подумает вечер, потом забудет. Мало что ли впечатлений щас. — Ну нам ещё вчерашних юниоров не хватает в свидетели, Гуменник, блин, косячник, — Алина недовольно шипит, но её губы так близко к его лицу, и сама она так горячо прижимается сзади, что он вообще мало о чём может думать. — Это на твоей совести, короче. Давай там, проводи воспитательную работу. — Тшш. Обещаю тебе, это не будет проблемой. Разворачивается наконец и перехватывает так, как хотел уже давно. Алина позволяет себя увлечь и ладони все больше находят её обнажённой кожи под одеждой. В конце концов, раз уж частично спалился в своих намерениях на вечер, есть ли смысл оттягивать задуманное?***
Он просыпается первым — стандартно. В Красноярске безбожно раннее утро, дома в Питере ещё ночь, и в такое время обычно только худо-бедно засыпается, поэтому ощущения и в теле, и в голове крайне странные. У Алины в номере как всегда лёгкий бардак, но отчего-то это лишь умиротворяет его. Развороченный чемодан, цветы и игрушки — она выступала на открытии со своим показательным номером, на которой он опять украдкой вылез подглядеть. До этого вся испсиховалась, потому что забыла фату в Москве, и пришлось судорожно поискать недостающий элемент образа на месте. Виновница её переживаний теперь возлежала неожиданным образом у них в ногах, потому что вчера она дурачились перед сном. Уходить от неё хочется меньше всего на свете, но до утренней тренировки надо хотя бы как-то обозначиться у себя. И доспать пару часов, наверное. Она просыпается, впрочем, почувствовав. Следит сонным взглядом, как он одевается — словно внимательная и осторожная кошка. И так же мягко льнет к нему напоследок, а потом смеётся, что он чуть не забыл телефон.***
Вероника Дайнеко, неприлично ранним утром бредущая по отельному коридору, чтобы спуститься вниз за водой из автомата, если честно, меньше всего ожидает, что буквально через пару метров от неё впереди откроется дверь, и оттуда выползет длинной тенью именно её спортсмен. Она замирает на месте и почти что уже открывает рот, порываясь окликнуть, но тут же прикусывает язык. Потому что практически следом из двери так же выплывает девушка в исподнем — что-то тихо говорит ему и суёт по-видимому забытый телефон, который он со смешками забирает. Ей хочется малодушно зажмуриться и стать невидимой, когда она видит, как они коротко целуются, и он на мгновение сжимает её ягодицы, обтянутые короткими пижамными шортами. Но, к счастью, незадачливые любовники внимательностью в это раннее утро не отличаются, поэтому девушка исчезает за дверью так же быстро, как и появилась, а Гуменник просто дальше идет по коридору, держа руки в карманах и не оборачиваясь. Вероника Анатольевна никогда не отличалась сдержанностью в выражениях, поэтому с губ всё-таки срывается тихое «охереть, вот это ёб твою мать просто», пока её спортсмен воодушевленно чешет впереди, чуть ли не вприпрыжку уже, видимо, всё-таки намереваясь попасть в свой номер этажом повыше, где ему и положено было, по хорошему, находиться. Но, видимо, с Алиной, мать её, Загитовой, спалось, или, скорее (не)спалось ему намного лучше. Сонливость как рукой снимает, разные мысли в голове закручиваются так стремительно, что за ними даже успеть сложно, и всё то, что тревожило её в последнее время собирается наконец в единую картинку. И его настроение, скачущее туда-сюда, хотя за столько лет она уже привыкла, что его практически ничего не может вывести из равновесия, и то блестящие тренировки с качественными прыжками, то какая-то непонятная потеря сосредоточенности и недокрут на недокруте. Но, господи, чтобы вот так… и, главное, с кем еще… Вероника Анатольевна оказывается не готовой к таким обстоятельствам от слова совсем, и поэтому ещё какое-то время просто стоит, прислонившись к стене, и разные мысли скачут в голове, словно какая-то бешеная синусоида. Вот тебе и Клеопатри, блять. И что, самое главное, ей-то делать?***
Один из самых неприятных моментов после проката — слишком долго сидеть в Кике и ждать оценок. Это значит, как правило, только одно — какие-то элементы поставили на пересмотр, и техбригада сейчас будет безжалостно фиксировать всё, что при первом просмотре судьями могло остаться и незамеченным. Поэтому после произвольной Петя, переводя дыхание на диванчике под камерами и под взглядами стадиона, чувствует, как с каждой тянущейся секундой радостное облегчение от того, что он не сорвал ни одного прыжка, быстро тает, и внутренности будто холод сковывает. С трибун доносятся то аплодисменты, то какие-то подбадривающие выкрики, адресованные ему, и он изо всех сил тянет улыбку, благодарно кивая зрителям, надеясь, что это не будет выглядеть слишком уж деланно в кадре. Короткие реплики тренеров между собой через него будто тоже пролетают мимо, он не особо вслушивается, в ушах разливается только собственный почти что оглушающий пульс. Наконец, диктор объявляет оценки за его прокат, и Петя понимает, что где-то около двадцати срезанных баллов за технику — это прям гроб гроб кладбище***
— Напомни, под чем я была, когда вместо того, чтобы сейчас спокойно спать в отеле, я согласилась потащиться с тобой чёрти куда в день вылета? На следующий же день они стоят с Алиной чуть поодаль, ожидая такси. Он настоятельно просил её одеться потеплее и поудобнее, получилось сильно с натяжкой, поэтому таки пришлось почти что с боем её одевать ещё и в собственную толстовку под куртку. И от того она смешно совершенно на него дулась сейчас. — Мм… под моим бесконечным очарованием? — он поправляет ей шарф, в который она закуталась, не удержавшись, дотрагивается до скулы, от чего она приподнимает брови. — Поспишь в самолете, ты же можешь. — О-о, конечно… — она по-хозяйски засовывает ему замёрзшие руки в карманы, и он довольно накрывает их своими ладонями. — Ты вообще… не даешь мне спать здесь. Понимаешь, как рискуешь? Я ведь злюсь, когда не высыпаюсь. Он легонько кусает её за кончик носа, за что сразу же резво получает по предплечью. — В расследовании, солнышко, главное не выйти на саму себя. Или напомнить, кто просил — «ещё», «хочу ещё»? Её скулы чуть вспыхивают румянцем, но прямого и наглого взгляда она с него не сводит. Впрочем, Петя понимал, почему она согласилась. Просто хотела поддержать, знала, как важно для него куда-нибудь выбраться, тем более, после такого досадного завершения соревнований. А ему спокойнее становилось только тогда, когда она рядом была, поэтому вчера, еле как пережив довольно поверхностный разговор об ошибках и дождавшись её вечером, почти сразу же отправился к ней зализывать раны. Тревожило скорее даже не итоговое второе место, а то, что все прыжки пошли под пересмотр. Это… плохой прям звоночек, если честно, и Петя даже уже и не мог дождаться приезда домой и тренировок с подробным разбором полетов, чтобы созвониться с Арутюняном. Но это потом, уже когда они вновь разъедутся между Москвой и Питером. А сейчас небольшой островок спокойствия в виде маленького пригорода ждал их впереди. Ему просто хотелось показать ей красивое место — а ещё как будто бы маленький шанс потеряться там, где до них едва ли хоть кому-то будет дело. Вот только такси долго не назначалось что-то… В конце концов, приехавший водитель оказывается простодушным и словоохотливым — поняв, что они из другой местности, видимо, решает что должен провести экскурсию, проезжая местные красоты. Петя почти не отвечает ничего, думая, что может быть хотя бы так этот бесконечный поток беседы сойдет на нет. Но Загитова вдруг начинает заливаться соловьем, и он, легонько тыкнув ее в бок, но не получив вразумительной реакции, не без интереса следит за развернувшейся сценой. — Так а вы какими судьбами, ребята? Проездом? — Ой, да не совсем, получается, — ее нарочито высокие и чуть детские интонации его веселят. — Вот жениху работу здесь дают, мы, судя по всему переезжать будем. Правда, милый? Тут же жеманно наваливается на него еще больше, обнимая предплечье. «Жених» почти что захлебывается от неожиданности и начинает кашлять совершенно не сдержанно. Впрочем, всерьез Алина явно не ждет от него ответа, лишь посылает ему между делом ухмылку, и продолжает: — Но мой папа против. Не хочет, чтобы я замуж за него выходила, так еще и переезжала, — вздыхает так, будто бы вся тяжесть жизни разом упала ей на плечи. — Куда ты, говорит, в такую холодную даль! Как каторжанка! — слезливым тоном продолжает тянуть Алина. — А я ведь не могу, ну как я без него… Кладет голову ему на плечо почти что в скорбной печали. Актриса та еще. Пете хочется и заржать от души так, и стукнуть гадкую Алину, и вообще все и сразу. Ну вот что она устраивает? Могли бы просто спокойно доехать, ведь водитель, к счастью, не смотрит фигурное катание. Добродушный пожилой уже мужчина тем временем видимо всерьез проникается сочувствием к незадачливым Ромео и Джульетте — и советы какие-то раздает, и приободряет, мол, да все пройдёт, стерпится-смирится, главное ведь любить друг друга и поддерживать. Выходя из машины и подбираясь к той самой набережной, Петя качает головой, думая о том, что чаевых надо будет побольше ему оставить за этот кринж, а она все так же цепляется за него, смеясь уже в голос. — Какая же ты бессовестная, это ведь надо так плести, — он резко сгребает ее и прижимает к себе, упирая в парапет. Не обращает внимания на её писк и смех, наклоняется ближе к лицу. — А ведь человек к нам со всей душой, нажелал вон, богатства и детей целую кучу. Моя дорогая невеста. Впивается сразу же требовательным поцелуем, сам не понимая, почему так разволновался — ну пошутила гадкая Алина, что от неё ожидать ещё-то? Хотела, очевидно, разрядить обстановку, подурачиться и отвлечь его. Но в какой-то момент её бредовой болтовни он вдруг посмел подумать о том, что ведь для кого-то со стороны они просто хорошенькая молодая парочка — и ведь и правда, могли бы планировать свадьбу, работы-переезды, а его самой большой проблемой было бы то, что он не нравится ее отцу. И это вдруг показалось ему… настолько живым, простым, бездумно счастливым и настолько же абсолютно невозможным до той степени, что он даже разозлился. Потому что это было чем-то из совсем другой жизни, той, что не была им доступна. И осознание вдруг ударило неожиданно болезненно, потому что то, как она называла его «своим»… Растревожило опять всю душу. Поэтому и целует её так отчаянно, что не обращает внимание ни на холодный ветер, ни на то, что, наверное, странно смотрятся они вот так — хорошо хоть, большие куртки и капюшоны обезличивают совсем. — Тшш, ну ты чего? — тихо шепчет ему в губы Алина, обхватывая лицо ладонями. — Тебе неловко стало? Прости… Глубокий вдох-выдох. Улыбается лишь ей наконец, чувствуя, как потихоньку отпускает. Переворачивает её, подводит к перилам. — Нет, не парься, — хрипло отвечает наконец. — Смотри, какая красота, моя вредная. Как тебе? За этим тебя вез, собственно. Но, если захочешь здесь остаться… — усмехается. — Можем рассмотреть варианты. Алина смотрит восторженно и на открывшийся вид, и, через плечо, уже на него самого. Петя улыбается уже более расслабленно. Смотреть есть на что — непокорная бурная река река и срез высоких гор на противоположном берегу. Выпавший снег и полуденное яркое солнце добавляют настроения, словно подсвечивают и делают контрастнее дикую и не дистиллированную красоту здешних мест, и даже холодный ветер, чуть обжигающий щеки и зацелованные губы не смущает. У такой природы хочется просить сил и исполнения желаний, и Петя не выдерживает — загадывает парочку. Алина прячет нос под шарфом и завороженно смотрит вверх, а потом достает телефон и долго фотографирует. Едут обратно уже в молчании, но в лице у неё что-то другое совсем — задумчивое, цепляющее. Как и прощальный поцелуй перед отъездом — такой, что сердце будто проволокой подцепили.***
Уже в аэропорту они с Дайнеко сидят за столиком в кофейне. Вероника Анатольевна в целом, такой человек, который совершенно не может скрывать, если её что-то тревожит. Петя заметил это ещё утром в день произвольной — но думал, что просто переживает за его предстоящий прокат, потому что на той же тренировке утром шероховатостей было порядочно. Однако… тут будто что-то другое ещё в ней зреет. Она мешает трубочкой пену в стаканчике кофе уже добрых несколько минут, хотя Петя точно знает, что ненавидит пить остывший. Может, что-то личное? В конце концов, мало ли у неё забот своих, ни одним таким Петей бедовым её жизнь едина. — Мы… поговорим? — спрашивает он осторожно. Дайнеко поднимает на него взгляд — пронзительный какой-то, словно взвешивает что-то у себя в голове. Петя невольно чувствует, как внутри растет напряжение. — Послушай, я все понимаю… ты уже совсем взрослый, но… — вздыхает как-то тяжело, жмурится на мгновение и трет лицо. — Но есть вещи, которые не теряют актуальности даже когда вы все уже вырастаете из юниоров. Вау, начало поистине многообещающее. Петя почему-то чувствует, как каменеет, но не говорит ничего, лишь напряжено следит за её мимикой. Её прямой взгляд тут же прибивает почти что беспощадно: — Ответь честно. Даже, наверное, сначала сам себе… может, вот эта твоя очевидная потеря концентрации связана с тем, что ты на соревнованиях ночуешь вместе с Алиной Загитовой? А вот и контрольный в голову — получи и распишись. Даже типо не «с девушкой», а вот так прямо в лоб. Петя, тот ещё любитель просчитывать ходы заранее, представлял даже, что однажды состоится какой-то подобный разговор, но вот так вот сходу оказывается совершенно не готов к нему. Как будто бы выдрали насильно что-то из груди и положили то полуживое прямиком на распечатанные фотки того, как они, где и в каких позах ещё. Его аж передёргивает от разыгравшегося дурацкого воображения, и он не выдерживает, вздыхает шумно сквозь сжатые зубы. Тренер наклоняет чуть голову, видя его очевидное смятение. — Так что… поговорим?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!