Вальс на лезвиях и оголённые нервы на клавишах

кто ты, мой ангел ли хранитель,

или коварный искуситель:

мои сомненья разреши…

      Из Красноярска Петя привозит не только серебро этапа, но и подзабытое ощущение, тянущее будто что-то внутри, беспокоившее его и раньше. Словно крохотные иголочки под кожей — не больно, но раздражающе. Разговор с Дайнеко словно подсветил заново всё то, о чём он, ослеплённый своими чувствами, совсем перестал думать. Смущение, перемешанное вместе с раздражением от того, что лекции на какие-то абсолютно подростковые темы он не избежал, быстро прошло. А вот суть, озвученная так легко и без обиняков все-таки осела внутри пыльной взвесью и теперь мешала сделать глубокий вдох.       — Я не хочу тебя задеть тебя как-то, но ты пойми… когда есть статус и деньги в таком возрасте, как у неё, всё очень быстро наскучивает. И если пока всё довольно радужно, то вскоре ты просто за ней не сможешь угнаться. Уверен, что готов к этому? Мне кажется, что нет. Уж очень ты поплыл.       Петя и сам понимал, что поплыл, но если ещё не так давно он чувствовал себя будто в комфортном ласковом море, то сейчас ему начинало казаться, что ещё немного, и он захлебнётся, парализуя нервы ледяной водой и выжигая лёгкие солью.       Хоть у него и было припасено сто аргументов против, и он не преминул высказать часть Дайнеко, ощетинившись почти что на такое вторжение во что-то глубоко личное, но всё равно, со стороны они совершенно не выдерживали никакой критики. И прямой взгляд тренера, красноречиво транслирующий ему именно эту мысль, отпечатался будто куда-то под веки.       Раздражение и отстранённость в целом стали его лучшими подругами в последнее время, чему не особо радовались окружающие его люди, а он и сам не понимал, чего он ждал больше (Чемпионат России? Алину?) и почему всё эмоциональное состояние периодически напоминало будто сжатую пружину. Он жил от тренировки до тренировки, разбивался об лёд и летал по нему, чувствуя себя то Онегиным в самые яркие проявления его скотства, то Полом Атрейдесом, манипулируя близкими так же небрежно и равнодушно, как тот – фриманами. Получал при этом то нагоняй за повторяющиеся и повторяющиеся ошибки на прыжках, то похвалу за презентацию. Жил от сообщения до сообщения с разницей в 12 часов, пытаясь всеми силами и хотя бы так с помощью Арутюняна править заходы, так как техника продолжала безбожно сыпаться, мечтая в довесок еще и о сборах в Калифорнии. Он трезво оценивал себя, понимая, что он не король стабильности и не Нейтан Чен в его последние сезоны, но таких фигуристов можно по пальцам пересчитать, а остальные, даже мировые топы, вытягивали себя, как могли, маскируя недостатки, и он тоже пытался. Вот только то, выстраданное за несколько лет, всё чаще его подводило, и это выносило мозг даже похлеще всей его странной личной жизни.       Живёт от звонка до звонка из Москвы, потому что несмотря на все вновь появившееся сомнения и поселившихся внутри маленьких въедливых червячков, его напряжение отступает и тает, когда он слышит её голос, какие-то банальные рассказы о буднях и ласковые вещи в свой адрес.       И если он все-таки поплыл, то выплывать, вопреки здравому смыслу, ему не хочется совершенно.

***

      В Петиной квартире без ремонта и с большим количеством лишних вещей Алине спокойно как нигде в целом мире, пожалуй. Будто все проблемы остаются там, за окном, точнее, за домами даже. И поэтому ей нравится рано-рано утром кутаться в два одеяла, пытатясь как можно тише выскользнуть за балконную дверь и наблюдать с высокого этажа, как постепенно просыпается чужой ей город. Он будто весь подёрнут серо-сиреневой дымкой, и всё, даже воздух, ощущается немножко нереальным вокруг. Она смотрит на редких прохожих с высоты, на пробивающийся рассвет, неторопливо опускающиеся на пустую и голую землю снежный пух, и всё то, что терзает её уже много дней кажется вдруг будто не важным совсем и решаемым, и даже груз этих почти что каменных задач уже не так тяготит.       Время будто замедляется совершенно чудесным образом, и она жадно впитывает в себя каждую секунду.       Просто стоять и вдыхать совершенно особенный холодный утренний воздух, давая себе маленькую отсрочку на день. Потом вернуться к нему, сонному и горячему — он будет шипеть на неё за то, что она ледяная с почти что улицы, но сразу же сгребет к себе, прижмётся почти что раскалённой грудью к спине, обнимет руками, ногами и они смогут доспать ещё пару часов. И в этот момент так хорошо, что большего даже и просить не хочется — как будто бы большее уже и попросту невозможно.       Спокойно и хорошо.       Хоть она приехала к нему издёрганная, и примерно в таком же состоянии и он её встретил — нет, не показывал ничего почти, но Алина чувствовала и видела по глазам. Этап в Питере будто давить на Петю начал, хотя ещё в начале сезона он ей со смешками рассказывал, как они чуть не передрались все за него, потому что каждому из питерской сборной было бы удобно выступить в родном городе. Сейчас же он ждал его почти что со сжатыми зубами, она знала, что подготовка была смазанной и не особо его устраивала, но добиться от него в таком состоянии каких-то вразумительных объяснений было практически невозможно.       Как и от неё, впрочем.       Но она искренне считала, что у неё как раз-таки есть уважительная причина — у Пети своих забот до луны и обратно, и если она ещё будет стенать ему о том, как плохо проходит подготовка её нового шоу… это точно не добавит ему положительных эмоций. И всё было вполне себе терпимо и неплохо, пока он, словно отойдя от собственных тяжелых мыслей, не попытался буквально со всей свойственной ему в некоторых вопросах въедливостью насесть на неё. А она не оказалась к этому готова. И поэтому, когда на его нехитрый вопрос в стиле «чем могу помочь тебе?» Алина криво пошутила, ведомая своими переживаниями что-то вроде «оплати мне этот грант по-братски, всего-то полсотни лямов не хватает», уже через секунду ей захотелось треснуть себе по голове и прикусить язык примерно навсегда, потому что он хоть и ухмыльнулся, но в глазах промелькнуло такое…       Ну, такое.       Ох уж эти парни со своим хрупким эго, на самом деле. Особенно во всём том, что касалось финансов.       А со спонсорами действительно было всё плохо, и они с командой уже сильно в сроки не укладывались, и это выносило ей мозг и выкручивало нервы на полную.       Но объяснять всерьёз всю эту некрасивую изнанку индустрии Пете, забивать ему голову перед стартами, тем более, что чемпионат России приближался беспощадно… ей казалось совсем нелогичным.       И поэтому она молчала. И он молчал тоже.       В утро коротких программ она уезжает первая — готовиться к длинному съёмочному дню. Они пьют с Аней кофе, настраиваясь на работу, та с усмешками расспрашивает о её тайной питерской жизни и тайном питерском романе, и Алина даже чуть расслабляется, потому что такие разговоры с подругой кажутся ей чем-то забавным, из какой-то более адекватной и нормальной жизни.       — Я заходила кстати, на треню… а с Гуменником твоим точно всё нормально? — вдруг говорит Аня другим тоном, что настораживает. — Мне показалось, что он хуже, чем в Красноярске. И заявки… я дико извиняюсь, конечно, а зачем ему сейчас риттбергер в короткой? Так любит острые ощущения?       Алина понимает, что имеет в виду Щербакова, и тревоги внутри становится больше, потому что накануне она задавала ему такой же вопрос, на что он довольно грубо отмахнулся и вообще не пожелал дальше хоть что-то обсуждать на этот счёт. А уж если хладнокровная и рациональная Аня, чей интеллект помог ей завоевать золото Олимпиады, так думает, то ситуация действительно сос хелп. Но Пете хоть кол на голове теши, особенно сейчас — упёрся рогом, овен несчастный, а бесить его ещё сильнее ей не хотелось. В конце концов, тренер она, что ли?       — Не поверишь, но я вечером спросила то же самое. За что была обтекаемо послана далеко и надолго, — закатывает глаза Алина. — Говорит, на тренировках выкатывает. А так… есть у него трудности, пытается исправить. Там даже Арутюнян на созвоне.       — О, ну это хорошо, — одобряюще кивает Аня. — Рафаэль Владимирович такой человек… если берётся помогать, то обычно доводит до конца. Петя молодец. Приглянуться такому тренеру… дорогого стоит.       Алина лишь кивает согласно, понимая, что Аня знает про Арутюняна намного больше. И такая её фраза даже утешает немного.             Когда подходит очередь мужчин, волнение захлёстывает её сильнее даже, чем в Красноярске — хотя его шестиминутка сейчас прошла довольно приемлемо. Закрывать короткие всегда тяжеловато, и Гуменник выходит последним — ошибаться ему особо нельзя, потому что любимая мужская одиночка хоть и навалидолила, а всё же не слишком, и в турнирной таблице они плотно шли друг за другом. Алина напряжённо следит, как Петя выезжает и сгребает лезвиями лёд, а потом готовится к прокату. Закрывает отточенным жестом нижнюю часть лица, меняет взгляд, садится в начальную позу — и вот уже гордый мятежный принц, волей случая выживший и обернувший тяжелые обстоятельства в личную пользу, готов рассказать свою историю. Но новые трудности случаются у него практически сразу и, впрочем, почти литературные — она морщится, когда замечает, что квадфлип в каскаде с тулупом опять не докручен, а его падение с риттбергера заставляет внутри что-то болезенно сжаться и чуть ли не воскликнуть. Ну, как в воду глядели, чёрт. Она даже мельком окидывает взглядом комментаторскую позицию — Щербакова довольно красноречиво вздрагивает, перекидываясь фразами с Колядой, активно жестикулируя. Но у Алины нет такого права — зато тревогой отдают в живот вскрики фанатов, прокатившиеся практически рокотом по трибунам, потому что Петины падения с прыжков всегда выглядят особенно грандиозно. В чём же причина? Он рассказывал, что они правили заходы, и ситуация улучшилась по сравнению с прошлым этапом. Но… не в прокате, не на соревновании, видимо. Тяжело, тяжело, блин. Прекрасная постановка, красивое хорео, но скорости по-прежнему не хватает — он тянется слишком, вязнет, словно… в барханах, словно… в дюне. Как будто равнодушная пустыня со своими безжалостными правилами ворвалась вместе с песчаным Муад’Дибом и привнесла на привычный гладкий лёд настоящие колючие песчинки, мешающие ему катить безукоризненно.       В этот раз песок победил ледяную гладь катка, и Петины баллы, каких он давно не получал, и седьмое место после короткой заставляют её жмуриться и с содроганием переживать о том, что же у него внутри творится, потому что улыбка в кис-энд-крае у него какая-то странная, как сказала бы Аня: «такой только вены вскрывать».       Но, вопреки её ожиданиям, он и к журналистам выходит, и с ней соглашается поговорить для контента.       Да и вообще, в целом, под вечер уже, Гуменник не выглядит слишком раздосадованным — мельком жалуется только, что на учёбе завал, и, по-хорошему, надо метнуться ему сейчас к одногруппникам для какой-то совместной фигни, за которую он и так плохо шарит. Но не хочет уезжать от неё. Она видит его метания, еле как пытается уговорить прислушаться к голосу разума — он только сильнее ластится, но, всё-таки, соглашается.       — Останься здесь, подожди меня, ладно? Я не слишком долго… — хрипло просит между поцелуями, боится словно всерьёз, что это её как-то обидит.       Но Алину это не обижает, это было бы глупо.       Учёба — это важно, он и так в последнее время вывозит на тоненького. Немного напрягает, что вечером, правда, но с другой стороны, у него такая сложная специальность, что вообще, наверное, ничего удивительного. Ей сложно это понять, но она и не пытается, доверяя. Он лежит у неё на коленях, оттягивая момент отъезда, пока она задумчиво перебирает его волосы.       — Да сколько уже можно? — замечает вдруг, что Петя собрал передние пряди наверх пружинкой, которую она искала весь вечер. — Ты постоянно таскаешь мои резинки! Я же уже покупала тебе отдельно даже! Мне теперь что, всё время пушистые и розовые носить?       Не может, впрочем, не смеяться — у него сразу вид наглого кота, которого поймали на шалости, но которому на это кристаллически всё равно.       — Это не я, я вообще тут не при чём, — невинным тоном заявляет он, подставляясь под ладони. Она поправляет его «мальвинку», заколотую её пропажей. Отрастил, блин, косы. — Это всё гномы резинкокрады, забирают все мои резинки по ночам. Знаешь таких?       Встает всё-таки, медленно тянется. Накидывает толстовку с замком на футболку, смотрит на время, чуть хмурится.       — Ну, на гнома ты не тянешь, всё-таки… на эльфа, скорее? Эльф-воришка.       — Эльфы не воришки, — он предупреждающе выставляет вперед палец, а она вдруг вспоминает, как он обижался, когда она несколько раз бессовестно засыпала при его попытках показать ей Властелин колец, и тихонько усмехается себе в ладонь. — Это благородные, высшие существа, между прочим. Ну, короче, как я. А всё, что ты раскидываешь тут у меня, я считаю своими трофеями.       Ухмыляется и приподнимает брови, и уже такая его улыбка греет.       Она идёт провожать его в прихожую, он закидывает рюкзак на куртку, потом сумку с ноутбуком — впивается каким-то многообещающим поцелуем, пока её пальцы скользят по скрипящей ткани пуховика.       — Иди уже, высшее существо, — она поправляет его шарф, не то что бы очень нужно — но этот жест успокаивает. — Побеждай свою высшую математику, или что там у тебя.       — Эх, красивая, если бы её. Это было несколько курсов назад, и, оказывается, это было прекрасно.       — Да не важно.       — Так вот и я о чём.       Алина опять засыпает неожиданно для себя и без всяких Властелинов Колец. Нет, правда, заколдованный Питер какой-то и заколдованная квартира. И поэтому не успевает удивиться даже тому, что он приезжает позднее, чем обещал — по итогу, обоим сил хватает только на торопливый ужин. Петя отрубается быстро, уткнувшись ей в бок, а она не может перестать переживать за его завтрашнюю произволку, и какое-то время ещё просто то тихонько смотрит на него, то, совершенно неожиданным для себя образом, увлекается чтением. У Пети томик Евгения Онегина валяется на видном месте, как у образцового отличника, с закладками в каких-то нужных ему (для образа? для программы?) местах, и строчки поэмы увлекают её. за что ж виновнее Татьяна? за то ль, что в милой простоте она не ведает обмана и верит избранной мечте?

***

      День произвольных в ледовом они тоже начинают порознь, но в небольшом своем перерыве перед началом выступлений мужчин Алина бредёт неподалеку от раздевалок, и взгляд невольно выцепляет знакомую фигуру.       Первый порыв — подбежать к нему, но Гуменник как-то слишком сосредоточенно разговаривает по телефону, и перебивать его, определённо, неуместно. Однако, некоторые фразы заставляют её прислушаться.       — Привет, ага. Чего? Ноут? Капец, нет, я даже не заметил. Получается, ты его у себя оставила? Да у меня же этап, ну да, ты знаешь, я говорил сам… Да, надо скинуть там одну херню вечером. Давай я тогда к тебе домой заеду? … правда это уже поздно будет. Ну слушай, если привезешь, то… но это неудобно. Чёрт, правда? Боже, спасибо, Юль, ты прям выручишь. Да-а! Только лучше не к центральному, туда, где для аккредитованных. Я сам выбегу к тебе.       Обрывки разговора, которые она слышит, кажутся ей странными, и внутри будто что-то неприятно сворачивается. Юля… Юля? Мозг подсовывает нужное воспоминание — Кубок Первого канала весной, много людей в коридорах, Петя фотографируется с девушками… староста, Юленька, подколки, собственная шутка над ним. Блять, да точно, это же его одногруппница. Стоп, типо… она вчера тоже была с ним, получается? Любопытство, подстегиваемое неприятным раздражением и адреналином несёт её практически синхронно с его передвижениями.       Алина видит, как Петя выходит из раздевалки, чуть погодя, просит выскользнувшего оттуда же другого фигуриста позвать Дикиджи.       Тот высовывается к ней в тренировочном и вопросительно смотрит своими большими тёмно-карими.       — Владосик, дашь куртку? Ненадолго, — она показывает ему характерный жест пальцами у губ в ответ на его удивлённый взгляд, и Дикиджи понимающе ухмыляется. — Шубу свою далеко оставила.       — Петруччо там тоже подорвался куда-то на улицу. Смотри, он не любит, когда ты куришь, — лукаво блеснув глазами, шепчет ей Влад так, чтобы остальные не услышали, и, быстро метнувшись, накидывает ей на плечи свой оверсайз пуховик.       Да, действительно, она стала этим увлекаться больше обычного, а ему это не нравилось совсем.       — Зайчик, ну ты не говори ему, хорошо? — в своей привычной манере с придыханием отвечает ему Алина, взмахнув ресницами.       Влад только тихо хихикает ей в спину, пока она запахивается поудобнее в его большую куртку.       Впрочем, она даже не заставляет Петиного друга врать ему — курить она не собирается, а вот его верхняя одежда, весьма типичная для молодых людей сейчас, вполне себе может помочь ей затеряться у входа.       Людей совсем немного, особенно, по сравнению со входами для болельщиков, и Алина подходит ближе к ограждениям, там, где видна парковка. Видит, как Петя отвечает на звонок, заправляя волосы за уши, как вскоре подъезжает машина и он подрывается, когда видит, как из неё выходит девушка. В руках у неё зажата сумка с ноутом, с которой он уходил вчера из дома вечером, её светлые волосы рассыпаны по приталенному пальто.       Алина, словно в какой-то по-дурацки замедленной съёмке следит, как девушка смеётся, как отдает ему сумку, как Гуменник приобнимает её, наклонившись, и она смыкает обе руки у него на спине так, что рукава пальто задираются, открывая тонкие запястья. Алина даже не знает, что бьёт по нервам сильнее — это их объятие, или то, что в следующую минуту девушка вдруг тянется и впечатывается поцелуем ему в скулу и что-то потом говорит активно, а она сама даже не может увидеть его лица, потому что Петя спиной к ней стоит.       Осознание накрывает мгновенно и болезненно — у него ведь тут своя, насыщенная жизнь, и их редкие около соревновательные встречи лишь совсем маленькая часть его привычного быта. Алина ведь от него далеко постоянно, и даже когда здесь, на соревнованиях — не может себе позволить лишнего. А ведь есть и те, кто постоянно почти что рядом. Например, вот эта староста его, нарисовалась и не стереть, блин. Этот её взгляд в его сторону… Петя, конечно, мог думать всё, что его отстраненной от всех мирских проблем голове удобно, но влюблённая девушка четко видит другую влюблённую девушку, и едва ли её это устраивает.       Это если рассуждать адекватно.       И это простое открытие не может не обескуражить в моменте — Алина только и успевает, что свалить с радиуса потенциальной видимости, но Гуменник так торопится, что не вглядывается вокруг совершенно.       А если не адекватно, как хочется её импульсивной натуре куда больше…       Алина покусывает зажатый в руках блеск для губ в тюбике, который она вытащила в волнении из чехла для телефона, рассеянно думая о том, что зря она всё-таки не взяла пачку. С чистой совестью сейчас бы выкурила сигарету, чтобы хоть чуть-чуть унять разогнавшееся волнение.       Потому что Юленька эта долбанная всё не торопится уезжать и смотрит Пете вслед так, словно он не просто товарищ и одногруппник, а самое прекрасное существо во Вселенной.       Так, что хочется подойти к ней немедленно и встряхнуть, стереть с её лица вот это всё ненужное, потому что, ну какого вообще хера?       Он мой ведь.       Между тем, пока Алина бредёт обратно, тревога внутри обрамляется всё больше во что-то единое — Петя сорвался вечером как-то неожиданно, вернулся потом сильно поздно. А она даже не спросила о том, куда конкретно он поехал. Нет, наличие нескольких связей как будто бы вообще не про него, она отметает это сразу, но ведь… во всех неформальных обстановках такие связи и рождаются, это же очевидно, как день. От накрывшего холодного липкого раздражения хочется сжать зубы, и, возвращаясь по коридору, погружённая в свои мысли, она даже не замечает, как попадает в чьи-то руки почти что.       — Ого, ты откуда, солнышко? — дорогой сердцу низкий голос вырывает вдруг совершенно неприятно из мыслей о его же обладателе, и Алина вздрагивает так резко, что и Петя удивляется. — Ты чего, что случилось? Почему ты… в куртке Влада?       — Господи! Напугал. Ничего, блин, не случилось, — отмирая, она быстро пробегается по нему взглядом — полусобранный, штаны от костюма задраны до голеней, но футболку ещё не сменил на рубашку, наушники на шее. Она стряхивает куртку с плеч быстрым жестом, всучивает ему в руки. — По кочану. Отдай Владику, скажи «спасибо» от меня.       Собственный голос чуть дрожит, но она изо всех сил старается никак виду не подавать.       — Курить бегала? — Петя чуть хмурится, легонько ухмыляясь, а она прикусывает губу, пытаясь не вскинуться на него.       Ну серьёзно, отчитывать может её ещё будет?       — Петечка, меньше знаешь, легче катишь. Давай, настраивайся. Удачи.       Сжимает быстрым жестом его ладонь, позволяет ему коротко обнять себя и провести смазанно губами по волосам, но в ответ не обнимает — слишком вдруг много дрожи внутри оказывается и странного волнения пополам с детской почти что обидой. Ей буквально начинает казаться, что ещё чуть-чуть, и она разревётся просто.       Чёрт побери, вот же бред.       Давай, расплачься из-за поцелуя в щёку. А что дальше? Может, заплачешь ещё из-за того, что фанатки караулят его, чтобы взять автограф?       Но её скорее собственная глупость и наивность расстраивает, и правда ведь думала, что неплохо всё у них получается. Не без проблем, но будто всё равно сносно для их ситуации. Но нет, отношения на расстоянии, даже такие — дичь, и всё больше она в этом убеждается.       А в произвольной, вопреки Петиным ожиданиям, откопаться ему не удается. Плохие выезды, недокруты… а падение с сальхова плашмя под бортик долго ещё стоит у Алины перед глазами, словно психологический хоррор.       Как и Тамара Москвина, которая даже теряет на мгновение упавшего Петю под этим самым бортиком.       Ледяная крошка из-под лезвий, растрепавшиеся волосы, он сам, особенно отчаянный в своих попытках спасти презентацию, сбившаяся вторая часть проката — Онегин предстает перед зрителями явно тот, что потрепался хорошенько так жизненными обстоятельствами, из конца романа. Впрочем, Петю за это сложно осуждать. Она хорошо помнит этот пиздец, который творится внутри, когда пытаешься спасти прокат после падений — вновь вернуться в нужный ритм, попадать в акценты, — что-то на очень тяжелом. Она всегда искренне сочувствует фигуристам в такие моменты, а ему… особенно, конечно же. Хочется убежать за ним следом, если честно — но смотреть оставшиеся выступления ребят, записывать комментарии предстоит ещё именно ей, и поэтому она следит лишь не без досады, как всё дальше и дальше Петя отлетает в турнирной таблице.       Уже после он не отвечает на её сообщения, и она опасается даже, не знает толком, как себя вести. Утешает Влад немного — он выиграл этот турнир, и поэтому остается здесь до последнего, и они тихонько переговариваются при возможности. Говорит: съездит домой, перебесится, ещё вернётся за тобой, мол, твоя лягушонка в коробчонке… она лишь приподнимает уголок губ на подколки Дикиджи.       Тот обещает если что съездить и навтыкать ему, на что Алина уже искренне улыбается. Хороший Влад, надёжный. С таким… хоть куда.       Повезло Пете с другом.       Позже, когда её вдруг подзывает Вероника Дайнеко и просит отойти на пару слов, по затылку будто пробегает что-то интуитивно-предупреждающее, но Алина так удивляется в моменте, что совершенно не успевает как следует прокатить эту мысль.       Если есть что-то, что добивает ещё сильнее после Петиных сорванных прыжков и провальных прокатов, то это — реакция его тренера, и Алина оказывается совершенно пришибленной таким раздосадованным видом женщины уже вблизи, поэтому лишь молча бредёт чуть позади, интуитивно пытаясь одернуть зачем-то свою короткую юбку и стараясь поменьше стучать каблуками.       Когда они останавливаются у небольшого столика, Вероника Анатольевна окидывает её коротким цепким взглядом, быстро растирает лицо, и, очевидно, пытается быть приветливее. Но чуткая Алина безошибочно улавливает истинное настроение — настороженность, досада… неприязнь?       Вполне может быть.       — Ты, пожалуйста, послушай… Ох, — она выдыхает, отводит взгляд, словно собираясь с мыслями. — Я могу с тобой поговорить откровенно? Про Петра, разумеется. Это, скорее, мне самой даже надо…       Алина еле как не отводит взгляд от лица женщины, чувствуя, как краска предательски заливает щёки. Все внутри замирает, в голове быстро крутится лишь: «знает, она знает… сам сказал? Зачем? Или сама узнала? А как? А где? Почему Петя ей ничего не сказал, не предупредил?»       Вот же чёрт.       — Да, конечно… конечно, можете.       — Алина, я не вправе лезть, вы взрослые, но, раз уж вы близки. Тебя же… волнует его карьера?       — Д-да, волнует.       — Ну ты же понимаешь, то, что сегодня случилось… это провал для него, — безапелляционно подводит черту Дайнеко, и добавляет вдруг то, от чего Алина ощутимо удивляется: — Ты уже знаешь, что у него в лезвии была трещина? И он два дня так катался. Тренировки, прокаты…       — Что? — собственный голос вдруг звучит резко, и Вероника Анатольевна смотрит на неё внимательнее. — Ой, то есть… нет, я не знала. В смысле, два дня? А как вообще…       Алина сама впивается взглядом в Петиного тренера, словно та должна лично ей выдать какое-то объяснение. Сломанное лезвие — не шутки нифига, можно упасть так, что костей вообще потом не соберешь.       — Да, два дня, — голос женщины становится тише, словно она и себя винит за это. — Он поэтому с ритта и слетел, а сегодня с реберных, я не знаю, как он вообще не убился.       — Господи…       Неожиданно, но взаимопонимание они находят вот в этой вот неподдельной эмоциональной реакции. Алина, конечно, не кричит и не машет руками, но совершенно не может сдержать ни страха, ни досады, ни искренней боли за него, и это… считывается, вероятно.       Взгляд Вероники Анатольевны постепенно словно оттаивает, пока она объясняет ей и сложившуюся ситуацию на тренировках, и высказывает свои опасения, и вообще…       — Ну а что с ним сделать? У него же всегда всё нормально, он вон, с ребром сломанным катался, не чухнул даже, само срослось блин, как на собаке. Ну, подумаешь болит, и что? Да у вас у всех всё болит всегда…Случайно увидели, когда он спину смотрел. А тут какое-то лезвие, поду-умаешь.       На новости о сломанном ребре Алина не выдерживает таки — на мгновение скрывает лицо ладонями, пытаясь не сматериться вслух.       — Так что помоги мне, пожалуйста, — так искренне просит Дайнеко, что Алине прямо сейчас уже хочется бежать и делать что-нибудь… только, что вот… вопрос тот ещё. — Повлияй на него со своей стороны, проследи где-то, если можешь… очень тебя прошу. Он тебя послушает, ты ему… важна очень.              Алина поднимает на неё глаза с какой-то неприкрытой надеждой, и уже не натыкается на лёд в светло-голубых напротив.       Там — уже что-то другое. Тёплое.       — Да, я постараюсь, правда.       — Вот и славно. И ещё… между нами давай, девочками, хорошо? Мужики эти… ну их нафиг, им нужны эти объяснения и переживания, что ли… как козе баян.       Алина чуть улыбается, почему-то живо представив себе абсурдную картину с Гуменником в главной роли.       — Я и не собиралась ябедничать, Вероника Анатольевна. Честно-честно.       Обе, переглянувшись, уже усмехаются.

***

      Вопреки сомнениям, он приезжает за ней сам, сообщив об этом короткой смской. Её же сообщения даже читать не трудится — она закатывает глаза, когда обнаруживает это. Быстро идёт по парковке, по привычке пытаясь осмотреться вокруг. При встрече Петя силится состроить лицо потеплее, но получается плохо, к тому же, она уже слишком хорошо его знает и чувствует. В каких-то бессмысленных разговорах проходит дорога до его дома, но у обоих запала не хватает, и он просто врубает громче свой дурацкий метал, который сейчас удивительным образом резонирует со всем тем, что происходит внутри.       Поэтому она не возмущается даже.       Уже в квартире упрямость ведет её, она заводит таки разговор о его сегодняшнем прокате, на что он ожидаемо реагирует… ну, если мягко сказать, раздражённо.       — Послушай, если ты именно сейчас мне хочешь вынести мозг, то это так себе идея, — холодно заявляет Гуменник, даже не оборачиваясь на нее.       Раздражение прошивает сразу же. Алина уже начинает жалеть, что вообще поехала к нему.       — Вынести мозг? А типо… разговаривать уже с тобой нельзя?       — Алин. О чём разговаривать? О сорванных прыжках? О седьмом месте и о том, что я могу пролететь с финалом?       — А нам, типо, не о чем? Или ты думаешь, что я не разбираюсь, и не могу поддержать тебя?       — Очень конструктивно, — он закатывает глаза. — Нет, очевидно же, что я так не думаю.       — Просто у тебя… что-то с концентрацией. Ты прости, но проверять лезвия, шнурки… это новисов учат ещё как «отче наш». Хочу просто понять, в чём дело. Может, я помешала? Отвлекаю тебя?       — Господи, ты серьёзно? Вы что, с ума посходили? — оборачивается наконец он, в глазах усталость и ещё что-то едкое плещется. — Как связано то, что я просто долго набирал форму из-за травмы и не заметил трещину позавчера в лезвии и то, что мы с тобой спим? Это уже не смешно даже.       Алина кусает чуть губу, теперь четко осознавая, потому что картина более полная складывается — получается, был у них с тренером разговор про них. Она всё понимает, но всё равно это ощущается неприятным в моменте. Будто насильно вывернули и заглянули во что-то очень личное.       — Ну, раз тебе говорят, может, стоит задуматься. В конце концов, у тебя может быть опыта недостаточно, и это нормально, ты молод…       — Опыта? Молод? — он вдруг вперивается в неё каким-то пронизывающим взглядом и она невольно настораживается, чуть отходя назад. — Это ведь не твои мысли. Откуда это всё?       — Почему? — собственный голос вдруг подводит, вздрагивая на секунду, но он улавливает это, точно пёс, и уже подходит ближе, высверливает её взглядом. — Я… думала об этом, я в целом периодически думаю об…       Гуменник чуть наклоняет голову, упирая руки в спину. Нависает над с ней с высоты своего роста, и она совершенно по-детски начинает злиться, что ощутимо ниже его, поэтому вздёргивает подбородок.       — К тебе Дайнеко подходила? — он не даёт ей ни договорить, ни собраться с мыслями толком, чтобы придумать отмазку. — Когда?       — Что? Причём здесь вообще…?       — Не начинай даже, — предупреждающе щурит глаза он, а в голосе появляются какие-то новые, почти что стальные нотки. — Когда? Здесь, в Питере? Или ещё там, в Красноярске?       — А что… в Красноярске? — зачем-то уточняет она.       — Значит, здесь, — безошибочно определяет он. — И что?       Алина демонстративно закатывает глаза и продолжает пытаться съехать с темы, картинно вздыхая.       — Петя, да никто не подходил… сам что-то придумал щас и сам поверил же.       Он упирает руку в стену возле неё, и это уже начинает напрягать. Серьёзно, блин?       — Боже, не начинай даже врать, я не шучу, — он не выдерживает, начинает говорить громче. — Я же вижу. Что она сказала?       — Да какого ты вообще орёшь на меня? — вскидывается всё-таки Алина.       Ну, допустим, не орёт, конечно, но… повышает голос.       — Алин, ну что за…? — он, впрочем, упорно не ведётся на манипуляции, так ещё и говорить начинает опять спокойнее. — Ты же знаешь, что я не ору. Отвечай нормально.       От досады из-за того, что он так легко её раскрутил, ей становится обидно, и она уже не может контролировать истеричные нотки в голосе.       — Да ничего такого, блин! Волнуется она за тебя, идиота!       — Я маленький, что ли? — приподнимает брови Петя, и отводит взгляд, будто уже куда-то собирается идти. — Это не смешно уже, я с ней поговорю.       — Не смей даже, я ей пообещала! — не выдерживает она, хватает его за предплечье. — Она просто переживает, вот и всё. Попросила меня помочь, поддержать…       Гуменник ведёт челюстью, тоже, видимо, закипая.       — Тоже мне, блять, команда чирлидерш.       — А какого хера ты вообще злишься? — цепляется Алина и выпаливает то, что её ещё при разговоре с Дейнеко выбесило. — Почему ты мне вообще про это не рассказал? Это и меня касается! Стояла, смотрела на твоего тренера, как дура!       А Дайнеко на неё — как на дуру.       — Я не думал, что вы будете мило перемывать мои косточки, — шипит он, отходит от неё, идёт куда-то в сторону спальни.       — Да господи… все тебе добра желают! — говорит она ему уже почти что в спину.       — Вот и оставьте в покое, раз желаете.       Что, блять?       — Да ради Бога.       Она вздыхает и разворачивается, начинает искать телефон, сумку, одежду, которую уже успела сменить...       — Ну что ты творишь? — он быстро оказывается рядом, сгребает руками, чуть ли не поднимая её. — Стой. Всё, хватит, сейчас просто отдышимся, успокоимся и нормально поговорим, если ты...       — Отпусти меня, блин!       — Да щас прям.       — Слушай, так может она права? — она выворачивается все-таки из его рук, но идёт уже в другую сторону — к нему, наоборот. — Может, ты и вправду распыляешься на кого-то ещё, что забываешь даже банальные вещи, типо проверки инвентаря? — делает издевательски вид, будто задумывается. — Ну, типо… на свою одногруппницу, например.       — Что? — Петя морщит лоб, смотрит так, словно сомневается в её душевном здравии. — Какую одногруппницу, ты вообще о чём?       Алина складывает руки на груди, воспоминания об увиденном утром давят на неё с новой силой.       — Уезжаешь куда-то вечером… я видела, как твоя… кто она? Староста? Привезла тебе ноутбук во дворец! С чего бы это, где ты его оставил? Дома у неё? Ты с ней был?       — Господи, Алин… — в его глазах наконец-то понимание мелькает, и он выглядит… успокоившимся? — Ты вообще в кучу сейчас всё свалила.       Ей же вообще не до успокоения.       — Ну блин, я не знала, что у тебя тут такая насыщенная личная жизнь.       — Да какая личная жизнь? — его голос опять летит вверх, он пытается привлечь её к себе, но она не даётся. — Мы в общаге вчера собрались, там было дохрена людей, я уехал раньше, забыл ноут на зарядке. К тебе, между прочим, торопился. Она забрала его к себе, и просто предложила завести, так как ей так удобно было. И хорошо, иначе самому пришлось бы ехать забирать.       — Какая милая, какая заботливая! — вскидывает руками Алина и выпаливает резко то, что взволновало её больше всего. — Целоваться с тобой ей тоже было удобно? А тебе с ней?       — Чего? — хмурит брови Петя и чуть кривит рот, продолжает тем бесячим тоном свысока. — Послушай, если ты видела, как она передавала мне ноут, то ты точно так же и видела, что я с ней не целовался абсолютно. Ну, если ты, конечно, не страдаешь галлюцинациями.       — Ну она тебя целовала, какая разница? Ты вообще не против был!       — Да с чего ты это взяла? Целовала… да ага, прямо взасос, — он ведёт напряженной челюстью, уже срываясь на эмоции, повышая голос ощутимее. — Мне что, её надо было послать? Юль, спасибо что помогла, а теперь сходи нахуй, так что ли?       — Да не ори ты на меня, блять! — сейчас её упрёк видится уже намного более справедливым. — Иди на свою… помощницу ори. Можешь сам засосать её, она только рада будет. Мог бы и рассказать вообще всё сразу! Вопросов бы никаких не было!       Видимо, эти слова его задевают, и он тон не торопится снижать, а ещё и сам в довесок начинает нападать.       — Это ты мне говоришь? А кто Галлямову жопу прикрывал на национальных, и даже ни слова мне не написал? Напомнить, что тогда было?       — Ой, не надо, помню прекрасно — ты решил, что я с ним трахалась, — фыркает Алина, и вдруг что-то внутри… сжимается будто, какая-то совершенно дурацкая мысль прокалывает тонкой иглой взвинченный мозг. — Так может, это типо приём такой? Может, ты сам так делаешь, а пытаешься меня обвинить? Ты спал с ней?       — Боже, да что ты несёшь вообще? Психологов в рилсах пересмотрела? — она неверяще смотрит на него, потом быстро разворачивается и сама идет, не зная куда, толком. Гуменник же не отстаёт, и опять — то ли объятья, то ли манипуляция, она уже сама запуталась, чувствуя, впрочем, что подступает уже самая настоящая истерика. Он считывает её, пытается теперь уже успокоить. — Алин, ну подожди, ну боже… Алина. Я разве предавал твое доверие? Нет, нет! Всё вообще не так совсем.       — Да пошёл ты, научись разговаривать нормально! — она уворачивается из его рук, уходит подальше, дышит глубоко, уговаривая себя не срываться.       Не злиться, не падать в этот омут, не…       — Алина, ну послушай! Алина, блять…

***

      Дурацкая, совершенно высосанная из пальца, по его мнению, ссора, не гаснет, а только сильнее закручивается.       Петя чувствует, что начинает злиться уже по-настоящему, но понимает, что если начнет ей серьёзно отвечать, то сорвётся уже на натуральную грубость. Просто всё случилось разом и будто не вовремя, а он так долго подавлял в себе все эмоции, что больше, кажется, места внутри не осталось совсем. И всё смешалось вместе в один горючий, алкогольный коктейль будто — проигрыш из-за собственного тупого проёба, лекции от тренеров, Алина и её внезапная ревность.       Нет, случись это в другой день, он бы даже обрадовался — девушка, которую он любит, его ревнует и не может даже удержать в себе этих эмоций. Ну, то есть, он ясно видит, как её плавит, но в моменте раздражает, что она так думает про него, и вообще… поцелуй, блин, в щёку? А если он ей припомнит обжимания со всей сборной и всё такое?       Поэтому чуть погодя Петя просто пытается напустить на себя невозмутимый вид и не обращать на неё лишнего внимания. Переодевается, садится на край кровати, чуть откинувшись на локтях, пытается воззвать её к голосу разума, в конце концов.       — Ты чего кричишь? — вкрадчиво спрашивает он. — Чего добиваешься? Никакой трагедии не случилось. Да, грёбанное лезвие треснуло, но сколько их трескается на тренировках? Я живой, все нормально. И причем здесь слова Дайнеко? Она что, сказала тебе: «не трахай моего спортсмена»?       Насмешливо выгибает бровь — потому что отчего-то раздражать её дальше ему отчаянно не перестаёт хотеться. Тот самый конченный азарт, потому что, видимо, внутри накопилось столько, что уже не удержаться.       — Да что ты несёшь вообще? — Загитова подходит ближе, явно взбешённая и его интонациями, и его такой нарочито небрежной позой. — Конечно, она ничего такого не говорила!       — Нет? — деланно-недоумевающим тоном спрашивает он, закидывая уже ноги и пододвигаясь выше. — Ну так что тогда так переживать. Бери и трахай. Но только не мой мозг, Алиночка.       Растянуться на кровати взвинченному и напряжённому телу оказывается очень даже приятно. Настолько, что он даже и не замечает её рядом — а только медленно тянется, зажмурив глаза.       И поэтому успевает только коротко охуеть, обнаруживая себя с запрокинутой головой и тяжестью её тела на собственных бёдрах. Алина оказалась быстрой, точно кошка — сидит теперь сверху, сжимает его ногами, рукой держит его за шею, зажимая кадык пальцами. Не сильно, но достаточно для того, чтобы он успел потеряться и совершенно не успел сделать достаточный вдох.       Она сверлит его взглядом, при этом реакция его тела на то, что она так наваливается на него, оказывается однозначной — у него уже стоит, а адреналиновый всплеск лишь усиливает ощущения.       — Иногда стоит просто помолчать и начать уже воспринимать меня всерьёз, правда? — тихо шипит она.       Петя окидывает её коротким взглядом, не без тихого восторга, впрочем. Раскрывает губы, жадно глотая кислород.       — Загитова, ты совсем уже? — хрипит он, пытаясь напустить на себя вид повнушительнее даже в таком положении. — Смотри, мне ведь вырваться ничего не стоит. Уверена, что выдержишь то, во что сама ввязываешься?       Сам тем временем скользит ей ладонями по бедру, но она сильно шлёпает его по руке.       Так-так.       — Я не разрешала себя трогать.       — О, выпустила коготки? Хочешь поиграть? — сдавленно спрашивает он, растягивая губы в кривой ухмылке, нетерпеливо подаваясь к ней бёдрами. — Смотри сама только не поранься, кошечка.       — Тебе серьёзно сейчас весело?              В её глазах — огненная смесь из ярости пополам с возбуждением. А он и сам не понимает, почему так несёт его — ну всё ведь, Алина показала свои настоящие чувства, даже те, что сама не хотела, он это точно теперь понимает. Но остановиться её доводить не может совершенно.       — От твоих тупых предположений насчёт того, что я трахаюсь с одногруппницей? Да, мне очень весело, Алиночка.       В её лице будто что-то меняется на мгновение, и ему даже становится досадно от того, что он так сказал ей, но она вдруг улыбается и оглаживает его скулу прохладной ладонью. Это… запрещённый прием, мать её, он сразу замирает — она нежная такая, приятная. Наклоняется к нему, Петю завораживает её такой тягучий, бездонный взгляд тёмных глаз, она касается вдруг мягкими губами его щеки, коротко — губ.       Он судорожно выдыхает, пытается поймать её поцелуй в ответ, но у него не получается. И даже злой накал начинает стремительно отступать.       Зря, конечно.       Потому что через мгновение эту же самую его скулу обжигает пощёчина — а он даже замирает в моменте, жмурится лишь инстинктивно, потрясённый, забывает опять вдохнуть и лишь открывает рот, как оглушённая рыба.       Она… что сделала?       — Не смей так со мной разговаривать!— следом отрезвляет опять вернувшийся к ней взгляд разозлённой ведьмы и истеричный надрыв в голосе. — Я тебе сколько раз уже это говорила? Ты, блять, в упор не слышишь меня. Так понятнее?       Да, перегнул, но хера с два он это сейчас признает. Щёку чуть жжёт, но боли он толком и не чувствует — скорее в груди поднимается какая-то совершенно доселе невиданная волна возбуждения и желания обладать, и эти её слова, и несдержанность — как с ноги по спусковому крючку, буквально.       Сгрести её и подмять под себя ничего ему не стоит, она хоть и сопротивляется, но не вырывается, а сдавленно шипит лишь, когда он крепко сжимает её запястья.       — Прости, вредная кошка, — хрипло шепчет он ей, прижимаясь к ней сзади. — Но ты вздумала распускать руки, а я совсем, нахуй, сейчас не в настроении.       Его широкая футболка, которую она надела, сползает с шеи, и обнаженная матовая кожа сразу притягивает — впивается в неё, прикусывая зубами. Алина вздрагивает, задушенно всхлипнув, прижимается упругой задницей прямо к стояку, и, очевидно, чувствует это, посылает ему через плечо какой-то совершенно блядский, просящий почти что взгляд влажных блестящих глаз, и последние крупицы его самообладания растворяются в нём.       — Ты действительно… идиотка, если всерьёз думаешь, что у меня есть что-то с кем-то ещё. Видишь, блять, что ты со мной творишь? Иногда мне кажется, что я вообще никого никогда больше трахать не смогу, так крепко ты меня держишь, чёрт!       Собственный голос звучит низко, срывается в какое-то хриплое рычание уже почти что. Её зрачки даже будто расширяются от охуения — что же, это, видимо, единственное признание, на которое он способен.       Но она сразу же перестаёт вырваться, лишь прижимается ещё ближе к нему в какой-то… покорности?       Вот же сука.       И он срывается. Пара резких движений руками: вниз, до хрупких колен — её лосины прямо вместе с бельём, дрожащими пальцами — до тонкого взвизга резко расстёгиваемой собственной ширинки. В нем нет ни нежности сейчас, ни заботы — лишь отчаяние желание забыть этот день и выбить всю дурь, (из Алины? или из себя всё-таки?), отлететь до онемения, белых кругов перед глазами и раскалённого воздуха в лёгких, состоящего лишь из её запаха.       Так, чтобы перед глазами остался только красивый изгиб хрупкой спины, а в ушах — тонкие всхлипывающие стоны.       И плевать, что от такой резкости бок, на который он приложился о лёд, начинает паскудно ныть, и плевать, что в груди дыра разворачивается какая-то непонятная совершенно. Он заполняет себя ею, глотает почти что жадными, большими глотками, словно пьёт воду пострадавший от обезвоживания.       Ему уже абсолютно на всё плевать, он будто так и не знает ничего по-прежнему ни о жизни, ни о любви, ни о том, как исправить всё. Ни о теле собственном, так подводящем его на льду, но не подводящем совсем вот здесь вот, с ней. Ничего, блять, не знает.       Но в этот вечер он трахает Загитову так, что у них у обоих уже чуть ли не трещат кости.

***

      Тишина, стелющаяся по его спальне, удивительно густая и завораживающая. Отчаянно контрастирует с тем, что ещё недавно совсем здесь происходило.       Когда уходит болезненный и бьющий во вискам адреналин, остаётся только нежность на кончиках пальцев. Такая, что даже дыхание стынет в груди. Её ладонь невесомо касается его скулы, оглаживает лицо, распахнутые искусанные губы — он машинально ловит пальцы поцелуем. Её тихий смешок — как что-то очень светлое и тёплое среди полумрака комнаты.       И почему-то это выносит не меньше, чем то, когда она сжимала его шею и пылала яростью.       — Н-нет, только не так… — шепчет он хрипло, почти устало. — Не касайся так, будто бы ты… это всё слишком.       Замолкает, выдыхает рвано. Сам, вопреки словам, продолжает искать эту ласковую руку.       Эти прикосновения, которые будто трещины в душе заглаживают.       Они бы и равнодушный металл заставили сплавиться обратно, он в этом почти не сомневается.       Закрывает глаза, прячется от выворачивающего душу взгляда напротив.       Слишком много всего произошло. Слишком устал. Слишком искренне. Слишком по-настоящему. Слишком… рано?       Слово «люблю» царапает рот изнутри, сушит горло практически до саднящей боли. Так, что он судорожно сглатывает вязкую слюну, словно загоняя его обратно, поближе к глупому сердцу. Вздрагивает, когда она ложится на грудь, чувствуя словно, где больше всего болит. Сам прижимает её ближе, пропускает пальцы через волосы, которые даже чуть спутанными после всех их телодвижений кажутся шёлковыми наощупь.       — Все пройдёт, — её горячий шепот в ключицу сменяется прикосновением мягких губ. — Хочешь, я буду гладить тебя по спине, пока ты не уснёшь?       Чуть дёргает уголком губ, не зная даже, видит она это или нет. Первый порыв — взбрыкнуть и протянуть что-нибудь язвительное, что он, мальчик, что ли?       Но вслух говорит тихое:       — Хочу.

***

      Спать, впрочем, не получается. Алина уже сама не понимает, как они от обсуждений отвлечённых тем, типо концепции музыки для шоу и вообще в целом музыки, оказываются уже возле его фортепиано. Она просит его сыграть что-нибудь, душный Гуменник пеняет на то, что они и так уже устроили соседям звуковой перфоманс и ухмыляется, предполагая то, что они всё-таки вызовут им психушку, если они ещё музицированием сейчас займутся.       — Ну не заставляй меня вставать на колени перед тобой и умолять, — дразнит его Алина, а он, собственно, выглядит скорее смущённым, чем гордым. Ищет что-то в тетрадях, перебирает распечатки, лежащие на пианино. Она тянет время, позволяя ему собраться. — Хотя я могу, ты же знаешь. И вообще, ты же говорил, что тут хорошие стены — сам устраиваешь им живые концерты.       Петя тихонько фыркает и посылает ей ехидный взгляд, но находит, видимо, что-то нужное наконец, и она заинтересованно следит, как меняется выражение его лица, пока он скользит прищуренными глазами по нотным строчкам. Вздыхает тяжело и садится, наконец, за фортепиано.       Алина устраивается рядом в лучших традициях каких-то подсмотренных сцен из любовных фильмов, и ей уже всё очень нравится — хотя он только пробует пальцами клавиши, как будто бы лезвиями лёд перед раскаткой.       — Грустенькая она, но в своё время меня так часто заставляли это репетировать, что я до сих пор помню, если честно, — приподнимает уголок губ он, но его тон звучит чуть предупреждающе, и Алина пожимает плечами, как бы соглашаясь. — Это по стихотворению Эдгара По.       Ну, грустно и грустно, что с такого? Чаще всего, когда грустно — особенно красиво.       Ей ощущались его руки всегда слегка грубоватыми, но вот так вот, на клавишах — пальцы выглядят изящными и длинными.       И когда из-под них наконец вырывается цельная музыка, она замирает.       Тревога и нетерпение одновременно копятся где-то внутри, и то, что он начинает вдруг негромко петь, выглядит настолько органичным и уместным, что она даже и не удивляется. Это было когда-то, в далекой стране, Где у берега спят корабли. Там я девочку знал (это было давно), И я звал ее Аннабель-Ли. Я жил ею одной, и она — только мной, И, играя, мы вместе росли.       Петя, конечно, не солист Мьюз, но его чуть изменившийся голос завораживает. Она не может, да и не хочет оценивать вокальные данные, но это действительно производит очень хорошее впечатление, он спокоен, собран, и выглядит так, словно чётко знает то, что он талантлив. Без придыханий и переигрываний, но с нужной минорной тональностью рассказывает ей историю. Были оба мы дети, — в далекой стране, Где у берега спят корабли, — Но любили мы так, как никто никогда, Как большие любить не могли. Только — ангелы рая за эту любовь Рассердились на Аннабель-Ли.       Резкий низкий проигрыш от неожиданности словно ударяет в солнечное сплетение, как и его изменившееся лицо — он хмурит брови, и даже рот чуть кривит, словно и мелодия, и слова доставляют ему физическую боль. Оттого и случилось — в той дальней стране, Где у берега спят корабли, — С моря ветер холодный дохнул из-за туч И убил мою Аннабель-Ли. И родные блестящей толпой собрались И ее от меня унесли. Чтобы в темном гробу схоронить навсегда В глубине той далекой земли. Видно, мало в раю знали счастья, что рай Позавидовал детям земли: Это ведомо всем в том далеком краю, Где у берега спят корабли. Почему черный ветер дохнул из-за туч И убил мою Аннабель-Ли.       Алине чудится, что ледяные пальцы сжимают крепким хватом что-то внутри, почему-то становится неудобно сидеть на твердом стуле, и она начинает ёрзать нетерпеливо. Музыка и его голос так близко, они проникают словно куда-то под кожу мелким стеклянным песком, который нельзя достать или выцарапть, но мучений он приносит достаточно. Петино лицо тем временем чуть разглаживается в тон опять изменяющимся под его пальцами переливам мелодии, но скорбная складка у рта всё ещё царапает оголенные нервы. Но любили мы так, как никто из людей, Как большие любить не могли — Хоть мудрей нас, но так не могли; И не властны ни ангелы райских полей И ни демоны в недрах земли Разрубить эту нить меж душою моей И душой моей Аннабель-Ли.       Он поднимает ресницы, и они пересекаются взглядами, и ей вдруг кажется, что вот он — абсолютно вывернутый наизнанку перед ней, такой, какой есть. Его глаза кажутся потемневшими при плохом искусственном освещении — зелень отдаёт равнодушной морской глубиной, водорослями, трясиной, которая безжалостно затянула бы к себе и не отпустила никогда больше…       И она тоже ощущает себя перед сейчас даже больше, чем обнажённой, как будто бы без кожи уже. Потому что слёзы, которые бесстыдно стекают уже почти что горячим потоком по её щекам словно жгут по живому, въедаются солью. Выжигают не сердце его имя. Мне луна с вышины шлет лучистые сны Про меня и про Аннабель-Ли; Каждый звездный алмаз — словно свет ее глаз, Тихий взор моей Аннабель-Ли; Если ж ночь и темна — снова я и она, Я, и друг, и сестра, и невеста-жена, Тихо спим под покровом земли — Где у берега спят корабли.       Петя опускает голову, и последние низкие аккорды почти что добивают её. Она не видит выражения его лица из-за набившихся на него волос. Алина, пытаясь унять рыдания, думает, что это всё, это клиника, приехали. Да, история грустная, да, Петя безусловно талантлив и хорошо выучен, но у него, вообще-то, всегда дела обстояли хорошо с интерпретацией, отчего же её так размазало? Бред и сюр какой-то, так реветь из-за печальной песни, которую тебе спел парень, с которым вы ругались, трахались, а потом ржали над всякой фигнёй ещё буквально пару часов назад. Но в воздухе словно веет что-то такое, тревожное и пугающее. То, что она сама себе не может толком объяснить, но то, что не может перестать чувствовать.       Он мягко притягивает её к себе, она чувствует его поцелуи в волосах и бережные ладони на плечах.       — Треш какой-то, Гуменник, это вас в музыкалке такое заставляли петь? — говорит чуть в нос из-за слёз, пытается выровнять дыхание. — Бедные дети.       Петя смотрит так нежно, что ей даже становится неловко за то, что она так расклеилась.       — Ну а ты думала, почему музыканты такие повернутые… тяжелое детство с тяжелыми смыслами, — тихо говорит он и тут же почти широко ухмыляется. — Но, вообще, нет… это была инициатива одной там преподавательницы, просто так вышло. А я случайно попал под поток небывалого вдохновения, видимо.       — Ты это специально, да? Чтобы я больше тебя не просила ничего сыграть?       — Тц-ц, Загитова, — Петя мягко треплет её по щеке, вытирая слёзы. — Ну, хочешь, сыграю тебе для контраста Кузнечика? Очень жизнеутверждающее произведение.       Алина смеётся тут же — тем самым низким грудным смехом, какой бывает после плача.       — Да Кузнечика и я тебе сыграю.       — Ого! — он садит её на колени перед фортепиано, пока Алина пробует тонким пальцем пару клавиш. — Я бы послушал в твоё исполнении.       До Кузнечика, впрочем, дело так и не доходит — но они вместе так сидят ещё какое-то время, Петя показывает ей аккорды, а она потом повторяет.       Но больше ей нравится, когда он накрывает своими пальцами её — ведёт, поясняя на ухо что-то низким приятным тоном, с таким сосредоточенным вниманием к ней, будто учить её простой игре на пианино это какое-то особенно важное для него дело.       Если и есть какой-то момент, в котором ей хотелось бы остаться, то… сейчас она определенно выбрала бы этот.       Как будто бы мир вокруг вообще перестал существовать.       Впрочем, и они для мира не существовали.