Fragile (Хрупкие) ч.2
18 декабря 2025, 23:20...мне приснятся мои похороны
ты в чёрном-чёрном-чёрном.
— А как у Петра дела? — выпаливает вдруг ни с того ни с сего Глейх во время их с Алиной небольшого разговора при пересечении в ЦФК, которых в последнее время не так уж и много становится. Алина хочет привычно возмутиться сначала, но прикусывает язык. Даниил не подкалывает — серьезно спрашивает, тем более, что на катке в преддверии чемпионата России каких-то мутных разговоров то и дело, что о допуске на Олимпиаду. Очень эфемерном, касающимся априори очень маленького числа спортсменов, но всё-таки допуске. — Ты что-то знаешь? — спрашивает она прямо. В конце концов, Тутберидзе вполне себе могла владеть информацией, значит, и Глейхенгауз тоже мог. — Про мужчин-то? — приподнимает уголок губ он, только весело это не выглядит. — Нет, — отвечает как-то уклончиво все-таки, и Алина понимает, что скорее что-то да он слышал, иначе не стал бы спрашивать. Не в его характере. Цепляется мыслью за это. Может быть, федерация в кандидатуре Гуменника заинтересована? — Но ты же сама понимаешь, что у него есть все шансы? Если ЧР возьмет уже наконец-то. — Ну… да. Но почему ты мне об этом говоришь? — Да просто помню себя… — начинает он вдруг отстраненно, но почти сразу же отмахивается, словно сам от собственных мыслей. — Пфф, ладно, это не так важно, но пойми. Если ты рядом с ним… то ты можешь как навредить, так и помочь. Так вот, помоги — поддерживай, но отойди в сторону, если ты поймешь, что так нужно и так будет лучше. Этот отрывок из разговора с Даниилом Марковичем за пару недель до всплывает раскаленными иглами почти что у Алины в голове практически сразу после того, как Петя валит произволку на главном старте страны. Хоть Алине и не понравилась, что Глейхенгауз тогда залез, она понимает, что он прав был. И она думала, что она поймёт, почувствует эту тонкую грань… но нет. Прав был, черт… да только не там где нужно. И поэтому сегодняшний Петин провал кажется ей еще и ее собственным отчасти. После такой блестящей короткой, разваленная произвольная и итоговое место вне пьедестала даже… у нее трясутся руки буквально, когда она видит все это воочию и, как обычно, ничего не может сделать и даже расстраиваться искренне тоже не может. Петино совершенно растерянное лицо и то, как Влад прикрывал глаза, искренне сочувствующий своему другу, хоть они и были соперниками… и хоть к самому Дикиджи победа все приближалась… она и не помнит, чтобы ей хоть что-то за пару последних сезонов так душу выворачивало. После завершения произвольных у мужчин Алина уже готова наплевать от души так на то, что ведет себя крайне сомнительно, и, потому на негнущихся ногах бежит в подтрибунные, чтобы выцепить его хотя бы на пару секунд. Однако, добежав, резко останавливается. Среди толпы беспорядочно снующих спортсменов, тренеров, персонала и прочих она сразу выцепляет взглядом спину Влада, из-за его плеча — лицо Пети. Он уже снял этот чертов цилиндр, его волосы выбились из прически, а губы совсем побледнели. Петя обнимает Влада. Крепко и надрывно почти что, они держатся друг за друга так, словно ещё чуть-чуть, и оба рухнут, потеряв опору. Еще совсем недавно такие стойкие, казавшиеся внушительными и словно высеченными из камня, сейчас, не в свете софитов, а в простом коридоре — просто два очень молоденьких и худых паренька, сильно измотанных под конец соревновательного сезона. Кажется, они даже смеются, хоть и слышатся в этом какие-то болезненные нотки, как будто бы на грани истерики. На мгновение Алина ловит Петин взгляд — там стылые слезы и горечь, но ещё что-то теплое и искреннее, уязвимое. Прорвавшееся словно случайным лучом света сквозь глухую пустоту. Петя рад за Влада. По-честному и откровенно — он всегда умел радоваться за других, а особенно за близких. Алина лишь неловко мнется на каблуках, пытаясь хоть как-то собрать в кучу все то, что так сильно расплескалось волнением внутри. Восхищение Петей, Владом и их трогательной дружбой перемешивается с нарастающей тревогой, забивает комком горло и давит в груди до болезненной тесноты. Ей так хочется быть сейчас тоже с Петей — обнимать, утешать, а если и ему не надо этого, то хотя бы просто коснуться кончиками пальцев. Дать понять, что она с ним. И она рядом. И Алина стоит на расстоянии нескольких шагов всего-то — казалось бы, преодолей их и подойди. Но между ними будто целая стена из чужого внимания и пристальных взглядов выстраивается, и она понимает прекрасно, что как бы не бил фонтан эмоций внутри, ей первой нужно подумать о последствиях. И уже не о себе даже. К нему и так сейчас слишком много внимания. Но Петя с Владом всё-таки замечают её, размыкают объятья и отходят чуть в сторону с прохода. И если Влад приветлив, то Петя сжимает челюсть до излома и отводит взгляд. Они стоят так ещё пару секунд, и как только она делает шаг вперед к ним — Петя резко разворачивается в сторону раздевалок. Убегает практически, словно она лично ему какую-то боль причиняет. Влад жмурится и мельком провожает его взглядом, а потом поворачивается опять к ней. Смотрит своими большими темно-карими чуть виновато — как будто бы матери неловко за невоспитанную выходку своего ребенка. — Алин, он… — вздыхает устало и растирает лицо. — Отойдет немного, успокоится просто, и все… не бери на себя. Сам растерян, пришиблен даже, вроде как. Словно победа эта не окрылила его, а сверху ударила чем-то тяжелым и монолитным. Владислав Дикиджи — новый чемпион России, оставивший позади себя два выдающихся проката, тащивший на зубах весь сезон в совершенно дикой конкуренции, не проигравший ни одного старта. Стоит сейчас, и не может даже позволить себе хоть немного порадоваться — пока все носятся с Женей, с Петей, с Марком… это все отдает такими болезненными импульсами в сердце, что Алина не выдерживает. Это все ей очень, очень знакомо, и спустя года её уже начинает злить, когда спортсмены чувствуют вину за то, что они одержали победу. Она подходит к Владу и стискивает его плечи. — Я тебя поздравляю! Ты огромный молодец! — улыбается абсолютно искренне, чуть щиплет и растирает предплечья, от чего он отмирает и, кажется, начинает потихоньку понимать происходящее. — Ты чемпион России, это же охереть просто! Владик, чуть-чуть в прошлом году не хватило, а в этом-то?! Показал всем! Его взгляд меняется, он расплывается в скромной улыбке, коротко смеется, но теперь, помимо смущения, у него в глазах появляется что-то твердое. Да, завоевал. Он — борец в первую очередь, а уже потом товарищ и коллега. — Спасибо тебе… — тихо говорит он, и Алина отпускает его. Они отходят с глаз подальше, ближе к раздевалкам уже. — Влад, ты… — Алина лишь разводит руками в сторону, усмехаясь. В конце концов, слова никогда не были её сильной стороной. — Ай, короче, ты сам все знаешь. Это была отличная борьба. — Да уж, — смеется Дикиджи, и смотрит уже тепло и понимающе. — Ты ведь… хотела к нему? Там пока парней много… да и всех остальных. Наверное, лучше попозже. — Да я понимаю все, — отвечает она, чувствуя, как начинает всё-таки дрожать голос. Как бы не оттягивала, эту бурю внутри все равно не унять теперь так просто. Злится сама на себя за это, но чем больше она пытается загнать дурацкие слезы обратно, тем сильнее начинает резать глаза, и тем сильнее что-то сжимает в груди почти до боли, мешая уже дышать. — Ты просто скажи ему… скажи… пожалуйста, просто скажи ему… Влад, очевидно, из тех парней, кто довольно бурно реагирует на женские слезы, потому что тут же пугается и напрягается будто, словно уже прямо сию секунду готов куда-то бежать и что-то делать. — Алин! — он мягко сжимает ее предплечье, голос звенит нарастающей тревогой. — Я скажу. Что ему передать? — Скажи… Глубокий вдох, выдох. Нифига. Истерику, если запущена — уже не остановить. Скажи ему, что я его люблю. Что я очень, блять, его люблю, и пофиг вообще на все места и медали. Лишь бы он не терзал так себя. Лишь бы не страдал и не убивался. Но вслух она этого не может сказать, а только лишь вбирает в себя быстро воздух — ресницы тяжелеют, слезы застилают глаза, все вокруг размывается пятнами, — она не видит, но чувствует, как Влад уводит её куда-то совсем дальше от прохода, опять сжимает её плечи, и ее, наконец, прорывает. Алина начинает рыдать, и он машинально прижимает ее к груди. Вышивка на костюме царапает лицо, резких запах чужого парфюма и пота бьет в нос, но она вообще не замечает ничего вокруг и словно не может успокоиться. Влад никак не выказывает недовольства, не отталкивает, не отмахивается, гладит лишь чуть неуверенно, как ребёнка почти что. Позволяет пику пройти. Он хоть и пытается утешить в той самой неловкой мальчишеской манере, когда успокаиваешь не свою девушку, но не говорит никаких соплей, а лишь бодрит её, как и она его до этого. — Ты меня прости, Алиночка, но ты дура, — почти нежно заявляет вдруг Дикиджи и слегка трясет её за плечи, и она хрипло смеется сквозь слезы, чувствуя, как истерика наконец-то гаснет. — И семейство ваше гусиное — дурацкое. Ну должен же быть кто-то адекватнее. Если у долбанного Петруччо фляга свистит, возьми все в свои красивые ручки, мм? Алина отстраняется и дышит уже глубже, постепенно возвращая к себе самообладание. Не может удержать уже не слезы, а низкий и грудной смех, почему-то живо представляя себе эту картину в голове. — Спасибо, Владик, — искренне говорит она ему, поворачиваясь и приподнимая уголок губ, не зная толком, как выразить свою признательность этому светлому человеку. — Ты иди, пора купаться в заслуженном внимании, я и так тебя отвлекла. Тебя там… тренер уже потерял, наверное. — Олег Станиславыч? Да не, ему еще… Люську, ой… ну Люду Фурсову, то есть, выводить совсем скоро, а у неё что-то с коньком, — чуть смущенно поясняет он. — Короче, он там нужен, мы потом… вместе порадуемся. Алина чуть наклоняет голову, чувствуя, как внутри что-то теплое прорывается сквозь ком боли. Влад, определено, один из самых добрых людей, которые она когда-либо встречала. — Да, конечно… я тогда поеду после девочек сразу в отель. Не буду на награждении, и... — Напиши мне коротко как он, ладно? — резко просит он, и добавляет уже мягче. — А я пойду… Люське удачи пожелаю. — Хорошо, — обещает она. — И это правильно. Удача от чемпиона России, она… точно нужна. Она улыбаются друг другу на прощание.***
Остаток вечера проходит как на иголках, Алина даже не может порадоваться толком за Аделию и Дашу, хотя их прокаты, определенно, что-то внутри цепляют. При первой же попавшейся возможности она стремительно покидает арену. Внутренний голос кричит — не трогай, не лезь, уважай личное пространство и довольно хрупкое, как бы там они все из себя не строили, мужское самолюбие. Тело же рвется к нему, Алине и так почти что физически плохо от сегодняшнего дня. Ей кажется, что её смело натуральным образом от энергетики большого количества людей и ещё потом будто приложили несколько раз об лед, пока она следила за гуменниковским прокатом. Да и за прокатом Кондратюка дальше, чего уж мелочиться. Еще день назад ей грело душу, что они занимали первое-второе место после короткой. Сегодня же оба остались буквально в шаге от пьедестала. Так плохо, что даже по старой памяти ноют колени и тянет ноги, она, пока ехала до отеля, терла бедра, пытаясь унять это неприятное чувство. Внешний вид растерянной и уставшей девушки в зеркале её номера едва ли устраивает её сейчас, хочется поскорее умыться, смыть весь макияж и лак с волос. Но ждать она не может, поэтому только дотрагивается до лица матирующими салфетками, попутно уговаривая себя собраться и не сметь рыдать, главное. Фактически, соревнования ещё не закончились, и поэтому коридоры отеля довольно пустынны — звук собственных каблуков кажется ей каким-то обратным отсчетом. Петя открывает дверь довольно-таки резко, она жмется на пороге, не решаясь зайти сразу. Но он отходит, и здравый смысл побеждает — их все еще могут заметить. У него распущенные, чуть влажные волосы после душа, которые он откидывает ладонью назад, мятые футболка и штаны из чемодана, голые ступни, пальцы на которых привычно все переклеенные пластырями. Типичные ноги того, кто убивает их раз за разом, заковывая в коньки и заставляя себя выделывать невиданные вещи на льду. Он выглядит таким домашним, что её сразу отбрасывает к нему в квартиру и всему тому откровенному, что они там вместе переживали. И поэтому решается все же — подходит и просто обвивает его руками, прижимается к груди, там где сердце бьется гулко и быстро, отдает ей в висок чуть взволнованным ритмом. Его тепло и запах — как что-то родное среди всего этой совершенно напряженной обстановки главного старта страны. Она жмурится, глотает воздух ртом, словно сил хватает пока лишь на это. — Алин, давай только… — его голос звучит сипло, будто бы он долго молчал. — Ладно. Просто, давай не будем. Она кивает, они садятся рядом на его кровати. Алина скидывает каблуки, морщась, на мгновение сжимает уставшие ступни, но быстро возвращает к нему все внимание. Вглядывается аккуратно в лицо — расстроен, конечно. Она вообще даже и близко не помнит, чтобы он был когда-то настолько потерянным, и вместе с тем, напряженным. Берет его за руку, переплетает пальцы. Чувствует, как всегда, обветренную кожу тыльной стороны ладони и непривычный холод на кончиках пальцев. — Скажи только… — тихо говорит она. — Серьезно ничего не болит? Спина, ноги…как? — Все нормально, — обрубает он сразу. — Правда, нормально. Вопреки намерению, все равно не получается игнорировать слона в комнате в виде того, что сегодня случилось и его реакции на это. Разговор все равно заходит о том, что его ждёт дальше, что он планирует, что думает, что с этим отбором сраным, чтоб его… Алина пытается утешить, поддержать пытается. Но Петя настолько упрям в таком состоянии, что зациклен даже — в каждом её слове будто подвох видит. И не выдерживает. А она, резко дернувшись, понимает — копил, хранил слишком долго в себе. И вот оно, повод словно бы. Выплеснуть наконец всё. — Тебе очень легко обо всем этом рассуждать, правда ведь? — резко перебивает он ее, его голос звучит непривычно едко и громко. — Ты не знаешь, каково это — похерить свой единственный шанс! Я проебал весь сезон, понимаешь, весь! Моей единственной надеждой была Россия, — отворачивается, глотая ртом воздух так, словно внутри совсем ничего не осталось. — Но здесь я, блять, даже не третий. Я четвертый. Ты вообще понимаешь, как это теперь выглядит?! Алина сжимает зубы до боли практически. Конечно же понимает. Но в конце концов, что сделано, то сделано, посыпать голову пеплом теперь… к тому же, она вообще о другом сейчас. Не о том, что все потеряно, а о том… что убивать себя не надо за это. Она не подходит ближе, но непроизвольно зеркалит его движения. Так они и переступают вокруг по маленькой комнате, как две хищные кошки в узкой клетке. И не понятно, кто решит укусить первым. — Послушай, я не хочу тебя лечить, я просто беспокоюсь, вот и все, — Алина почти что предупреждающе выставляет руки. — Я понимаю твою боль. Я хочу лишь, чтобы ты не варился сейчас в ней один, и… — Ты? Ты понимаешь? — он резко разворачивается, его почти всегда спокойное и невозмутимое лицо кривится некрасивой гримасой — было бы уместно при передачи какого-нибудь экспрессивного образа в программе, наверное. Но здесь, в жизни, она видит его таким впервые, и впервые он начинает так орать на нее. — С чего тебе рассуждать о каком-то ебучем понимании? Ты успела проехаться по всем турнирам, и все выиграть там! Ты никогда нас не поймешь, ты никогда меня не поймешь! Залезла туда, куда он впускать не хотел? Что же, получай сполна. Это, пожалуй, тот самый болезненный удар, и Алине кажется, что на неё неё выкатили целый ушат холодной воды. За годы она, вероятно, научилась на многое не обращать внимания. Но не на это. — Серьзно? — её голос начинает тонко дрожать, словно стекло на морозе. — Хочешь, я ещё перед тобой покаюсь, что я посмела родиться так, что мой первый взрослый сезон был Олимпийским? Что я посмела выиграть все главные турниры за три года? Мне нихуя это не сложно будет, я этим и занимаюсь, сука, уже сраных семь лет почти! На мгновение будто бы вспышка понимания мелькает в его глазах. — Алин, боже… я… я не это имел в виду. Но он словно пластырь сорвал с раны, которая так и не может зажить — даже если захочешь, не сможешь сейчас прилепить обратно. И она не может остановиться. — Да ты знаешь вообще, что я лежала в номере после того, как пять раз упала на чемпионате мира, и реально думала, что моя жизнь закончена? Реально думала, что было бы лучше, если бы я умерла? Скажешь, детский лепет? Сука, так мне пятнадцать было! Мне действительно так казалось! Да ты знаешь, что сделала со мной та, моя Олимпиада? А какой была прошлая? Во что это превратилось все? А я была и там, и там, я видела все! Это ад настоящий! Ты уверен, что готов к этому? Подумай хорошо! Он морщится от её резких выкриков, но ему, конечно же, тоже больно. — Нет, черт возьми! А откуда мне знать? Ты ведь избегаешь всех неудобных разговоров, но кто тебе сказал, что я не хотел бы знать?! Ты ведь знаешь ответ! Ты бы и сама это ещё раз всё прошла! Ты Олимпийская чемпионка — это навсегда. Вы всегда играли по-крупному, но для обычного спортсмена смысл жизни хотя бы просто иметь возможность выступить на Олимпиаде, и, при прочих равных, у нас были бы эти возможности сейчас! Все то наболевшее, но невысказанное, вырывается наконец. Алина по-настоящему, искренне сочувствует ему, но нужно ли это ему? — Да. Ты прав по всем, — уже тише, но не без твердости в голосе говорит она. — Я бы через это все еще раз прошла, но… Я бы не пожелала это никогда любимому человеку. В таких вот… обстоятельствах. В его лице вдруг что-то почти болезненное проскакивает. Уязвимое и пытливое. Он смотрит на неё так, что она невольно сжимается внутри под таким его взглядом. — Что? — переспрашивает он уже совсем другим тоном, а потом ухмыляется почти что. Только ей не весело совсем. — Ну, как хорошо, что твой любимый человек — это не я. Ведь иначе, мы бы уже встречались уже, как нормальные люди, правда? И опять этот самый взгляд. Алина кусает губу до резкой боли. — Боже… зачем? — она не понимает, как можно одновременно рваться на Олимпиаду и при этом думать об отношениях. Несовместимые вещи совершенно, на что он вообще рассчитывает? И это его непонимание почти что вымораживает. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это невозможно! А раз уж ты собираешься в Олимпийскую гонку — тем более! В Петиных глазах будто гаснет что-то, и тревога опять давит её грудь изнутри. — Ты даже не отрицаешь. Я понимаю, Алин, но блять… я так заебался. Кто мы с тобой друг другу? Мы бежим друг к другу по первому зову, трахаемся, сремся, потом замалчиваем все, потом опять трахаемся, и так по кругу… — его голос звучит как-то глуше, будто он и сам с собой это проговаривает. — Ты знаешь про меня все, при этом о своем чем-то почти не рассказываешь. А мы ведь могли обсудить с тобой все. Ты могла бы мне рассказать, что тебя тревожит. Я ведь всегда хотел понять тебя. Ближе тебя у меня сейчас никого нет, при этом, у меня не единого права на тебя, и я просто уже схожу с ума от этого… — Петя, ну как ты не понимаешь? Неужели ты думаешь, я бы приходила к тебе, если… ты мне дорог, так дорог, ты не видишь, как я… черт, как я переживаю и боюсь за тебя? Но он уже и не слышит будто, весь в себя погружен. Только упирает локти в колени и прикрывает лицо в обреченной почти что усталости. — Уходи, прошу, я… мне просто надо поспать, или… — Петь, ну пожалуйста… — Уходи, Алина. Я… не могу сейчас. Просто уйди, и… черт. Она хоть и могла представить себе такие слова от него, но не думала, что это настолько резанет под ребрами. Возразить ей нечем, она встает, и неловкость момента кажется ей почти что обескураживающей. У двери кидает последний взгляд — он не пошевелился даже, так и сидит, закрыв лицо руками, будто прячется от всего мира. И от нее тоже. Спазм в горле давит до слез, и даже его пальцы на прощание сжать она как будто бы не имеет права — лишь машинально сгребает ногтями у выключателя, перед тем как закрыть дверь его номера с другой стороны. Учащенное дыхание без права на вскрик рвет горло, в висках пульсирует так, что становится больно. Больно, больно, черт. Им обоим.***
Забытие в полусне-подубреду мало помогает Пете. Он выныривает окончательно тогда, когда совсем уже тихо становится в коридорах, и темень из окна отеля не разбавляет даже какой-то остаточный свет на улице. Мокрая от пота футболка неприятно пристает к телу, волосы раздражающе липнут на лоб, ещё и все спутались. Влад уже спит — дыхание на соседней кровати размеренное, плавное. Петя не знает, когда он вернулся, но, судя по времени, не так давно. Он встает, чуть пошатываясь, подсвечивает себе телефоном — старается не шуметь, чтобы не разбудить Влада, и когда закрывается в душе, уже позволяет себе шумно выдохнуть, словно избавляясь окончательно от пусть и не отпечатавшихся в памяти, но все же, очевидно, неприятных снов. Душ не особо помогает, как и холодный чай из автомата. Хочется сейчас оказаться в одном лишь месте, точнее, с одним лишь человеком, и хоть он пытается уговорить себя о том, что это плохая идея, и его всего ещё потряхивает внутренне, но все равно, долго он не выдерживает. Встает из лобби и поднимается до неё. Алина впускает его в номер без слов — лишь на секунду проскальзывает удивление в сонных глазах, но она, коротко растерев лицо ладонью, быстро бодрится. Она ничего не говорит, не утешает и не спрашивает. На ее лице не оказывается сочувствия и жалостливого выражения, какое было ещё вечером — и это его, определенно, устраивает намного больше. Ее лицо в моменте будто отражает его собственное — напряженное, искаженное тяжелыми и душащими мыслями. Только в глазах, которые в полумраке кажутся пугающе черными, и в неестественно-ломанной позе со сложенными руками на груди появляется немой вызов. И что теперь — сдашься ты? Петя тоже ничего не говорит — у него и во рту, и в груди, до сих пор словно выжженная пустыня. И даже все то нежное и бережное, что он хранил к Алине, будто присыпали колючим песком и растоптали — смотри теперь на эти грязные завядшие лепестки. Ему кажется, что с ним сейчас осталось только самое низменное и примитивное — то, что вынуждает сейчас стылую от потрясения кровь опять закипать и разгоняться по всем сосудам, заставляет желать, заставляет гореть почти что. Но не от любви и страсти, как это обычно бывало, — а как-то не по-доброму совсем. Отчаянно и с надрывом. Но это совершенно точно самое честное, без прикрас. И поэтому, оказавшись рядом, он нависает над ней высокой жадной тенью. Короткое, рваное движение руками вниз, по предплечьям — она поводит хрупкими плечами, позволяя снять с себя тонкий халат, что, видимо, наспех накинула, потревоженная резким стуком в дверь. Почти что призывно поворачивается к нему спиной, беззвучно понимая и так, что ему сейчас нужно. Сдается словно — почти что опускает голову в каком-то немом смирении. У нее распущенные волосы, которые сразу же падают ей на лицо, чистое лицо, ресницы хоть и длинные, а кажутся какими-то голыми — ни следа от всего того яркого и телевизионного, что было днем. Простые бесшовные трусы и короткая майка — явно собиралась лечь спать поскорее уже, вымотавшись. А он так и не ответил ей в телеге на старые еще сообщения, хотя непрочитанные в закрепленном диалоге резали глаза. Не звонил ей сам, хоть Влад ему и говорил, что так нельзя, когда понял, что они оглушительно поругались. Но она не упрекает за это, не выговаривает, не выгоняет, не вспоминает ссору и всё те обидные слова, что он так вывалил на неё — стоит лишь перед ним, словно готовая принять сейчас вообще все что угодно. И это её всепринятие почему-то тоже бьет его по мозгам. У Пети внутри столько много всего накопилось, что последней каплей становится этот ее покорный и одновременно вызывающий вид — и он срывается. Будто последний наспех возведенный барьер внутри ломается с оглушительным ледяным треском, а за ним — целая лавина глухой ярости и боли. В нем сейчас нет ни грамма нежности и чего-то светлого, только горячее желание забыться и пульсирующая, всепожирающая пустота. Колючими сухими губами он ведет по ее шее, плечам, спине, почти ничего не чувствуя — словно все происходит через толщу воды. Словно наблюдает за этим как бы со стороны. Обвивает ее плечи, обездвиживая, двумя руками сжимает нетерпеливо грудь, приподнимая ее в ладонях, проводит пальцем по твердеющим соскам сквозь ткань, от чего Алина сдавленно вздыхает, отвернувшись от него. Он опять возвращает ладони на плечи, стискивает сильнее. Пете хочется сжать ее сильно, так сильно, насколько это вообще возможно — вобрать ее в себя, подмять, обладать всецело. Словно это могло бы помочь ему хоть как-то опять наполнить образовавшуюся пустоту внутри хоть чем-то живым. Потому что она перед ним совершенно живая, искренняя — ее сердце заходится под его руками, трепещет, как пойманная в силок маленькая птица. И он не понимает, откуда в нем внутри столько порочного, столько гордыни и эгоизма — впору распинать себя, а не близких ему людей, но он, видимо, слишком слаб и для этого. Он опускается на колени сзади неё, проводит пальцами сверху вниз по ногам, от чего она вздрагивает, потом сминает нетерпеливо ягодицы, забирается под ткань белья, сминает ее в сторону, обнажая все больше кожи. Алина тонко всхлипывает и подается навстречу к его рукам, а он прикусывает нежную кожу, вбирая ее в рот, малодушно оставляя красные засосы — завтра, наверное, расцветут уродливыми синяками, и он себя возненавидит еще и за это. Она чуть дергается, однако, не торопится его прерывать, и Петя проводит языком по отметинам словно в немом извинении, зализывая, а потом опять нещадно засасывает. Алина пытается обернуться и потрогать его тоже, получить хоть немного тепла, а не только лишь голой обезличенной страсти, но он только перехватывает ее, опрокидывая на кровать. Сейчас её ласки кажутся ему какими-то инородными — словно сквозь глухой кокон вместе с нежностью тонкая боль просачивается, а он не готов опять к боли. Брошенный украдкой через плечо её пытливый взгляд и закушенные губы выглядят немым упреком. Однако она сама опускает подушку, кладет её под бедра, словно предлагая. Задравшаяся майка, обнажившая изгиб хрупкой спины, отставленные идеальные ягодицы — последняя капля самообладания испаряется практически от жара собственного тела, раскаленного словно от похоти. Её несдержанный от томления вздох, как предупреждение — только не сломай нас окончательно. Он притягивает её ближе за бедра к себе довольно бесцеремонно, выверенное движение пальцами — белье вниз, раздвигая ноги настолько, насколько позволяет клочок ткани. Раскрывает ее для себя. Сначала видит, потом ощущает — вот уже и пальцы его блестят влажно, то дотрагиваясь до чувствительной кожи, то погружаясь внутрь – она дышит все глубже и беспорядочнее, уже готова для него, и у Пети от этого зрелища и ощущений кровь долбит по вискам, накрывая горячей пеленой вообще все вокруг. Собственные волосы мешают, резинка там где-то хер знает где. Он не без злости пытается их убрать с лица, но забивает, обхватывает ее бедра, впивается в нее ртом — Алина вскрикивает от неожиданности, смущенно пытаясь уйти от такой откровенной ласки, но он не дает: — Нет! Ляг, расслабься, — она пытается что-то ему возвратить, оспорить. Но её внезапно откуда взявшееся смущение в моменте раздражает, черт, не после всего того, что между ними было. — Я так хочу. Она опускается, больше не пытаясь спорить. Но оглядывается, все ещё пытаясь словно поймать его взгляд хотя бы мимолетно. Он лижет ей, чередуя то язык, то пальцы, она нетерпеливо ерзает и стонет, уже не сдерживаясь. Ей некуда деть руки, поэтому её пальцы в напряжении впиваются в спинку кровати, однако голову опускает почти что обреченно. Пете эгоистично нравится, какая она податливая сегодня, мокрая и горячая — у него у самого уже весь подбородок мокрый, но оторваться от нее сейчас он не может. — Хватит, Петя, ну пожалуйста, — почти что хнычет она, выворачиваясь от такой острой ласки, пытаясь хотя бы рукой дотянуться до него. — Я хочу… Не так, я хочу тебя всего… — Что? Скажи понятно. Она поворачивает голову, ее просящий взгляд с застывшими слезинками обжигает его — все это для нее слишком. Она привыкла получать все и сразу, привыкла к тому, что они понимают друг друга с полувзгляда и с полувздоха даже. — Войди… черт, это уже… — Я хочу, чтобы ты сказала полностью, — его тон звучит убийственно невозмутимо для сложившейся ситуации, и он опять впивается в нее ртом, проникая языком в горячий жар между ног, лаская ее уже практически изнутри. Так глубоко, так откровенно. — Я хочу… — она слишком восхитительно захлебывается, возбужденная уже донельзя. — Я хочу тебя… блять, хочу твой член внутри… войди уже в меня, Петя… Звук собственного имени, произнесенного таким тоном, ласкает его не хуже ее прикосновений. Резко стягивает спортивки вместе с бельем прямо, тут же — футболку. Видит, как её глаза вспыхивают, когда она смотрит на его тело, хотя он знает, что где-то там на бедрах уже расцветают уродливые синяки. Петя вытирает лицо рукой, откидывает налипшие волосы на лицо назад, резко подтягивает ее таз еще выше — и исполняет ее просьбу. Входит нарочито медленно, наслаждаясь необычным углом проникновения, словно проверяя и себя, и ее на прочность — она сначала вскрикивает, когда чувствует его внутри, а поняв, что он задумал, недовольно шипит: — Быстрее, прошу! Мне нужно… я хочу… черт, сильнее. Петя хочет того же, и внутри после этой просьбы словно срывает спусковой крючок — он начинает вбиваться в нее так, что кажется, еще чуть чуть, и натурально выбьет из нее весь дух. Он проводит ладонью по изящной спине, потом по ягодице — словно примеряясь, а потом резко оставляет на ней отрывистый шлепок. Потом еще один, и еще… Кожа под ладонями становится горячей. Алина переходит с горячих «Еще!» почти что на выкрики, и Петя наваливается на нее, закрывая ей рукой рот — пригнать сюда половину этажа будет явно плохой идеей. Чувствуя, что от такой амплитуды ему остается совсем немного, потихоньку сбавляет темп, желая продлить это растекающееся по венам обжигающее почти что удовольствие. Мельком чувствует, как она просовывает руку вниз, трогая сначала там, где они соединяются, а потом поднимается выше, к себе, и начинает ритмично двигать пальцами. — Да, вот так, — он расслабляет руку и проводит пальцами по ее губам, проникая ими в податливый рот. Она послушно начинает их облизывать и ласкать. — Какая ты сегодня послушная… Чувствовать своей рукой ее горячий рот оказывается отдельным видом удовольствия, и Петя продолжает кормить своих демонов, нашептывая ей на ухо какие-то грязные нелепые пошлости, и то, как она отзывается телом на это… Терпеть больше нет сил, и он опять ускоряется, привлекая ее к себе, бездумно запуская руку в разметавшиеся волосы, словно пытаясь собрать — но короткие пряди тут же рассыпаются. — Черт, скучаю все же немного по длинным, — не может сдержать ухмылки, шепчет, вспоминая, как мог намотать хвост на руку. — Не помешали бы сейчас. Алина уже и не обращает внимание на его болтовню, пытается лишь подстроиться под его ритм, стонет и восхитительно прогибается в пояснице, и он видит часть ее лица — мокрые дорожки слез на щеках, дрожащие губы, и в целом в ней появляется что-то кукольное, надтреснутое, почти пугающее. Но он не успевает как следует прокатить эту мысль, потому что яркий оргазм захлестывает. Петя отпускает ее волосы и прижимается к ней, держась за нее, словно она осталась последней опорой в этой вселенной. Его хриплый протяжный стон звучит почти что инородно, но он не может сдержать его, еле как успевая вытащить, чувствуя, как его, наконец-то, отпускает. Алина же мелко дрожит и, наконец, сильно сжимается под ним, и он понимает, что и она достигла пика, только она в первый раз с ним делает это совершенно беззвучно. Дышит лишь, захлебываясь, на мгновение позволяет ему сгрести небрежно ладонью излишек густой влаги со спины, а потом практически отталкивает его от себя и уворачивается на другую половину кровати. Он бездумно вытирает руки и живот своей скинутой рядом футболкой, и до него только сейчас доходит, что он натворил. Будто пелена спала наконец-то, и он увидел не врага какого-то, а хрупкую девушку, с которой он обошелся намного хуже, чем она того заслуживала — а ведь она позволила ему это специально, вероятно, где-то, перешагивая через себя. Забрала всю его боль и злость, а он любезно вывалил это всё на нее, даже не задумавшись о ее чувствах. — Боже, прости меня, — Петя пытается притянуть её к себе и обнять, но Алина упирает ладони в глаза, и он не понимает… она плачет? Злится? — Что я наделал… Алина? Ответь, прошу… тебе больно? Она убирает руки, он видит, как влажно блестят её глаза. — Нет, мне не больно, но это было… — отвечает наконец она, и голос звучит непривычно низко для неё и хоипловато. — Слишком… ярко и сильно. Пете хочется втащить самому себе. Алина вдруг усмехается, но звучит в звенящей тишине полумрака это нисколько не весело. — Наверное, я просто устала и переволновалась, и в целом все это… Как будто перебор, если честно. Я… черт, я не знаю. Именно в эмоциях, потому что… потому что сам секс был неплох, — она поворачивается к нему, все еще усмехаясь, из ее глаз все еще текут слезы, и у Пети сжимается сердце от того, как странно это смотрится на ней сейчас вот вместе. – Знаешь, а мы ведь так с тобой вроде и договаривались, да? Просто секс. Петя опять тянется к ней, дотрагиваясь до плеча. Хочется прижаться к ней, но уже совсем по-другому — нежно, бережно. Как к любимой. — Мы договаривались, но не так, черт, я… сильно перегнул, приходя к тебе в таком состоянии. Алина тоже дотрагивается до его плеча практически невесомо. — Я переживала… очень, весь этот день, и я не хотела… ничего такого, —ее взгляд становится опять чуть мягче, а голос она понижает практически до шепота. — А потом… я и не думала даже, что мне будет так тяжело заниматься с тобой сексом без единого поцелуя, и я не могу понять, что меня так расстроило, потому что мне одновременно и плохо, и хорошо… Эти слова почти что бьют Петю поддых, и он притягивает ее к себе. Укладывает сверху, пару мгновений просто вглядывается в уставшее лицо, которое даже так кажется щемяще красивым, и, придерживая её подбородок, целует наконец. В этом поцелуе — извинения и благодарность, вся его нежность к ней и вся страсть, вся признательность, вся боль, вся любовь, да весь он, если честно. Тот огромный спектр чувств, что он к ней, конечно же, испытывает. И прятать её нет сил, да и не получается — пусть вместе с болью, так он чувствует себя наконец полным и живым. А не той оболочкой, что осталась сегодня на льду. Пойми меня, пожалуйста, как ты научилась понимать меня… Я не умею говорить красивых слов. И это все оказывается сильнее и его разочарования, и накопившейся злости, и горечи поражения. Это сильнее всего того, что он испытывал когда-либо раньше, и Петя совсем не знает, что с этим всем им делать. Алина отвечает ему так же пылко, обнимает его, как коала, руками и ногами, чувствовать ее тело вот так вот близко и полностью, своим, до дрожи почти что приятно, но… она отрывается резко от его губ, роняет голову ему на грудь и плачет, уже не сдерживаясь. Дрожит, всхлипывает, прикрывает начавшее краснеть лицо руками – волосы липнут к губам и щекам, и нет в ней сейчас совсем ни грамма привычного лоска. Петя убирает ей волосы с лица, обнимает ее, прижимает к груди и баюкает, как ребёнка. Горячие слезы жгут грудь. Горячие слезы остывают на губах. Горячие слезы и собственные глаза вдруг начинают выжигать. Он пытается сморгнуть, но чувствует, как предательская капля всё-таки прорывается, расчерчивает сухую скулу, неприятно затекает в ухо. Он вздыхает глубоко, вытираясь украдкой, и больше не позволяет им сорваться с глаз. Он понимает, что у Алины много своих забот и проблем, и вряд ли она сейчас плачет только из-за их закрутившихся в непонятно что отношений… Они с Алиной определено не заметили, как сблизились совсем прям по-настоящему — разделять боль и видеть друг друга в таких состояниях раз за раз… это явно нечто из ряда вон выходящее. — Прошу, прости. Ты не единого слова такого не заслужила. Я не знаю, почему я… я так не думаю, правда. Я… принести воды? Она кивает, пытаясь отдышаться. Разговаривать сил нет особо, но они мельком обсуждают ссору. Засыпают вместе, Алина плотно закрывает шторы, он обнимает её, и как никогда темнота, тишина и ощущение её тепла рядом кажутся ему необходимыми. Он признается. Скажет, скажет ей обязательно, и не позволит в этот раз с темы соскочить, вместе они примут решение, он в это верит. Хотел, конечно, по-другому совсем, хотел хотя бы с каким-то титулом, это было бы… хоть что-то. Но раз уж так… скажет так, как есть. Только немного бы от этого чемпионата отойти. Скажет ей о том, как любит её.***
Алина просыпается самым неприятным образом — резко выныривает из сна, нервно дернувшись. Сердце колотится так быстро — отголосок тревожного сна, что она даже за грудь хватается в каком-то пугающем смятении. Накрывает самая настоящая паника — она еле как выбирается из Петиных рук, судорожно хватается за телефон. До запланированного подъема остается еще около часа, и в другой момент она бы с большим удовольствием еще поспала бы, прижимаясь к нему, такому сонному и горячему, но сейчас ей так плохо, что кажется, что она и минуты больше не выдержит в его ставших по-настоящему душных объятьях. Будто во сне она с размаху плашмя ударилась об лед, выбивая из груди весь кислород и всю нежность вместе с ним заодно. Она накидывает на себя скинутый на пол халат, приоткрывает сверху окно, подставляя лицо ледяному декабрьскому утру, и жадно вдыхает — сразу становится легче, и расплывчатый кошмар будто тоже постепенно улетучивается вместе с ночной духотой. А с глотком воды, которая осталась прохладной из-за того, что бутылка стояла на подоконнике, Алина чувствует, что к ней возвращается жизнь. Заснули они как попало, и она не помнила даже, как именно — будто в какой то момент отрубило, и так они и остались до утра, голые и переплетенные друг с другом самым не аккуратным образом. Алина подмечает на груди, животе и бедрах вмятинки от драпировок простыни и покрывал. Включив небольшую лампу на комоде, она забирается в кресло с ногами, все ещё держа в руках прохладную бутылку и периодически отпивая воду. Свет выбирает Петину фигуру на кровати — он лежит, растянувшись, на спине и почти не накрыт, подмял одной рукой подушку, а одеяло сбилось к ногам. Спит крепко и безмятежно — волосы разметались по подушке, лицо разгладилось и выглядит спокойным, более юным и совсем свежим. Красивый. Ощущая холодные потоки воздуха, проникающие в комнату, она чуть хмурится и тут же соскакивает с кресла, стараясь ступать бесшумно — подходит ближе, берет плед, из-под которого вылезла сама, и прикрывает его обнаженное тело, скользнув по нему жадным взглядом. Он не просыпается, но переворачивается на бок, что-то тихо вздохнув — прядь волос падает на лицо, и она аккуратно убирает ее назад, чтобы не лезла в нос. Любимый. Внутри сжимается что-то. Уже в ванной критически оглядывает последствия — странно, но в этот раз даже приятно находить на теле следы от его губ и пальцев. Будто ощущение принадлежности. Ей кажется, что если бы можно было увидеть сердце или душу, они бы тоже все были в синяках и засосах. Видимо, по другому они не умеют. Меж тем, глядя в себе в глаза в зеркало, признается в очевидном. Алина давно чувствует себя безнадежно виноватой — это перманентное чувство и так будто бы въелось ей в кожу и волосы, словно бесячий сигаретный дым, но тут действительно есть повод. Петя не хочет брать академ, как бы там не упрашивала его тренер. Петя пытается справиться с усложнением контента и увеличившимся количеством тренировок. Петя пытается уделить внимание ей, тем более, что не так давно она закатила ему совершенно дурацкую истерику, да и ссориться они стали чаще. И тут, как в его любимых уравнениях — одна лишняя переменная, которую надо сократить. От учебы он отказаться не может, уменьшить лед, конечно же, тоже, тем более, когда что-то там уже конкретное веет о допуске. А вот она — тот самый кандидат на вылет, и это, черт возьми, правильно. Петя, конечно, не отпустит её сам, она прекрасно это понимает. Начнутся все эти взвешенные до зубного скрежета разговоры. Он, скорее всего, даже сможет переубедить ее своей железной логикой. Она даже сможет искренне поверить в неё. Но фактически это ничего не изменит, «лишнее звено» так и будет тянуть его вниз, сковывать, а он даже и не сможет понять, в чем была причина. Петя вне всякого сомнения талантлив, но даже он не сверхчеловек, единицы лишь могут совмещать все аспекты жизни успешно, и лучше не провоцировать лишним, если получается сочетать хоть что-то. К тому же, федерация ясно дала понять ясно, что финал Гран При это тоже важный старт для последующего отбора на Олимпиаду. А значит, ничего ещё не закончилось, и он должен бороться дальше. А значит, необходимо больше никак не мешать ему, и прав был чертов Глейх, да и Петина тренер тоже права в своих опасениях. Петя добрый, прекрасный и самый замечательный человек во Вселенной, но он мужчина, и есть вещи, которые даже добрый мужчина не сможет простить, и там уже будет не до логичных и взвешенных решений. Паззл внутри её головы вдруг закрывается последней недостающей деталью, решение приходит до нелепого простое. А последствия в виде его реакции… Что же, они спортсмены, в первую очередь, а злость иногда ой как может помочь в достижении результата. Ну а стать причиной его злости… А конце концов, не такая уж и большая цена ради тех целей, которые он хочет достигнуть. Просто иногда любовь — это не дать любимому человеку сделать заведомо неправильный выбор. Вернувшись в комнату, опускается на колени рядом с кроватью, уже будто в покаянии: — Господи, надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь потом простить, — полупрозрачный шепот, сорвавшийся с губ едва ли слышен в тишине холодного утра в отельном номере. Да и едва ли ощутим невесомый поцелуй, которым она дотрагивается до его обнаженного плеча. — А если нет, то так тому и быть.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!