Me voy

любви безумную тревогу

я безотрадно испытал.

блажен, кто с нею сочетал

горячку рифм: он тем удвоил

поэзии священный бред, 

Петрарке шествуя вослед,

а муки сердца успокоил

поймал и славу между тем;

но я, любя, был глуп и нем.

      Возвращение в Петербург бодрит Петю, хотя проигрыш в этот раз воспринимается совершенно по-другому. Но он честно пытается взять все самообладание в кулак и не заниматься долго тем, что всегда считал иррациональным — биться головой об стену и жрать себя слишком долго. Это не принесет пользы — не поможет ему с соревновательной формой, не добавит нужного хладнокровия уже непосредственно на самом льду.       Поэтому неизбежное он старается принимать равнодушно.       Честно старается, хотя до полного принятия все равно еще далеко.       Благо, желание усложняться, прогрессировать, пробовать новое и улучшать старое никуда не пропадает. К Веронике Анатольевне тоже быстро возвращается самообладание — вспышки эмоций прошли и остались все в том же Омске, он позволил тренеру прожить это так, как она умела, и как ей это было необходимо — не обижался ни на какие-то резкие слова, которые, возможно и были лишними, ни на приплетение его учебы, личной жизни, многолетних отсутствий отпусков и прочего-прочего. В конце концов, Петя уже давно понял, что в его провалах Дайнеко прежде всего себя винит как тренера, и поэтому привык делить все эти уже в ставших семейными разборках горячечные слова на несколько раз и не обижаться.       На их родном катке уже все окончательно налаживается, и то, что Вероника Анатольевна точно так же, если даже не с ещё большим рвением начала вгрызаться в работу, его приободряло. Вообще не было ничего хуже тренерского равнодушия, это Петя тоже очень рано усвоил. Поэтому Дайнеко, начавшая гонять даже не смотря на то, что праздники приближались (не физически даже, а больше морально), вселяла в него уверенность.       Точно так же как и то, что ее повышенное внимание к нему никуда не делось.        Мама в детстве не особо извинялась, но ставила перед компьютером тарелку с нарезанными фруктами и зефиром.       Вероника Анатольевна сейчас тоже почти не извинялась, но не уставала  вылавливать его, чтобы он попил чай с медом и имбирем между льдами, а то «бу́хаешь как чахоточный Барбос с помойки».        И он пил, а кашляли и сипели они от холода все бесконечно, а зимой особенно.        Насчет Алины она тоже оттаяла — он понял это, когда она с тем самым бесконечно заботящимся взглядом, непривычно осторожно сказала ему, впрочем, не без шпильки:       «Ты знаешь, как Алинка плакала тогда? Хорошо что её Влад увел. Всех довел ты, Петька.»       Он знал, и малодушно радовался от того, что он этого не видел.       А мысли об Алине терзали так же, как и о проигрыше, но только по-другому — от тупой разъедающей тоски до сладких и горячих воспоминаниях, от сожаления и страха будущего до какой-то невменяемой и отчаянной почти что уверенности, что все будет хорошо. Качели, на которых они катались самозабвенно — лишь бы еще сил оставалось.       В целом же Петя чувствует себя так, словно пытается ухватить песок в воде — пальцы ощущают твердую взвесь, но в ладонях оседает лишь совсем маленькая часть песчинок. Времени и сил не хватает критически, между плотно забитыми ледовыми репетициями, дорогой по предновогодним пробкам и попытками оставить хотя бы что-то в голове для сессии лишь перерыв на сон, где надо было восстанавливать тело и голову. Не без судорожного скроллинга ленты, правда — он и сам не заметил, как опять втянулся в её соцсети, пытаясь приблизиться хотя бы так, и некоторые посты и фото подспудно сеяли напряжение.       Необъяснимая, неоформленная, но где-то на периферии сознания тонко зудящая тревога. Не то что бы что-то изменилось существенно, но в самой Алине появилась нарочитая демонстративность, которую даже он, совершенно бесхитростный в таких вещах, начал замечать. Все больше красивых локаций и блесток, сомнительные подружки, которых он не знал и о которых она не упоминала, бесчисленные цветы, те самые фотки в пафосных рестиках дорогого блюда с невнятным, но оставляющим простор для фантазии намеком на того, кто сидит напротив.       Он сначала подкалывал, пряча раздражение, она вяло отшучивалась в ответ. Он расплывчато спрашивал, она отвечала еще более обтекаемо. Он не сдерживался, психовал, но устраивать разборки в переписках казалось уж совсем детским лепетом.       Его наспех написанное сообщение в ответ на очередной вид ее парадного ужина, перед тем как отрубиться окончательно:       >А со мной ты бы сходила ?)        На утро, впрочем, внятного ответа не было, лишь дурацко-забавная реакция от нее и просьба не забивать голову ерундой.       Охуеть ерунда, конечно.       Что спросить — он не знал. Да и просто не мог выдать себе такое разрешение, устойчивый выработанный рефлекс «кто первый скажет о чувствах — тот лох» впился в подкорку, тем более, тональность того, что между ними происходило, менялась все стремительнее, и он с горечью осознавал, что не понимает, как вернуть (обрести) хоть какой-то контроль над всем происходящим. За все то время их странных отношений они так и не научились нормально разговаривать о проблемах, обходясь одной лишь почти что животной интуицией.       И теперь она у Пети била тревогу сквозь плотный кокон привычкой логики, но он отмахивался лишь, считая, что это просто перманентная тоска и банальное накручивание самого себя. Цеплялся перед сном за воспоминания, прокручивал их в голове, пытаясь хотя бы так найти то самое светлое успокоение, которого так отчаянно не хватало в этих буднях, насыщенных и физической тяжестью, и тем, что хуже даже, чем боль в мышцах — горьким сожалением, которое противно вылазило в те моменты, когда его мозг был уязвимо расслаблен.       Но и там он находил что-то все более тревожащее, то, за что в моменте он совершенно не зацепился, все еще ослепленный и поражением, и разочарованием, и разрушительной обидой на самого себя.       Алина судорожно вылавливает его в свой последний день пребывания в Омске. Петя удивляется, потому что обычно она не любит так делать — перед вылетом её вообще лучше не беспокоить, иначе риск отхватить слишком велик, а рейс до Москвы у нее сильно раньше, поэтому он был уверен, что они уже попрощались, когда он уходил от неё рано утром.       Тогда буря внутри притихла, затаилась, точно успокоившийся зверь, и на смену быстро пришел тот самый липкий отрезвляющий стыд за то, что он все на неё вывалил. И он считал, что они недостаточно обсудили все это, собственные скомканные скупые извинения вцепились в память и не желали оттуда уходить.       — Алин, я… — начинает он, когда она захлопывает за ними дверь в своем номере. — Черт, давай просто нормально все…       — Боже, Гуменник, что за вид побитого щенка? — Алина смотрит прямо и чуть насмешливо, но без яда, с бесконечным своим пониманием и толикой теплоты, скорее. — Тебе не идет. Давай лучше возвращай упрямого волка, который хоть промахнулся и остался голодным, но все равно остается наглым зверем. Ну типо… как вчера.       Петя, конечно, понимает, что Алина имеет в виду — она нарочито игриво теребит шнурок на его худи, поддразнивая, да и взгляд меняется. Становится глубоким и затягивающим — и он чувствует, что ведется.         В очередной, сука, раз ведется.       Он закатывает глаза и сжимает челюсть, ему хоть и привычно смешно, но в то же время его злит, что она опять отмахивается.       — Ну ладно, не настолько голодным, — ее интонация смягчается, она всегда тонко подмечает его эмоции, которые он привычно пытается спрятать поглубже.        Сама берет его за руки — ее ладони как всегда прохладные. Он сжимает их, пытаясь обхватить пошире, чтобы дать побольше тепла. Она льнет к нему так, что сопротивляться бесполезно — все сомнения таят, внутри остается место лишь чистому, концентрированному желанию просто быть ближе.       — Давай не будем, хорошо? — ее тихий голос обманчиво мягкий, обволакивающий. — Уже все всё обсудили, все всё поняли. Не хочу больше тратить время на разборки.       Последняя фраза горячим шёпотом почти ему в губы, и он не отвечает словами — а проводит кончиком языка по ее нижней, словно запечатывая так свои немые просьбы о прощении.       Дальше — стремительно, по маленькому номеру до кровати, минуя распахнутый чемодан и еще какие-то раскиданные вещи чисто на острых рефлексах профессиональных спортсменов, но не церемонясь уже с ее шмотками, разложенными на пледе на кровати.        Прежде чем он опять перехватывает её вполне однозначно, Алина успевает лишь запахнуть шторы — прячет их словно и от нового дня, и частично от самих себя, и даже одежду они толком не снимают, и вот так вот, наспех.       Потому что все ещё ярче и острее ощущается.       Алина лишь просит быть быстрее и резче, шепчет на ухо ему нечто такое грязное и сладкое, что он почти что всхлипывает, совершенно отъехавший от сочетания всех восприятий. Просит целовать ее больше и глубже, словно компенсируя все то отсутствие настоящей близости за вчера.       И он целует — еще и еще, стоны гаснут, не прорываются сквозь их оглушительную близость.        Уже после, он все ещё сжимает её ягодицы, пока они пытаются отдышаться, и к телу, кроме той обжигающей белой вспышки, что стерла все острым наслаждением, возвращаются другие ощущения — горячая влажная кожа, её тяжесть на собственных бедрах, собственная спина, затекшая от упора в твердое изголовье кровати, поднывающая поясница и забитые ноги. Алина жмурит глаза и дышит жарко ему в шею, он рассеянно ведёт рукой вверх по её спине, залазит под сбившуюся кофту, перебирает пальцами позвонки, пока она так же бессознательно шарит ладонью ему по подрагивающему прессу под задравшейся футболкой. Соскальзывает с него, от чего он рвано выдыхает из-за остаточных ощущений, но не слазит, просто садится чуть выше и убирает пальцы с живота, обнимает уже двумя ладонями за шею, поднимает лицо на него.       — Чертов Гуменник, не смей сдаваться, — в её глазах сквозь поволоку наслажденного морока что-то иное горит — непривычное после всей этой страстной нежности. Острое, почти что злое. — Разозлись уже и возьми свое.       Петя выдыхает с шумом, потому что чего- чего, а такого неочевидного обсуждения его карьеры он точно сейчас не ждал, но она всегда умела удивлять.       — Как ты, видимо, сегодня разозлилась и меня сейчас…?       Смешок все-таки срывается с ее губ, и шлепок по его голому бедру не отрезвляет его, а опять заставляет внутренне сжаться.        — Я серьезно, выиграй финал Кубка, — Алина убирает ему со лба нежным жестом налипшие волосы, словно пытаясь и физически втереть в него эту мысль. — Так, чтобы все выпали.       Пете от души лениво воспринимать ее эмоциональный спич, поэтому он только тихонько язвит:       — Куда выпали, стесняюсь спросить? Игрушками на лёд? В осадок?       — Хоть как.        — Отличное время и место для мотивационных речей, Алиночка, — устало вздыхает он, потому что горячей еще со вчера головой ему именно так и хочется, но эта тенденция лажать на национальных и пытаться наверстать попозже, пусть с теми же соперниками, но все же на старте рангом пониже, ему уже не нравится. — Сделаем вид, что именно так мне лучше всего запоминается.       И он почти не лукавит.        Уже одевшись, он берет её ладонь напоследок — к Алине, кажется, вернулась её прохладная отстраненность, свойственная при сборах.        Свойственная ей в последнее время вообще в целом.       — Когда мы увидимся? Перед Новым годом или после? — его вопрос летит четко и без прикрас, и хотя бы это намерение он высказывает ей прямо.       В Алининых глазах на мгновение то самое растерянное, чуть наивное выражение проскальзывает, она приоткрывает пухлые губы практически в идеальное «о», но тут же сжимает рот до излома и отворачивается от него. Опять принимается за свои вещи, словно это самое важное что есть в ее жизни вообще сейчас. Он же терпеливо ждёт, наблюдая, как она перекладывает их почти бессознательно, то есть бессмысленно и лишь ради изображения бурной деятельности, и это ему трудно не замечать.       — Петь, это же первый такой твой «чёс?        Спрашивает она неожиданно, хотя и по сути к тем же временным рамкам. Алина имеет в виду грядущие многочисленные Новогодние шоу, идущие один за одним, а зачастую сразу в один день. И у Пети это первый такой год, когда этих шоу у него много, и даже в постановках появились свои, полноценные роли, в том числе и солирующая. Новогодние праздники для многих фигуристов, действительно, едва ли оставались праздниками в прямом смысле этого слова — скорее, долгожданная возможность подзаработать своим честным ледовым трудом, и они все отчаянно хватались за неё.       — Да. Но причем здесь это?       — При том, что у тебя сил будет только доехать до дома и доползти до кровати. У меня, кстати, тоже.  Алина закидывает свою очередную косметичку в чемодан так, будто она нанесла ей личное оскорбление.        — Ты ведь будешь в Питере с Навкой, — невозмутимо проговаривает он уже очевидный факт. — Твой лебединый взор гневно взирал на меня с афиш ещё даже до отлета сюда.        Но в этот раз Алина не улыбается даже, хотя обычно развеселить её ему почти ничего не стоит.        — Да, буду, — спустя паузу выдает она, и он видит, как она пытается унять не понятно откуда взявшуюся еле заметную дрожь в пальцах. — Посмотрим, Петь, как сложится. Думай о шоу пока, о сессии, что там у тебя ещё... а сейчас мне нужно собираться, извини. Такси через полчаса.        Ему нечем ей возразить, хотя и хочется, но он и так себя чувствует странно — будто он резко стал не вовремя и вообще не к месту.       — Тогда… я пошел?       Алина всё-таки подходит к нему, но глаз не поднимает — лишь обнимает, уткнувшись носом в грудь.        Он целует её в волосы, отчего-то пытаясь запомнить этот салонный запах её шампуня и тяжеловатых духов подольше. Пропускает их через пальцы, пока она крепко сжимает его талию, прежде чем отстраниться.       — Пока, Петь.       — Пока, Алин.       Он же уходит готовится к традиционному для чемпионата России Гала, в конце концов, людей, переживающих за него, стоит успокоить более менее приличным выступлением.

***

      Алина оказывается права, Петя очень быстро сам в этом убеждается. С одного катка на другой, где-то там между — поездки в институт, и поездки уже на свои тренировки.       Спасает немного лишь то, что атмосфера на прогонах для шоу уже намного легче, несмотря на всеобщую усталость, фигуристы-коллеги разных возрастов и рангов привычно спасаются юмором и чувствуют небывалое единение.        Болезненную иронию его типичным будням добавляет то, что на одном перекрестке, на котором он стабильно стоит в пробке утром, довольно неплохо видно большую афишу, сообщающую о том, что совсем скоро в Петербурге пройдет шоу Татьяны Навки «Лебединое озеро», и если на многих афишах крупным планом Вика с Никитой, в роли Одетты и принца Зигфрида, то на этом самом месте на Петю взирает именно Алина-Одиллия, не обещающая своим взглядом ему равным счетом ничего хорошего.       Она от него в целом дистанцируется все больше, и уже после Нового года Петя не выдерживает. Адреналин после выступления кипит в крови, в раздевалке и гримерных радостное, уставшее, безалаберное веселье, какое бывает только в праздники, но Пете кажется, что все эти эмоции мимо него пролетают. Дрожащими пальцами он листает диалог в телефоне, в конце — только какие-то скомканные обоюдные поздравления с праздниками.       Он знает, что Алина уже в Питере, но она совершенно непривычно молчит. Решает не устраивать никакие прелюдии, набирает быстро:       >Что происходит?        И все-таки принимает из рук Коляды пластиковый стакан с алкогольным и шипящим. Пузырьки не очень приятно бьют в нос и обжигают горло, но он выпивает залпом.        Давит из себя улыбку своим коллегам и товарищам, расслабляя тяжелый ворот костюма.       Алина отвечает через несколько часов, той фразой, которая по умолчанию является одной из самой раздражающей среди всех стандартных ответов:       > Нам надо поговорить        Петя пялится в экран телефона ранним утром, пытаясь представить себе этот разговор, но получается из рук вон плохо. Спать ему осталось где-то ещё полтора часа, и он с уставшим вздохом накрывает голову подушкой, отдаленно понимая, что едва ли ему удасться сейчас заснуть обратно.

***

      Вечером Алина не соглашается ехать к нему домой, идти в кофейню и даже в машине сидеть. Скидывает лишь геопозицию — переулок недалеко от одной из улиц вдоль набережной. Петя приезжает вовремя, понимая, что она скорее всего опоздает, смотрит на Неву вдалеке и дальний туманный силуэт знакомых до боли фасадов. Тысячи огоньков горят в сумраке и бликуют и от воды, и ото льда, и от привычной влажности в воздухе, которая от холода микроскопическими иголочками застыла и теперь царапает щеки, губы, и руки, которые он упрямо не хочет прятать в перчатки, без устали переключая разные треки в плейлисте от волнения. Дыхание оседает белыми всполохами, в одном беспроводном наушнике на приглушенной громкости гитарные риффы заглушают тяжелые мысли.       И поэтому он даже не замечает автомобиль, подъехавший неподалеку — уже чуть позже только понимает ситуацию, когда он отъезжает, и долгожданная девичья фигурка приближается к нему, выверенно, но довольно стремительно перебирая ногами в сапогах на каблуках.       Алина одета так, словно она выпорхнула из ресторана или из Мариинского прямиком — откуда-то оттуда, где были самые дорогие отели, апарты и тысяча и одно развлечение, какие с залихватским гостеприимством всегда гордый и аристократичный Петербург предлагал своим самым дорогим гостям и в этом, и в прошлом, и в позапрошлом веке, вероятно.       Они встречаются взглядами, Алина лишь слегка растягивает пухлые губы в улыбке — совсем не чета ее той, которую знала вся страна и он лично — широкой, яркой.       Он мимолетно думает, что, наверное, как всегда криво надел шапку, и смотрятся рядом они, вероятно, так же нелепо, как и ее шпильки на подернутом плотным зимним льдом тротуаре.        С беглого взгляда Алина кажется ему совсем чужой — зализанная прическа, пробор, который раньше она не носила, будто выбеленная кожа, другая форма бровей и другой оттенок помады — все придало ей возраста, и ее привычная сладкая красота стала будто отдавать горечью. Пете впервые в жизни хочется взять салфетку и вытереть ей лицо, хотя он никогда не был против ее самых разнообразных макияжей и эпатажных образов даже.       Хочется пробраться сквозь эту плотную пелену, к его Алине.       Просто чтобы увидеть хотя бы что-то привычное и живое вместо бесячей инстаграмной маски, потому что с ним она никогда не натягивала ее на себя.       Они обмениваются довольно формальными репликами, но Алина, видимо, скорее хочет перейти к сути:       — Ты же помнишь, о чем мы договаривались с тобой, еще в самом начале?       Даже голос ее, всегда чуть детский и уютный, звучит иначе — ниже, надсаднее.       Может, она простыла? Может, это так звенящий холод искажает дорогой сердцу звук? Может, ей тоже больно...?       Петя хочет думать о чем угодно, кроме сути ее слов, потому что он уже понимает, о чем она. Он помнит. Не влюбляться друг в друга и сказать честно, если появится какой-то вариант отношений — не их «отношений», а реальных, нормальных отношений. Таких, которые можно не скрывать, у которых есть смысл и адекватное, ощутимое будущее. Он честно все помнит, но забыть об этом навсегда и жить дальше, как они жили, хочет больше всего не свете.       — Я помню, Алин. К чему это?        — Ну ты же сам, наверное, понимаешь, — она приподнимает повыше воротник шубы и сжимает руки в черных кожаных перчатках в каком-то киношном, надломленном жесте. — Мы с тобой зашли в некотором роде в тупик, а ведь прошло уже много времени, и… это все просто нет смысла продолжать дальше.       Петя приоткрывает рот и почти сразу же обратно сжимает челюсть обратно, потому что то, что она говорит, он, может быть и ожидал, но... давно. В самом начале еще, и немножко позже. Но сейчас, когда они уже так сблизились... да ну нет.       Нет, блять.       «Это все» звучит из ее уст так мимоходом и небрежно, будто бы она рассуждает о затянувшемся убыточном проекте или о набившей оскомину неинтересной работе, а не имеет в виду тот целых ворох чувств, впечатлений и эмоций, что они вместе пережили за эти почти полтора года.        — Что-то изменилось, Алин? — он старается звучать увереннее, выгоняет из голоса совершенно несвойственную ему дребезжащую дрожь. — Буквально пару недель назад все еще было хорошо. Ну точнее... ты сама так говорила. Или что? Уже не было?       Алина поднимает глаза и смотрит почти что сочувственно — только впервые он не согревается о темно-карие напротив, а наоборот, натыкается на целую глыбу льда в них, что априори кажется ему чем-то сюрреалистичным.        — Изменилось, Петь. Просто так будет лучше.       — Кому лучше?       — Тебе. Мне.        — Это все звучит максимально как из конченного сериала, ты же понимаешь? — он не удерживается от жалкой попытки вывести ее на привычный обмен колкостями — только бы она ухмыльнулась, стукнула бы его, засмеялась, подстебнула бы ответ, только бы…       — Понимаю, Петь, — Алина виновато отводит взгляд, и эта максимально не свойственная ей реакция добавляет тупых холодных иголок ему под кожу. — Но это действительно так — тебе нужна девушка, которая будет о тебе заботиться, будет с тобой рядом и  будет помогать тебе в твоей карьере. И это правильно. Тянуть дальше — мучиться только еще сильнее потом. Мне же нужен мужчина, который…       — Мне нужна ты, Алин, — он малодушно перебивает ее, не в силах слышать, какой-там-ей-мужчина-нужен. — Ты нужна, а не какая-то там девушка, будь она хоть сто раз на дню рядом.       Ты нужна мне.       Я ведь люблю.       ЯведьтебялюблюАлинлюблютебялюблю.       Но все эти слова застревают у него в горле. Потому что Алина жмурится так, будто бы он сказал ей что-то совсем противоположное по смыслу.       — Это пройдет. Ты просто привык ко мне, и к нам, в некотором роде, — она рассуждает настолько отстраненно и спокойно, что ему действительно сложно в это поверить. — Я тоже привыкла, но…       — Что — но?        Алина смотрит в сторону и молчит всего пару мгновений, явно собираясь с мыслями, но время начинает тянуться просто оглушающе медленно.       — Я не хочу тебе врать, поэтому скажу сразу, — она поднимает на него прямой взгляд. — Я встретила мужчину. Знаю заочно давно, встретились лично совсем недавно. Это тот, кто мне подходит. Он старше, готов к семье и к серьезным отношениям. Я думаю, что у нас с ним что-то получится, он настроен ко мне серьезно.       Петя выдыхает с шумом, потому что в груди становится вдруг тесно — будто разом выкачали весь кислород из легких.       — Кто он?       — Он непубличный человек и не из наших, но в своих кругах его знают, — будничным тоном поясняет Алина так, будто бы рассказывает о том, как прошел ее обычный день. — Инвестор и экономист, если кратко.       Проклятое воображение быстро рисует Пете совершенно неприятный образ, и он гонит его изо всех сил, еще сильнее впиваясь взглядом в ее лицо. Бледное, почти что с восковым абрисом по контуру скул и нижней челюсти.       — Ты влюбилась? У тебя к нему чувства? — врывается у него так по-детски.        — Петь, я… — вздыхает, уводя глаза в сторону. — Он мне симпатичен. Я думаю, у меня вполне могут возникнуть к нему чувства.       — А ко мне? У тебя есть что-то ко мне?       Алина по-прежнему не смотрит на него, но Пете кажется, будто по ее лицу пробегает тень.       — Отрицать глупо… наверное, мы с тобой были влюблены в друг друга, ведь иначе не было бы так хорошо, правда?       — Только были?       Встреча с темно-карими, которые вдруг напоминают ему две сквозные дырки в холсте красивой картины — как приговор.        — Да, думаю, да… — ее голос тонко дребезжит, как стекло на морозе. — Я была влюблена в тебя, это точно.       Влюблена. Точно.        Разогнавшийся от тревоги и боли мозг цепляется за эти слова так, будто они самое важное из всего того, что она сказала.       — Алина, я… подожди, послушай, — он коротко выдыхает, и начинает тараторить. Жестикулировать, запинаться, но продолжать дальше — так, как делает в минуты крайнего волнения, когда речь сильно не успевает за мыслями. Так, как будто бы если он хоть чуть замедлится, то все окончательно рухнет. —  Дай мне еще немного времени, прошу. Мне остался всего один год в институте, ты же знаешь, у меня хорошая специальность, я... я смогу зарабатывать хорошо, да и шоу… призовые. У меня впереди точно еще не один сезон, ты ведь знаешь, как я люблю кататься. А если допустят? Я больше так не буду лажать. Должны же ведь допустить? Я ведь все равно конкуретноспособен. Ты ведь понимаешь? Я все смогу, если ты будешь рядом, я…       — Петь, — прикосновение ее руки к лицу отрезвляет, потому что нет в нем привычного тепла нежных пальцев — перчатка жесткая и остывшая на холоде. — Петенька, хороший мой, стой, услышь. Была, понимаешь? Все закончилось. Тебе просто нужно обдумать, уложить. Ты поймешь. Ты ведь умный.       Петя дергает уголком губ и понимает, но первый раз в жизни ему хочется остаться конченным идиотом и не понимать совсем ничего, вот ни капельки, ни единого словечка, взгляда и интонации. Внутри что-то окончательно сковывает, будто холод пробрался и в саму кровь даже — а до него наконец доходит все ее отчуждение, ее остранение, ее сомнения, сообщения, слова, интонация и ритм дыхания даже — пазл складывается в единую картинку.       Алина не хочет с ним отношений — он ей не нужен. Алина не полюбила его, как и обещала в самом начале. Алина встретила другого мужчину, с которым хочет отношений. Сам он полюбил Алину — не сдержал обещание.       И это, откровенно говоря, только его проблема.       —  Я тебя понял.       Собственный голос кажется ему чужим, но он проглатывает другие слова, да и их не остается совсем, если честно. Алина вздыхает глубоко, ведет плечами и сжимает ладони так, будто ни шуба, ни перчатки ее совсем не греют.       — Спасибо тебе, мой хороший, — она подходит ближе, понижает голос практически до шепота, тянется к нему. Неловко проводит пальцами по пуховику, тонкий слух режет, как кожа перчатки скрипит о гладкую ткань.  — Мне было так хорошо с тобой. Я тебя не забуду.       Изнутри будто что-то больно царапает грудь острыми когтями, и даже в глазах начинает постыдно резать. Он смаргивает изо всех сил поволоку, стараясь смотреть вокруг — вечерние огни и весь окружающий грязноватый лоск Питера превращаются в оранжево-черное боке.        Блять, ну нет, только не это же.        Остатки здравого смысла кричат ему отстраниться и уйти немедленно, иначе будет совсем плохо, но она прижимается к его губам — Петя не выдерживает, отвечает глубже. Затягивает поцелуй, который ощущается ему совершенно выбивающим почву из под ног.  Она позволяет. Позволяет поцеловать ему ее в последний раз. И сама целует его.       Но и отпускает его она первая.       Дыхание сбивается.        — Ты главное помни, что ты самый лучший и самый талантливый. У тебя все получится. — шепчет Алина ему в губы, а он просто пытается запомнить ощущение ее дыхания так близко. — Я это точно знаю.       — И у те... черт.       Петя пытается выровнять дыхание, чтобы совсем не уронить лицо, она прижимается к его щеке своей — и его всего захлестывает, — слишком нежно и больно. Он рассеянно перебирает пальцами холодный мех на ее шубе, но тут же отпускает руку.       Отстраняется — лед в ее глазах будто растаял наконец, превратился в слезы. Он считывает наконец то самое, только ее, такое искреннее и переворачивающее в его мире всё с ног на голову, выражение лица. То самое, которое он запомнил еще в юношестве.       Внутри что-то обрывается окончательно.       Его Алина.       Не его Алина.       А была ли его? Сам присвоил, сам не спросил…?       Они прощаются, Алина чуть отходит, снимает перчатку, он с какой-то странной жадностью следит, как она пальцами набирает в телефоне что-то.       Белые тонкие аккуратные ладони обнимают экран.       Он помнит, сколько нежности они ему дарили, и осознает вдруг, что больше этого ничего не будет, поэтому жмурится, отводит взгляд, уже не в силах держаться.        Со стороны дворов вкрадчивым тихим хищником с глазами-фарами, из-за формы которых кажется, будто большой зверь прищурил глаза, выезжает черный тонированный автомобиль. Петя как в замедленной съемке следит, как он подъезжает к Алине (она же и не торопится шелохнуться с места), как останавливается, как открывается дверь и безликий водитель отточенными движениями обходит машину и выверенным жестом открывает перед ней дверь. Изящно подобрав полы шубы, она садится в красивый и даже издалека лоснящийся салон.        Где-то там между — взгляд.         Для этого их неловкого прощания?       Для равнодушного до чужих проблем города?       Для него...?        Петя не знает. И понять не может.       Дверь захлопывается, и он уже её не видит. Пару мгновений и машина, тихо рыкнув, увозит ее от него.       Сгущающийся вечер делает огни Питера вдалеке еще красивее и притягательнее, но ему оглушительно плевать на все вокруг.       Петя поворачивает во двор на негнущихся ногах. В висках стучит, из-за адреналина внутри все вокруг будто острее воспринимается, поэтому собственная машина — как мимолетное спасение и убежище.       Потому что темный переулок с типичными влажными потеками внутри двора кажется еще уродливее и безнадежно контрастным со всей той красотой, что была в его жизни с ее присутствием.       Силы будто разом куда-то делись, становится нечем дышать, он приоткрывает окно, хотя это глупо со включенной печкой.       Холодный воздух тонко режет соленые дорожки на щеках, он жадно его глотает, пытаясь вернуть себе контроль и унять дрожь в обветренных пальцах.       Сейчас... сейчас, еще минуту.       Он поедет домой. Один.