Сказка о дураке и лебеди

любовь — это бред

где «да» значит «нет»

дыши и думай через нос

целуй мой пистолет

и если я скажу, то я совру.

      Вид из окна звенящего своим статусом и той самой люксовой чистотой отеля открывался прямо на Исаакий и Александровский сад.        Если посмотреть в определенное время дня и поймать тот момент, когда редких, попадающих в обзор с этого ракурса машин нет, то можно представить себе на несколько минут, что ты находишься в другой эпохе, в том самом Петербурге, когда он ещё был столицей.        Тогда их самих еще и близко не было, а самое главное, не было того спального района, того дома в нем и той квартиры на высоком этаже, где жил парень-фигурист, один из топов нынешней сборной страны, а еще студент-информатик, любящий слушать метал, играть на разных музыкальных инструментах, свою конченную учебу, выкладываться до полусмерти на тренировках, валяться под одеялом с ноутом или с книжкой и… любящий ее, Алину.       Теперь она это... понимала. Скорее, чувствовала даже.       Потому что глаза его при том разговоре… о, она не видела ещё у него такого взгляда.       Его глаза Алина видела теперь практически всегда перед собой. Раз за разом, как тот самый неприятный кадр из шокирующего фильма, который и хотелось бы стереть из подсознания, да только едва ли это было возможным.       Поэтому Алине малодушно нравилось представлять, что она где-то в другом веке сейчас находится, и ни ее, ни его не существует, а думать о его квартире, где ей было так хорошо и спокойно, даже несмотря на то, что они и поссориться там могли, так и вовсе запрещает себе так, как запрещала почти все во время своей активной соревновательной карьеры.       Играть с воображением — занятно, и да, ей мазохистически нравилось представлять, что их не существует. И не существовало.       Иначе эти часы между прогонами и репетициями, сборами, дорогой и самими шоу становились невыносимыми. Алина, которая ещё недавно могла уснуть где угодно, когда угодно и при любых обстоятельствах, привыкшая жить в жестком графике, сейчас потеряла эту свою супер способность и чувствовала себя ещё хуже. Поэтому каждое утро она просыпалась, нервно дернувшись, чувствуя себя так, словно закрыла глаза лишь совсем недавно. Но цифры на экране сообщали, что несколько часов все же она проспала, а сейчас — время собирать себя из разбитых кусочков, воскресать, обклеиваться всеми патчами мира и выползать работать.       Алина выходит, закутываясь плотнее в большой шарф — водитель уже ждёт, впереди — быстрая дорога до ледового. Сколько раз она уже успела выйти из отеля после того их разговора прямо в помпезный центр красивого города? Она до издевательства помнила каждый. Все оставалось как прежде. Архитектура, снующие мимо туристы, люди, машины. Ничего глобально не изменилось, солнце не погасло, небо не упало на голову. Хотя внутри Алина пыталась справиться с обрушившимся собственным.        Дальше, музыка в любимых запутанных наушниках — выжженное внутри пепелище не позволяло слушать что-то личное и любимое (его, это она оставит на потом, когда вернется к себе, и можно будет скинуть прилипшую к лицу маску вежливой воодушевленности прямо как свое любимое зимнее пальто), поэтому она без конца прослушивала варианты аранжировок для своего шоу, записывала какие-то свои впечатления, отвечала в чатах и на звонки, дозванивалась сама.        Это позволяло… держаться на плаву. Да и вообще шоу — единственное, что держало крепко, единственное, за что держалась она так отчаянно. Самая главная проблема решилась неожиданным способом, и даже без каких-либо скандальных сплетен, чьим отсутствием наверняка была опечалена светская хроника, о чем она иронично рассуждала сама с собой — да, поздно, и да, чревато парочкой неудобных для нее контрактов в будущем, от чего бы Алина образца двух-трехлетней давности недовольно скривила бы носик, но сейчас уговор с собственным эго был дороже денег, откровенно говоря.        Да, ее продолжало мотать туда-сюда, от ледяной паники "ничего не успеем и все пропало" до той самой необъяснимой монументальной почти что уверенности, которая приходила к ней в самые тяжелые времена и помогала собирать себя в кучу и выдавать максимум и даже чуть больше.       Музыка заглушала подъедающую нервы совесть, но, конечно, все равно наступал тот момент тишины внутри, когда она паскудно поднывала. И не важно, что вокруг был хаос — гримерка, которую она делила с Викой, но которая все равно превращалась в проходной двор в самые ответственные моменты.       Алина знала свои недостатки и слабые стороны по именам, но одно из тех немногих качеств, что ей нравилось в себе — это то, что она говорила правду. Это не значит, конечно, что она переходила грань, когда любой первичный импульс выдается за неё, но глобально, всегда говорила как есть, может, и не всегда понимая, что где-то лучше и не показывать истинного своего отношения к вещам. Но так было спокойнее, а уж внутренне терзать саму себя ей и так всегда было за что, и лишних причин находить не хотелось. Поэтому когда было хорошо — говорила, плохо — давала понять, обидно, больно — показывала, хотелось плакать — позволяла себе, смеяться — тоже.        А здесь будто она сама, четко осознавая при этом последствия, лишила себя чего-то… особенно важного и правильного, и от того было ещё паршивее.       Все оказалось намного легче даже, чем она себе представляла. Легко оказалось демонстрировать то, что нужно было демонстрировать, легко оказалось пускать те самые тонкие манипуляции, отточенные за несколько лет медийной и публичной жизни, легко оказалось делать вид.        Она даже и не думала, что у неё так это все естественно получится. Надо же, какая талантливая.       Жаль только, что артистизм никто здесь не оценит и не поставит десятки за компоненты, потому что разве можно оценить то, как кто-то душит собственную любовь?        Тем временем, поток вранья продолжался — да, все хорошо, да нет, просто устала. Нет, ничего не случилось. Нет-нет, правда, все отлично, просто не выспалась.        Да, не выспалась. Но это как раз-таки можно было легко исправить — белая плотная пудра на все лицо, — стереть собственные черты. Потому что своего собственного в тебе, откровенно говоря, осталось совсем мало. Взять другую кисть и темный, сероватый цвет — нарисовать новые тени и черты, усилить надрыв. Можно ярче и смелее, не сдерживать порыв, ведь сценический лед, свет и твой образ черного лебедя не простят полумер, блеклости и бледности. Впрочем, тебе и в жизни этого не простят, точнее, ты сама себе даже. Тонкая кисть, темные, почти черные краски — тени и стрелки почти до висков, как в том самом фильме у Натали Портман, — чтобы выглядеть ещё неудобнее и ещё шершавее, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. В конце концов, твоя роль это предполагает.        Теперь даже и в зеркало смотреть как-то попроще — самой себя и не осталось толком, и вот, в этой разномастной обстановке, действительно появляется Одиллия. Холодная, мрачная и обольстительная, практически синоним обману, та самая, что не имеет права на любовь по умолчанию.       Алина улыбается, но в сочетании с макияжем и собственным бардаком внутри выглядит действительно почти что инфернально.        Дверь распахивается, принося с собой шум суеты из коридоров перед подготовкой к шоу и Вику — изящную, улыбающуюся, пока ещё только со светлой пудрой на лице, но все равно очень красивую. Её голубые глаза сияют так, как могут сиять глаза девушки, когда она любима и любит сама, — они с Никитой были неразлучны и после завершения своей карьеры, и дело даже было не в том, что они, конечно же, все ещё оставались танцевальной парой. Точнее, не только в этом обстоятельстве. И их такое поведение и постоянная забота друг о други не были чем-то вынужденным или вымученным — естественной потребностью, которая явно была из разряда «как дышать».       У Алины что-то болезненно екает под ребрами — не зависть, нет. Это было бы слишком просто. Скорее… опять, в очередной раз, запоздалое сожаление.       — Ух ты, уже готова? — звенит Викин нежный голос, пока она скидывает спортивную форму и остается в тонкой майке, готовясь заканчивать свой макияж. — Вышло просто огненно! Эх, я тоже хочу так, чтобы поярче, — со смешливыми искорками в глазах  показывает она пальцами направление Алининых лебединых стрелок, — Но мне сейчас главное не переборщить — чтобы и на льду не потеряться, но и не быть слишком драматичной для Одетты.       И смеётся. Не раздражающе и не нарочито совсем, как многие старшие девушки, а мелодично, искренне. Алина улыбается ей тоже — а то, что Вика может потеряться со льда, это, конечно, иронично. Ей чудо как идет роль белого лебедя, а уж когда они с Никитой вместе на льду… настоящая магия, какую, пожалуй, и не сыграешь.       Любовь.        Алина закрепляет на голове лебединые «ушки» невидимками, черные перышки делают глаза ещё более выразительными и пугающими. Вот только это не так просто, закрепить затейливое украшение, она добавляет лака и пробегается пальцами ещё раз, чтобы удостовериться, что все держится крепко и надежно, чтобы ничего не слетело от скорости и движений на льду.        Большой камень на кольце на правой руке бликует ярко под маленькими лампочками у специального зеркала, Вика, открывающая тени, смотрит заинтересованно.       — Ого! — она, нервно дернувшись, поворачивается на такой резковатый Викин голос, слишком ярко он вырвал её из тяжелых мыслей, и тут же понимает, в чем дело. Вика приподнимает брови и показывает движением подбородка на её кольцо.— Алинка, это что, получается, тебя можно поздравить?        Алина рада, что плотная пудра не покажет то, как могли бы сейчас заалеть её щеки, судя по тому, как её лицу резко стало жарко. Она смущенно опускает глаза — ещё одна ложь, но если уж и играть роль, то проживать придуманный спектакль до конца.       — Получается, да… — тихо говорит она, отводя глаза. Ну, чем не естественное смущение? — Только пожалуйста… пока не нужно об этом говорить, хорошо?       Алина отвечает на объятье Вики — то самое, девичье-радостное, поддерживающее.       — Конечно, конечно, — горячо кивает она.        И не задаёт вопросов, хотя, наверное, и хочется — всегда деликатная и вежливая.        Алина же, наученная за столько лет жизни в раздевалках и коллективах, понимает, что едва ли это останется незамеченным, тем более, что она уже оставляла «крючочки». И тут даже без претензий к Вике.       Алина снимает кольцо и убирает его — не очень дальновидно было вообще таскать такую дорогую вещь, но ей плевать.        Абсолютно всё равно.        На удивление, её выступление получается особенно ярким, а она, после — останется совершенно опустошенной, как будто бы внутренности ржавым совком вычистили. Не было сил ни вставать толком, ни есть, ни ползти куда-то дальше, чем до такси, а потом и до своего бездушного номера, где она сразу же отрубилась, перед этим матерясь на чем свет стоит, пока смывала и макияж, и лак с волос. Проспала без снов до самого утра, а там — по новой. И это её очень даже устраивало.

***

      Петя искренне ненавидел зимнюю сессию. Нет, то, что он в целом процесс своей учебы любил, и что она здорово его подстегивала его, давая то самое такое необходимое переключение с изматывающих тренировочных и соревновательных будней, он и не думал отрицать. Однако и то, что ничто студенческое, в том числе и это противное тревожное переживание из-за того, что приходилось нагонять большой объем материала за короткий срок, ему не было чуждо. Но сейчас этот ком, который предстояло разгрести и распутать, очень кстати оказался — он хоть и давил, но удачно заглушал все то, что нельзя было решить, играясь цифрами или компилятором. А неожиданная потребность сбежать из конуры тоже сыграла в плюс — он даже снизошел до студенческого коллоквиума, где с некоторыми одногруппниками корпел, готовясь к защите одного проекта и просто ботанил.       Это оказалось довольно легко, даже  — атмосфера общей выматывающей зубрежки, как ни странно, заряжала и подбадривала, а то, что рядом с ним была занималась его одногруппница-староста, с которой у него были хорошие отношения, тоже было удобно. Впрочем, он и сам был готов объяснить ей что-то, если вдруг успел ухватить тему лучше.       Но измотанность сказывается — он тянется на стуле, разминая затекшую спину, откидывается назад. Смаргивает эту пелену, какая бывает, когда долго залипаешь в экран ноута и фокусируется на другом. Как Юля, крепко задумавшись, то и дело запускает пальцы в золотистые волосы, которые она выпустила из хвоста, как мерцают экраны их ноутбуков, и как за окном вечер потихоньку вступает в свои права. Мысли плывут, как низкие темноватые облака за окном, и он подмечает боковым зрением, что Юля оборачивается к нему.        — Ты выглядишь очень уставшим, — Юлин голос звучит вдруг не так, как звучал ещё четверть часа назад, и у Пети чисто инстинктивно что-то неприятно дергается под ребрами от такой её интонации и особо пронзительного взгляда светло-зеленых глаз.       Он замечал этот взгляд и раньше, конечно, просто не держался за эту мысль. Не мог не заметить, все же — то ли не прошли даром эти его хоть и странные, а все же близкие отношения с девушкой, то ли просто вырос и вокруг стало слишком много внимания от женского пола, на которое уже сложно было не обращать внимание так, как раньше.       — Все сейчас уставшие, сессия, — деланно-невозмутимо пожимает плечами он, опуская взгляд.       Почему-то тяжело смотреть вот так вот Юле в глаза, хотя он знает, почему. Мысленно отчитывает сам себя — может, это и он где-то потерял берега, привыкнув, что ей можно было написать в любое время дня и ночи с любым тупым вопросом по учебе, подсесть на лекции, рассказать весь свой айтишно-рокерский стендап и получить одобрение в виде счастливого смеха, или подвезти пару раз ее по пути. С ней в целом было легко и спокойно, он не нашел бы, наверное, ни единого недостатка в ней, даже если бы и захотел. Наверное, с такой как она хотелось бы даже попробовать сходить погулять — ну типо, то классическое свидание, с каких начинаешь выстраивать что-то адекватное, а не… вот так вот, в омут с головой. Да, у нее словно не было недостатков, разве что кроме одного — она смотрела фигурное катание. И, как он предполагал, следила за его карьерой больше, чем ему бы того хотелось.       — Ты — не все, — говорит она резковато и как-то пылко слишком, и тут же добавляет, смутившись. — Ну то есть, у тебя же твои тренировки, выступления.         — Да… у нас все так.       — Все учатся на такой сложной специальности, как ты? — она ехидно улыбается, и он, наверное, даже мог бы счесть это очаровательным, если бы конченное подсознание хоть на миг перестало бы сравнивать.       — Ну… не все в спортивном прям, — уклончиво ответил он. — Кто-то на врача, кто-то на юриста. Кто-то ещё и подкатки берет. Да везде тяжело совмещать, если честно.        — И правильно, если честно, — она отворачивается, перекинув волосы за спину и смотрит вперед, демонстрируя изящный профиль. — Не всем же работать тренерами, особенно, если у тебя такие блестящие мозги.       Петя дергает уголком губ, но спорить ему не хочется — сразу перед глазами возникли Дайнеко, Арутюнян, да и многие другие из его мира, — едва ли можно было воспитать чемпиона без блестящих мозгов.       — Особенно сейчас, — продолжает Юля. — Когда вы никуда не ездите. Ты решил, что будешь делать дальше? По сути, нам остался ещё год, и, даже если не идти в магу… ты слышал, куда взяли двух ребят после стажировки? Как раз перед дипломом.        Он слышал, — хорошая фирма, отличные условия и прекрасная зарплата с возможностью стажировки в крупной иностранной компании. Но ему не нравится, куда заходит этот их случайный разговор.       — Слышал, клево, — едва ли его это вообще хоть как-то затрагивает, ему кристаллически все равно сейчас на свою потенциальную карьеру по специальности, а вот другие её слова почему-то задевают. — В каком смысле — решил, что дальше?        Его голос звучит ощутимо холоднее, но Юля этого не замечает, и, задумчиво разрисовывая ручку на черновиках, продолжает:       — Ну в том, что… Олимпиада же мимо, да? — снова тот самый болезненный укол внутри. — Значит, можно сосредоточиться на карьере, ведь у нас здесь… у тебя хорошая специальность будет на выходе. Спорт же не навсегда, смысл убиваться.       Он вздыхает еле слышно — он не жалует такой треп из пустого в порожнее, и, наверное, хоть и может понять такой взгляд со стороны, да только для него это звучит ещё даже хуже, чем нечто в стиле «смысл ходить в институт» или вообще «смысл дышать».       «Спорт же не навсегда, смысл убиваться» — но почему-то в голове сразу возникают другие слова, губы в губы практически произнесенные, с той едкой спортивной злостью, без которой вряд ли у кого-то из них получилось вообще хоть что-либо.       «Чертов Гуменник, не смей сдаваться»       Петя отвечает одногруппнице что-то уклончивое, понимая, что даже смысла нет объяснять свою позицию, а внутри будто окончательно удостоверяется в том, что нет ему места в той, нормальной чьей-то жизни, как он думал раньше.       Только в такой же сумасшедшей, и, видимо, без полумер.       Прости, Юля. Мне с тобой совсем тихо.

***

      — Подожди… и что, это все? Весь ваш разговор? Ты больше ничего не спросил у неё, не выяснил?       Пете хочется завыть, что, откровенно говоря, совсем не в его стиле. Он рассказал Владу — впервые в жизни, наверное, искренне ощутив эту реальную потребность разделить боль, которую тебе по-настоящему трудно прожить в одиночку, хоть и крайне нелегко было вытащить настолько неприглядный кусок души, оставшись при этом практически голым и уязвимым. Но он смог, и Влад не посмеялся, не отмахнулся, а реально, проникнулся с первых же его слов, а до этого — от одного только его ещё более закрытого поведения в последние дни, и поэтому самозабвенно выковыривал-выковыривал его из раковины и, все-таки, выковырял. Удивился, что уж говорить, но все приговаривал и вспоминал, как Алина тогда плакала у него в объятьях на Чемпионате России и выглядела так, словно и у нее мир рухнул.       «Не вяжется» — вот так вот без обиняков вынес вердикт его друг, и у Пети внутри будто что-то темное шевельнулось — ну нет, блин, если сейчас начинать ещё вот все рассматривать в сослагательном наклонении…        И вот, они сидят поздно вечером у Влада дома, куда Петя сбежал, по его мнению, почти позорно — короткая передышка между шоу, и вот он уже поплыл в своем собственном, чего вообще никогда не было, и поэтому уже вторую ночь собирался у него ночевать. Потому что здесь, у Влада, в уютном беспорядке, с дурацким сериалом на фоне и с едой из доставки, было как-то полегче.       Немножко стыдно было перед Илоной, и он честно собирался завтра свалить, но она готовилась к сессии в другой комнате и даже была рада, что Влад не дергает её по пустякам. Впрочем, сегодня Илона, видимо, разжалобившись таким Петиным видом, пожертвовала своим временем и приготовила ужин — простая, домашняя еда за одним столом под ютуб, разделенная на троих, не только была особенно вкусной, но и просто согревала душу. Они потом взяли на себя уборку кухни, Илона сначала отнекивалась (Петя тогда не понял, почему, ведь она готовила — им справедливо было бы убраться), а потом понял, потому что он сам ещё раз убирался за уборкой Влада, над чем они посмеивались уже вдвоём с его девушкой.       На второй же день Влад упорно продолжает задавать одни и те же вопросы, словно надеясь, что если он колупнет его еще раз, так Петя выдаст какое-то неожиданное наблюдение из разряда «между строк», которое он пропустил изначально.       — Ты на приколе? А что я должен ещё был у нее выяснить? Явки-пароли на того… кто там у неё сейчас? Или подробно расспросить, как именно он ее выгуливает?       По доброму и бесхитростному лицу Влада пробегает смущенная тень, и Петя почти с наслаждением следит за этим.        Да, грубо. Да, некрасиво.       У него самого будто оскомина была от этих слов, но не приукрашивать и не оправдывать, даже если тебе все ещё очень сильно не похер, как та самая болезненная прививка, от которой тебя будет бить температурным отходняком — необходимость.       Чтобы не заболеть тем, от чего вылечиться не сможешь, чтобы хоть как-то собрать себя в кучу и не дать постыдно развалиться на осколочки.       — Нет, — вздыхает Влад, но слова его звучат твердо. — Я не об этом, а вообще скорее о том… ай, короче. А ты не думал, что она просто не дождалась от тебя какой-то ясности? Или что это вообще какая-нибудь дурацкая проверка, а ты так легко… слился?       Слова Влада по-прежнему противно жгут что-то внутри, но Петя заставляет себя вслушиваться и посмотреть на ситуацию другим взглядом, хоть все его существо этому и сопротивляется.       Проверка. Проверка. А вот это вот уже звучит чем-то на грани температурного бреда.       — Какая, блять, проверка?       Влад отводит взгляд в сторону и вздыхает так, будто бы знает какую-то тайну мироздания, которая Пете априори неведома. Это непривычно, если честно — за время их дружбы это Петя привык уже разжевывать ему всякие там тайны, в том числе и мироздания. Не наоборот.       — Мы с Илоной три года встречаемся, а до этого… короче, не важно, — он закидывает руки за голову и отклоняется назад, Петя видит, что он словно куда-то внутрь своих мыслей заглядывает. Его лицо задумчивое, но вместе с тем было видно, что он точно знает, о чем говорит, и Пете не по себе от этого становится — как будто бы Влад взрослый и уверенный, а он просто как какой-то малолетка с нулевым опытом. — Было всякое, и я тупил, и она исполняла… но как-то получалось вовремя поговорить. Что, если она устала быть просто для тебя… кем? Никем, типо?        В мыслях сразу всплывает парочка его попыток хоть как-то приблизиться к ней — может, это было невнятно, но… он правда хотел. Алина же сразу закрывалась.       — Она сама отрицала.       — Когда?       — Ну… несколько месяцев назад.       Влад вздыхает и ерошит волосы, и снова этот его взгляд больших блестящих глаз из-под челки — бесконечно сочувствующий и между тем такой, каким смотришь на младшего товарища или ребенка, когда он вот-вот поймёт что-то, что принесет ему разочарование, но это как бы необходимая степень взросления, и никак тебе не уберечь его, даже если и хочется.       — Отрицала, но могла ведь хотеть другое.       — Что? —  выпаливает Петя несдержаннее, чем ему бы того хотелось. —Что за бред?       Влад пожимает плечами.       — Они так часто делают.       — Кто?       — Петручо, господи… — его брови летят вверх. — Девушки, кто.       — Это противоречит всем законам логики, даже самым…       — Законам чего?       — Ну, логики…       Влад смотрит на него несколько секунд, которые ощущаются в моменте очень долгими, он видит, как начинают дрожать уголки его губ, как он морщит нос, как будто бы хочет чихнуть, и вдруг взрывается нервным смехом — у Пети аж глаза невольно шире распахиваются.       — Алина, логика… —  Влад задирает голову и вздыхает пару раз прерывисто, пытаясь, видимо, пережить этот неловкий приступ. — Прости, ты точно уверен?        Так вот в чем дело. Петя, вопреки свербящему раздражению и всё ещё не отступившей той самой особенно постыдной для него обиде, чувствует, как тоже хочет рассмеяться.       — Блять, Влад. Ну не смешно нихуя… — впрочем, тут же опровергает собственные слова, пропустив-таки пару истерических смешков. — Ладно, ну если только чуть-чуть…       Влад, кажется, приободряется тем, что его друг не совсем раскис — а шутки, даже самые дебильные, всегда их спасали и были лучшим лекарством, в любых, даже самых паршивых и конченных ситуациях.       — А что ещё остается! — с жаром выдает он, и доверительно пододвигается ближе к Пете, видимо, решив, что можно дальше ввинчиваться в его пока ещё очень свежие раны. Впрочем, прав он — надо разбираться сразу и полностью, и плевать на хрупкое эго и боль, потому что если затянуть, то только хуже еще будет. — Ну а если серьезно — что, если она реально ждала от тебя именно какого-то решения? Что ты заревешь типо, нет, нихуя, куда это ты собралась вообще, моя хорошая? Я же тебя люблю, трамвай куплю, не отпущу и всякое такое…       — Ну да, и вот я уже абьюзер самый настоящий, эталонный практически, из рилсов.       Влад вздыхает — Петя думает, что он и сам этих рилсов куда больше чем он видел. — Да ну почему сразу-то, блин… просто хотя бы… ну, высказать все. А что терять то?       Действительно. Терять и вправду было нечего — но он совершенно упрямо хотел сохранить лицо до последнего.       Потому что больше всего на свете он ненавидел унижаться, а под эту категорию, у него, пожалуй, попадало слишком много разных жизненных аспектов.       Но вопреки своей едкой иронии, Петя опускает глаза. Может, в чем-то и прав Влад, от осознания чего становится только хуже, потому что возможность схватить её за руку и прижать к стенке уже упущена. Но Влад и не знает всего — не видел её лица и глаз, как видел Петя, в конце концов. Если бы это было нелепой шуткой, поверкой этой пресловутой — а Алина, как ему кажется, даже вполне могла бы устроить этот маскарад, перед этим нагнав драмы специально.       Она это умела.       Но потом… не выдержала бы.       Никогда не выдерживала, всегда эмоции верх брали — и когда обижалась на него, и когда искренне радовалась его или своим победам.       Засмеялась бы — он вдруг представил это до болезненной четкости. Тем самым, детским, искренним смехом девчонки, которой удалась давно задуманная ей шаловливая выходка — наверное, даже бы обняла и принялась сразу просить прощения, смотрела бы снизу вверх в его глаза, и болтала бы что-то в духе: «ну Петечка, ну ты такой дурачок всё-таки, оказывается», пока он злился бы на неё, конечно же.       До него вообще зачастую многие эмоции медленно доходили, и медленно он отходил от них  — и поэтому так и представлял, как он идет надутый в машину, а она цепляется за его локоть и что-то там лепечет…       Но это все так и осталось в его фантазиях. Реальность же — холодное, нет, практически ледяное прощание, резкие однозначные слова, которые нельзя никак по-другому интерпретировать, не вопрос, не предложение, не попытка найти компромисс. А просто… ну, когда тебя уже поставили перед фактом, и тебе ничего не остается, кроме как это принять, ну или так же скатываться в ненужные эмоции, которые он всегда считал больше унижением, чем тем адекватным, что может привести хоть к какому-то результату.       Но надежда, подкрепленная сильными чувствами — упрямая, глупая штука. И слова Влада дают её, и сразу хочется хвататься, как за спасительную соломинку.       — А если ты прав? Что мне теперь… делать? — вырывается у него так по-детски.        В больших глазах друга напротив — бесконечное сочувствие, но ответа в них нет, конечно же.       — Я не знаю, но… попробуй ещё раз поговорить. Если не сейчас её искать, то… чуть позже. Вы же ещё пересечетесь. Если у неё было что-то серьезное к тебе, значит, не могло так быстро и резко закончиться. Может, ты что-то поймешь в моменте и сможешь… сможешь что-то сделать.       Это звучит как крупица чего-то здравого, правда разогнавшийся мозг привычно видит кучу опровергающих вещей целесообразности этого мероприятия.        Но, в конце концов — сохранять голову холодной  и следовать четкому плану, не сбиваясь с него, — это единственное, что ему осталось. Ехидно подумав про себя, что он уже попробовал в чувства и полагаться на них — да так грандиозно, что видимо, ещё долго будет приходить в себя.

***

      Под конец череды этих бесконечных зимних шоу Петя чувствует себя уже вполне уверенно — привык и к бешенному темпу, (даже стало легче кататься, набрал, видимо, недостающей физухи) и к этой атмосфере вечного кипиша, и к тому, что ему много надо было кататься вместе с Лизой в паре, и держать её надо льдом, даже — по началу он боялся, что он накосячит и она шлепнется по его вине, но она его, смеясь, успокаивала. И да, все получалось лучше, чем он даже сам от себя ожидал.       Привык и к тяжеловатому плотному костюму, который частенько мешал при выполнении элементов, к духоте этой привык перманентной, от узких коридоров, большого количества выступающих, забитых раздевалок, обилия костюмов и декораций (на льду лишь становилось посвежее), привык к тому, что ему постоянно делают прическу, куда вплетают ободок на лоб, а потом девушки-фигуристки ходят и улыбаются — мол, не тянет юный Петечка Гуменник на Иванушку-дурачка, и даже лапти нужной погоды не делают и образ его не «простят», слишком уж ладный получается, как принц почти что.        К запахам пыли, какой бывает только в подобных местах, от тяжелых, не так часто стираемых драпировок — тоже, а ещё на запахи пудры и лака для волос перестал обращать внимание, к шуму и гаму, или же наоборот, к тихому гулу сплетен в раздевалках, тоже привык.       Вот и сейчас — Маша, визажист и стилист по волосам, которая помогала здесь на шоу спортсменам с их гримом и прочим, и с которой они бродили уже добрых несколько минут, в попытках найти себе в этом хаосе место, где можно было расположиться и быстро привести его в порядок, завела его не в раздевалку, а в небольшую гримерную, уточнив перед этим, все ли там одеты (очевидно, что там, видимо, готовились к выступлению девушки), и, получив утвердительный ответ, посадила его и начала раскладывать все свои необходимые рабочие инструменты. Пете вмиг стало скучно, две девушки из массовки у зеркала с любопытством на него посмотрели, но быстро вернулись к своим сборам и, хоть и понизили голос почти до шепота, но этот шепот был таким, который громче некоторых разговоров слышался. Петя пожалел, что оставил наушники, потому что пока Маша протирала расчески и распутывала его волосы, он уже успел наслушаться, кто с кем засосался, кто с кем рассосался, у кого родился, кто с кем женился и кто только планировал, и девушки все продолжали болтать, орудуя кисточками:       — Кстати, надо с Аньки стрясти подгон, за то, что я подменяла её у Навки.       — Ну ты хитрая. Ты же говорила, зато теперь тебя записали и будут звать, если что?       — Ну да. Так Аньку-то я все равно выручила!       — Ага. Только ей теперь и не позвонят.       Их смех, заливистый и достаточно громкий въедался в мозг в этом небольшом помещении, и он позавидовал Маше, из наушника которой (она не была забывашкой, как он, очевидно) слышалась приглушенная музыка.       — Да короче, этим летом по-любому тоже все будут жениться, вот увидишь. Насмотримся ещё.       — Ой, да ладно… кто переплюнет свадьбу Трусовой-Игнатовой по медийности? Та же Анютик Щербакова вроде не собирается замуж.       Девушки быстро возвращаются  к особо излюбленной теме, видимо, и Петя вздыхает, отводя глаза в сторону и покачиваясь случайно на стуле, за что получает от Маши небольшой втык.        — А чего старших не вспоминаешь?       — А что с ними??       — Загитова ходит с кольцом на пальце уже с первых январских шоу, и я слышала, как она говорила, что как же сложно успеть со свадьбой до конца лета.        Петя замирает. А вот это уже кажется чем-то интересным, и тем, от чего и отмахиваться даже не хочется.        Каждое слово, сказанное пусть и тихо, а все равно будто иголкой в мозг впивается и звучит так оглушительно громко внутри, что он невольно дергается. Загитова. Кольцо. Что, блять?       — Прости! — руки визажистки на его волосах останавливаются, видимо, подумала, что зацепила его волосы, и он поэтому дернулся. — Больно?       А он вообще перестал ощущать такую мелочь, что ему там что-то на голове делают, хотя и не любил, когда волосы трогают — ему бы на стуле удержаться.       — Н-нет, все ок, продолжай…те, — еле как хрипло выдавливает он из себя.        Пете кажется, что внутри что-то обрывается и буквально разбивается вдребезги. Так, что даже в ушах звенит, и он с трудом вслушивается в дальнейший треп, который продолжает литься.       Впрочем, как назло, продолжает слышать каждое слово — будто все восприятие обострилось до предела.        — Чего??       — Того.       — Подожди, а за кого? С чего такая поспешность? Она что, беременна?       Поспешные вопросы, интонация, это придыхание в голосе — все царапает нервы с особым, изощренным усилием. А он не может перестать вслушиваться.       — Пфф, она худая как щепка, какая беременность. Откуда ты знаешь про поспешность? Она ведь не светила своей личной жизнью никогда.        Петя растирает лицо ладонями, надеясь словно, что если вот он их сейчас оторвет от обратно, то все это исчезнет — эта раздевалка, эти девушки, их сплетни, он сам.       — Боже, как же интересно, кто он. Кто-то не из наших, да? Ведь иначе бы спалились давно уже.       — Говорят, там кто-то серьезный, а вообще, фиг знает.       — Понятно, продалась наша красавица, всё-таки.       — Ты дура! А зачем ей сопляки? Или ты забыла, кто муж у той, у кого самые шикарные шоу у нас в стране?       — Ну да. Такие по-мелкому не играют. К тому же, она и сама хочет видимо куда-то туда же куда и Навка, поэтому ей и нужны спонсоры.       Петя уже и не замечает даже, как Маша заканчивает с его волосами, что плетеная повязка уже туго сдавливает лоб, не замечает, как она брызгает едко пахнущим лаком сверху, как что-то говорит ему, на что он невпопад отвечает. Как встает и выходит на негнущихся ногах, как вокруг будто и звуки приглушаются, и все краски даже.       Он разговаривает сам с собой внутри, призывает себя успокоиться, включить голову — ну да, что-то услышал. Ну да, такие вещи на раз-два разносились всегда, и спрятаться от них было невозможно, даже если сильно захотеть, если это уже типо было случившимся. Не разбирая даже дотошно слова, хотя каждое звенело в голове так ясно, что это было даже по-злому иронично, уговаривает себя — просто разговор, просто сплетни, могли исказить, додумать, придумать, не так понять, что угодно…       Но почему-то внутри что-то скребет и шепчет, что так, скорее всего, оно и есть.       Вдох-выдох — он дергает за ворот, который душит горло, буквально, пытается унять разогнавшийся пульс, и почти не слышит, как кто-то подходит сзади, как кто-то берет его за предплечье.       — Петь! Вот ты где, оказывается, а то пропал совсем, — голос Лизы выдирает его из этой глухой и душной пучины, он поворачивается к ней — уже полностью готова, накрашена, улыбается, хоть и запыхалась, от чего царапает внутри запоздалый стыд — бежала, видимо, за ним, а он и не слышал. — Пойдем уже, скоро. Что у тебя с лицом, господи? Ну-ка улыбайся, как ты можешь, — её тонко очерченные брови летят вверх, она смотрит на него снизу вверх сочувственно, но не без той чуть снисходительной иронии. — Ты не забыл, что у нас сказка, а не портрет твой Дориана Грея? Ты не прибей меня только, а то потом вопросики возникнут. Давай-давай, отмирай, вспоминай… ты — Иванушка-дурачок, я — Забава, у нас добрая сказка — водяные там, частушки и прочий набор радостей.       — Да, слава Богу, что без лебедей.       — Чего-чего?       — Да нет, это я… да не важно. Извини, телефон оставил. Да все… все хорошо, душно просто.       Улыбается послушно — так, что скулы сводит.       Лиза прыскает, явно позабавленная его внешним видом и как всегда странноватыми репликами, показывает ему большой палец и стремительно идет вперед, не сомневаясь, что он следом двинется.       Он и идет.       Её смех звенит в узком коридоре, он жмурится на мгновение, и ускоряется, следуя за её уверенной фигуркой в ярком цветастом платье.       Взгляд цепляется мимоходом за собственное отражение в припыленном темном зеркале — потерянный взгляд вдруг удачно сочетается с костюмом и прической этой. Эталонный Иван-дурак, кто-то сомневался ещё?       Почему-то вспоминается, как Влад рассуждал о том, что надо бы еще раз поговорить. Ему хочется прямо сейчас, если честно — что же, пригласит тогда сам, спросит, глядя в глаза.       Пока гордая птичка не окоченела окончательно в этом холодном городе, а у доброго молодца не усвистела фляга. Дожать этот последний абзац их паршивой сказки, прямо как эти последние выматывающие шоу.