Mein herz brennt
25 мая 2026, 20:14i don't relate to you
i don't relate to you, no
'cause i’d never treat me this shitty
you made me hate this city.
Телефонный звонок разрезает вязкую, оглушающую тишину гостиничного номера, ворвавшись в личное пространство Алины особенно бесцеремонно. Она сидит на широком подоконнике, бездумно глядя на свинцовые, тяжелые питерские тучи, и механически крутит в руках то самое проклятое кольцо, когда экран ее айфона, лежащего рядом на стопке распечатанных договоров и дизайнерских визуализаций, внезапно вспыхивает. Алина скользит равнодушным взглядом по дисплею и замирает — сердце, до этого бившееся в глухом, замедленном от недостатка сна ритме, вдруг совершает кульбит и с размаху ударяется о ребра. На экране светится короткое, бьющее наотмашь: Петечка и куча эмодзи. В моменте звонок от него кажется каким-то абсолютным, низкопробным сюрреализмом, сбоем в матрице или ошибкой оператора связи. Люди, которых ты совсем недавно хладнокровно растоптала каблуками в темной подворотне, не звонят просто так тебе в будний день. Они блокируют номера, заносят аккаунты в черные списки, удаляют переписки и проклинают твое имя до десятого колена. Она не отвечает. Не может заставить себя протянуть руку, пошевелиться даже. Просто сидит, вжавшись лопатками в оконную раму, и, не моргая, гипнотизирует светящийся прямоугольник, пока тот не гаснет, погружая комнату обратно в полумрак. Алина судорожно, со свистом выдыхает воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как по спине стекает липкая, холодная капля. «Слава богу», — проносится в ее голове. Но Гуменник, этот упрямый, целеустремленный технарь до мозга костей, привыкший добиваться идеального исполнения сложнейших алгоритмов и на льду, и вообще везде, очевидно, не собирается сдаваться после первой неудачной компиляции. Телефон звонит снова — раздражающе требовательный и бескомпромиссный в своей настойчивости. Руки Алины начинают дрожать так сильно, что, когда она всё-таки сползает с подоконника и хватает смартфон, ей приходится придерживать его второй ладонью. Большой палец, скользя по влажному экрану, с трудом смахивает зеленую иконку вправо, и она не помнит, когда в последний раз вообщец ей было так тяжело принять звонок. — Да? — с противно тлеющей внутри досадой она почти не узнает свой голос. Он звучит хрипло, жалко и надломлено, словно у простуженного подростка. Алина тут же прокашливается, отчаянно пытаясь натянуть на себя спасительную маску надменной стервы, но и мышцы лица слушаются плохо. Гуменник не утруждает себя приветствиями. Никаких формальных «привет», никаких обезличенных «как дела». Его голос, звучащий из динамика, кажется лишенным абсолютно всех человеческих эмоций. В нем не считывается ни злость, ни его привычный сарказм, ни затаенная боль даже. Будто сухой и выверенный, чуть металлический тон операционной системы, сообщающей о системном сбое. Петя, который и в лучшие-то времена никогда не отличался повышенной болтливостью и склонностью к долгим лирическим отступлениям, сейчас и вовсе звучит лаконичнее телеграммы. И от этого родного, низкого, чуть глуховатого голоса — голоса, по которому она, оказывается, успела соскучиться до такой степени, что у нее до легкой тошноты свело желудок, — внутри Алины всё сжимается в тугой, болезненный комок. Она прикусывает губы так сильно, что на языке появляется металлический привкус крови, только чтобы не всхлипнуть постыдно совершенно прямо в трубку. — О чем, Петь? — заставляет себя добавить в тон немного ленивого, тягучего равнодушия, изо всех сил контролируя предательски дрожащие голосовые связки. — Мне казалось, мы всё предельно ясно обсудили. У меня завтра финал гастролей, я очень занята... — Просто пара деталей, Алин, — резко, словно скальпелем, перебивает ее Петя. Его такой отчужденный тон кажется ей все еще чем-то совершенно нереальным, и она давит в себе дрожащий вздох. — Мне… нужно знать. Завтра после твоего последнего шоу. Я подъеду к служебному входу. Сядешь ко мне в машину, мы просто поговорим и закроем этот вопрос навсегда. Он не спрашивает даже — ставит перед фактом словно, а отказаться у неё даже и язык не поворачивается. В конце концов, как будто бы у него действительно есть на это право. — Хорошо, — только и получается выдавить из себя у нее, она до боли в пальцах впивается в холодный пластик подоконника. — Я выйду. Раздаются короткие гудки — он сбрасывает вызов первым, не дожидаясь ее прощания. Алина медленно опускается на край разобранной кровати, отбросив телефон в сторону. Ее начинает колотить крупной, неконтролируемой дрожью. Она и знает, и одновременно совершенно не знает, что именно он скажет ей завтра в этом замкнутом, пропахшей его парфюмом и кожей своем автомобильном салоне. Она истерично почти что хочет этой встречи, жаждет хотя бы еще раз увидеть его резкие скулы, его длинные, вечно растрепанные волосы и его глаза не с фотографии, не с экрана трансляции или по ту сторону бортика, а рядом, без чужих глаз, в общем интимном пространстве. И в то же время она до какого-то иррационального чувства, от которого хочется бежать и не оглядываться, и не подходить завтра и близко к нему и к его машине, опасается этого разговора. Ей страшно, ей невыносимо, сжигающе стыдно за весь этот дешевый спектакль с фейковым кольцом и сплетнями, которые она сама же и расплодила, как чуму. А еще она просто банально и невыносимо соскучилась — по нему, по своему Пете. По тому высокому, нежному, немного отстраненному мальчику-интроверту, который мог часами молча гладить ее по волосам, пока она жаловалась ему на усталость от съемок. По тому мальчику-гению с его специфическими шутками про его учебу и вообще про все на свете, который прятал ее от всего мира в своей старой питерской квартире и любил ее искренне, без оглядки на их сложную публичную жизнь и прочие жизненные сложности. Но, сидя сейчас в пустом номере и глядя в одну точку, Алина с леденящей кровь ясностью понимает одну простую вещь. Завтра в машине ее будет ждать не ее любимый мальчик. Завтра ее будет ждать хладнокровный инквизитор, чей выдающийся мозг уже всё проанализировал и выдвинул свой вердикт. И этот новый Петя, выкованный из ее собственной лжи и его боли, вряд ли скажет ей хоть одно нормальное, человеческое слово. И едва ли можно сказать, что она не заслужила каждое из них.***
После услышанного в гримерке Петя решает не откладывать этот разговор в долгий ящик — потребность прояснить все окончательно болит и нарывает внутри, и теперь больше нет сил. Надо решаться, и резать по живому, а иначе — уже полная ампутация. Он подъезжает туда, куда она скинула геолокацию, любительница перестраховываться что раз, — сегодня последнее её шоу, и она только только-только освободилась. Предупредила настоятельно, что у неё почти всего ничего времени, и самолет уже скоро, но он еле удержался от шутки — о, теперь уж точно он вряд ли сможет позволить себе забрать слишком много ее драгоценного времени. Он в принципе и так всегда предельно лаконичный. По жизни. Время от вчерашнего разговора до этого вечера Х полетает быстро, вот только последние минуты ожидания тянутся мучительно, будто кто-то поставил на их на издевательское замедление. Неприятное волнение собирается внутри, он стискивает холодный руль, словно пытаясь найти опору, вглядывается в подернутый непрозрачной дымкой вечер, внутренне дергается каждый раз от хоть сколько-то отдаленно похожих силуэтов. Когда же замечает тот самый, самый нужный, кусает губу, не без раздражения призывая внутренне прийти уже в себя, и не позориться окончательно. Петя растирает лицо, когда замечает, как Алина стремительно подходит к машине. Распахивает дверь, садится рядом на пассажирское — видеть её так близко опять кажется очень странным и очень правильным одновременно. Пахнет морозом и её духами — теми самыми, насыщенными и тяжеловатыми, которые потом ещё долго оставались после нее у него в машине, на постельном белье и даже на собственных волосах и коже. У нее яркий макияж после шоу, который вблизи кажется каким-то просто звеняще пошлым, хотя он и понимает, что это необходимость. А он-то думал, что привык уже за столько лет, катаясь с фигуристками в этих же самых постановках, но тут почему-то сильно режет глаза. А может, ему просто хочется увидеть её чистое лицо. — Так… что ты хотел? — ее голос чуть дрожит, и она избегает прямого взгляда, но подбородок приподнимает — отточенно, уверено. Он резко перекидывается назад на сидения, сгребает большой сверток с кресла в красивой пышной упаковке и кладет ей на колени. Шелест разрезает эту тишину, Алина нервно дергается, как будто бы он не большой букет роз ей положил, а что-то особенно неприличное. Розы пахнут свежо и холодно — белые, почти бледные в этом освещении, свадебные. Она же одергивает руки от них так, будто они ядовиты. — Сойдет для невесты? — собственный голос звучит глухо и особенно низко как-то, она распахивает на секунду глаза в немом удивлении, но отворачивается тут же, поджимает ярко накрашенные губы. — Хотел тебя лично поздравить. Прости, не мог пройти мимо. Кстати, — Петя не выдерживает, тянется резко к ней и берет на минуту ее левую руку, минутное замешательство с её стороны, и он успевает почувствовать её пальцы, — как всегда, холодные и нежные, от чего особенно больно становится. Она, словно опомнившись, одергивает её довольно-таки резко. — А где сейчас кольцо-то? Неужели мелковат бриллиант оказался? Петя видит, как Алина морщится, как кусает губы и как напрягаются углы её челюсти. Ему кажется, что она уже вот-вот сорвется, но она лишь поворачивается и говорит тихо, но твердо. — Да вот поэтому и решила не носить пока. Слишком много разговоров… стало. — Серьезно? — он разворачивается к ней сильнее, пытаясь словно взглядом охватить полностью. — Так это правда? — А что? К его удивлению, она отвечает ему таким же — резким, пытливым. А у него уже не хватает сил оставаться деланно-невозмутимым. — Блять, ты серьезно? Ты реально выходишь замуж? Алина дергает уголком губ, но это смотрится… не издевательски, нет. Скорее загнанно. — А что тебя удивляет? — Хм-м… — Пете хочется рассмеяться, но сердце стучит так сильно и больно, и так нервно в виски отдается пульс, что сил хватает лишь на кривую, защитную улыбку. — Может быть то, что и месяца не прошло с тех пор, как ты была со мной? Может быть то, что ты ещё совсем недавно заявляла, что ты принципиально не хочешь ничего… настолько серьезного? Алина зеркалит этот его защитный оскал — в полумарке, в машине, ее красная помада кажется почти черной, и в сочетании с блестящими от непонятной горечи глазами выглядит почти что невменяемо. — А я была с тобой? Внутри что-то особенно злое и нетерпеливое проворачивается — это чувство копилось так давно, что приняло уже какую-то самостоятельную жизненную форму. — Господи, да, и не говори, что это не так, — его спокойствие трескается, как дешевый пластик на морозе. — Мы все равно были … черт, буквально все это время мы все равно были почти что парой. На удивление, она не спорит, и вся спесь как-то разом с неё падает — лишь отворачивается, опускает ресницы. Он продолжает жадно скользить взглядом по её идеально очерченному профилю, рассеянно думая, что уже раздражает даже, что её ничего абсолютно не портит. Ни усталость, ни чуть резче очерченные чем раньше углы челюсти, ни пара лишних миллилитров филлера в губах, не ресницы эти кретинские, которые она клеила на выступления. Может, конечно, он ебнулся окончательно, но она все равно по-прежнему какая-то оглушительно красивая и… своя. — Много воды утекло с тех пор, как я это говорила, — она говорит тихо, но каждое слово впечатывается словно под череп. — Я повзрослела, в конце концов, — уже увереннее отвечает она, и поднимает на него глаза. В них проскальзывает наконец что-то, по чему он безумно скучал — то самое живое, теплое, только ее. — Да, мы, видимо, действительно вели себя как пара. Но разве были мы ею? Да и просто есть мужчины, которые сразу готовы взять за тебя ответственность. Понимаешь? — Что? — он смаргивает эту поволоку истосковавшегося по одному только её присутствию рядом сознания, злясь на себя, что опять поплыл так быстро. — Нет, блять, я вообще не понимаю примерно ничего! Ты не хотела даже отношений официальных типо, какая ответственность? Ты так хотела замуж, серьезно? Алина вздыхает так, словно ей известны какие-то фундаментальные истины, в которых сам он разбирается примерно так же, как свинья в апельсинах. Он сжимает челюсть до боли. Он ненавидит что-то не понимать. Ненавидит в чем-то не разбираться. — Господи, не замуж ради замужа, ну блять, Петя, — вздыхает она, раздражаясь. — Приди в себя уже. Беготня по постелям гостиниц не равно серьезное отношение мужчины к тебе. Было хорошо, было прикольно. Но затянулось, понимаешь? От таких слов становится внутри вдруг очень холодно. То есть, она правда видела их только так? Он дотрагивается до своих скул ладонями на пару мгновений — лицо же наоборот горит, словно мозг плавится где-то внутри. — Охереть просто как ты все это вывернула, — он даже не знает, какой контраргумент придумать, потому что это все похоже на какой-то сюр и бред. — Ты просто могла бы сказать мне, чего ты хочешь, учитывая, что договаривались мы вечно вообще о противоположном. Я что, как то не так к тебе относился? Или я тебя бы не услышал? Не понял бы? — А что бы изменилось? Ты бы бросил Питер и спорт с учебой? Или мне надо было бросить Москву и приезжать, тебе еду по контейнерам раскладывать? — резко вдруг выдает она, впиваясь высокой интонацией ему в мозг. — Или ты так хотел предложить мне выйти замуж, создать семью? Он почти не задумывался над ответом, потому что он правда об этом думал, и если честно, в какой-то момент был в наивной уверенности, что именно так оно всё и будет. Он давно в себе это подозревал, но со временем уверился окончательно — если ему нужен кто-то, он не хочет искать другие варианты. Поэтому и она в его жизни уже воспринималась чем-то… почти что фундаментальным, окончательным. — Да, — твердо говорит он, но не выдерживает, начинает повышать голос, потому что очень больно вот так вот рассуждать об этом. — Позже, если честно, да!… Это ведь вполне нормальный исход, когда люди… вместе? Но я боялся на тебя надавить, думал, у нас получится как-то плавно все… я же тебе сам сто пятьсот раз говорил, что семья это очень важно для меня, господи, да я уже считал тебя своей семьей. Потому что правда верил, что два взрослых человека смогут решить проблемы. Если захотят… оба. Алина расслабляет шарф на горле, морщит переносицу, словно ей физически это трудно слышать. Приоткрывает губы, пару раз хватает ртом воздух так, будто ей становится мало кислорода. Пауза затягивается. Он тоже пытается отдышаться. — Петя, прошу… — её голос уже начинает звенеть, словно она из последних сил сдерживает слезы. — Сейчас уже очень легко обо всем рассуждать. Но это все… ай, не важно уже. Его бы наверное даже тронуло её такое совершенно уязвимое и потерянное лицо, если бы не веяло в воздухе от этого всего такой безнадегой и безысходностью. Безызбежностью, блять. — Охуеть как легко, да, — усмехнувшись, хрипло выдыхает он. — Но любовь тебе нахер не важна тоже, я уже это понял. Но… прости, но очень сложно, блять, поверить, что ты, не умеющая подпускать к себе никого, могла бы за три недели собраться за кого-то замуж. Тебе либо это зачем-то надо, либо… я тебя совсем не знаю, выходит. И он уже даже не понимает, что страшнее — то, что она добровольно ввязывается в какую-то очевидную лажу, или то что он настолько был слеп и наивен. То, что он настолько в ней ошибся. — Ты можешь думать как хочешь, — надрывно выдает она, вбирая воздух ртом. — Имеешь право. Но… любовь? Серьезно, хочешь о любви порассуждать? Ты не говорил, что ты меня любишь. Она права, и он жалеет, что у него не хватило пороху прояснить все раньше. Но с другой стороны… какой смысл, если бы она все равно ушла, если для неё это все так и не стало чем-то серьезным? Ей от его любви ни горячо, ни холодно. Он не спорит даже. Теперь все кажется абсолютно бессмысленным и безнадежным. — Наверное, я просто уже понимал, что меня не любишь ты. Резкий, с тонкой истерикой выдох, он оборачивается к ней — а вот теперь, кажется, она точно слез не сдержит. И вправду — он видит, как блестят тонкие дорожки на скулах. — Это… Боже, — Алина поднимает вверх голову, обнажая уязвимую шею. — Это действительно все не важно уже. Господи.. Телефон в ее руке вибрирует, и она, все еще отчаянно пытаясь не задеть лежащие на её коленях цветы, внимательно вчитывается в уведомления. Воображение сразу рисует сто мерзких картинок о том, кто у неё на другом конце провода. Она все-таки дотрагивается до цветов, сгребает их и кладет к нему на колени. Он понимает четко — вот теперь уже точно все эти выскребающие душу темы для разговоров исчерпаны. — Да не важно уже, знаешь, — голос звучит — Давай, беги... к жениху или кому там. Желаю счастья, нахер. Алина посылает ему на прощание нечитаемый заплаканный взгляд и хлопает дверью, и он, наверное впервые заставляет себя смотреть ей вслед. Потому что надо запомнить, выжечь себе на внутренней стороне черепа — она ушла. И сейчас — это все. Все, что осталось — букет роз на пассажирском, который он сразу же туда перебросил, и он кидает живое совершенство уже позже в помойку возле своего подъезда. Пусть замерзнут, и снег занесет их. Пусть и его догорающее сердце тоже замерзнет, хотя бы чуть-чуть. Поэтому что это уже невыносимо, выдрать бы его и выкинуть прямо со своего девятого этажа, но он боится услышать звук разбитого стекла и сигнализации на машинах. А дальше начинаются копии копий. Каждое утро он встает рано, нервно дернувшись за несколько минут до будильника, опускает голову под кран, потом сушит волосы, давится вчерашней кашей и уезжает из дома, ненавидя эти минуты в заледеневшей машине. Можно согреть заранее, конечно, как и не поливать себе лицо холодной водой каждое утро, но он привык к холоду — он него бодрит и держит в тонусе. После он торчит на катке или сдает зачеты, еле как вытаскивая из себя на что-то между «удовлетворительно» и «удовлетворительно», но поставлю «хорошо», вы ведь ещё выступаете». Каждый вечер он сидит перед ноутом до высохших глаз и плывущего мозга и придумывает отмазку, почему сегодня он опять не заедет к родителям. Потому делать вид, что все хорошо, сил хватает лишь ненамного. Каждый вечер он запрещает себе лезть в соцсети и почти каждый вечер он самозабвенно нарушает данные самому же себе обещания. Давится её фотографиями. Давится их фотографиями. Давится стенами собственной квартиры, где все ещё так остро напоминает о ней — здесь они спали, ели, смеялись, трахались, плакали, ругались, мирились… Её резинки и косметика, забытое белье и даже какое-то платье на нижней полке в шкафу, шампуни в ванной, посуда, полотенца и пледы, которые она сама купила. Рубашки, которые она дарила, какой-то неприлично дорогой парфюм, встречавший его в прихожей всякий раз немым упреком. Её смех и стоны, впечатавшиеся в обои, точнее-в-их-отсутствие, а самое пиздецовое, что он не мог и пальцем пошевелить, чтобы хотя бы убрать эти вещи и сделать уже наконец-то сраный ремонт, потому что не хотел её забывать. Да и как забудешь? Её настолько нет, что она будто везде. Он понимает, что выдрать из груди все же сердце не получится, и потому просто учится игнорировать эту боль, как научился уже за столько лет в большом спорте не замечать и игнорировать все свои хронические травмы.***
Середина января в Петербурге выдается классической: небо напоминает грязную, выжатую половую тряпку, с которой непрерывно капает ледяная мерзость, тут же застывающая и больно царапающая острыми холодными кристалликами щеки, а пронизывающий ветер с Финского залива пробирает до самых костей. Впрочем, для Пети и его одногруппников этот день окрашивается в цвета национального праздника — зачетная неделя официально приказывает долго жить. Да, впереди еще экзамены, но выдохнуть немножко вполне себе можно. Сессия по-прежнему спасает Петю, как и то, что в институте вокруг было много людей и все были очень заняты и озабочены — и так даже становится легче. К вечеру уже Петя и Юля выходят из аудитории, где только что сам он, с видом глубоко скучающего аристократа на эшафоте, сносно защитил свой проект по базам данных, получив в зачетку дежурное «хорошо», даром что переделывать пришлось в последний момент. Его процессор, работавший последний месяц на предельных, критических мощностях, наконец-то мог перейти в спящий режим, потому что глобально зубрить ничего не надо было больше. Но парадокс заключается в том, что именно этой образовавшейся пустоты Петя опасается больше всего на свете. Ведь пустота означает, что в голове опять расползутся непрошенные ядовитые мысли о темных глазах, капризных губах и чужих свадьбах, на какие вряд ли ему прислали бы пригласительный. Они стоят в гулком коридоре универа, одеваясь — Юля, кутаясь в свой объемный, мягкий шарф, что-то оживленно щебечет о том, как чудесно сейчас будет выпить раф в той самую кофейню на канале Грибоедова, когда как телефон в кармане Петиного пальто начинает вибрировать с настойчивостью перфоратора. На экране высвечивается имя Влада. Еще и видеовызов — от этой скверной, по мнению Пети, привычки, Влада никак не отучить было. Он всегда звонил по видео и вопил при этом так, словно он приехал в большой город на вахту и разговаривает с родственниками из ближнего зарубежья, и обижался ведь потом, если Петя не брал трубку. И поэтому Петя едва заметно морщится, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, ведь не зря же несносный Дикиджи накануне вытрясал из него всю душу насчет его плотного расписания. Но трубку всё же снимает. — Петруччо! Ну наконец-то, мой гений чистой красоты и бинарного кода, — его жизнерадостный, оглушительный голос эхом разносится из динамика, так что даже Юля, стоящая рядом, удивленно хлопает ресницами. Петя судорожно нажимает на регулятор громкости, и дальше становится уже более вменяемо, но все равно слышно не только ему. — Тут слушок по квартире пробежал, что только что ты перестал быть рабом высшего образования на ближайшие пару дней! — Это не слушок пробежал, а я имел неосторожность прочитать диалог с тобой и поставить реакции по привычке, — суховато отзывается Петя, потирая переносицу. Впрочем, он рад слышать его все равно и не может удержать легкой полуулыбки. — Чего тебе надобно? Я сейчас не в том агрегатном состоянии, чтобы поддерживать твой уровень социального энтузиазма. — Отставить пораженческие настроения! — рявкает Влад с нарочитой командирской интонацией. — Мы с Илоной и ребятами собираемся в «Велкоме» на Рубинштейна. Бронируем большой стол. И ты, мой измученный наукой и... — Влад на секунду запинается, явно проглотив упоминание об одной конкретной московской невесте, ведь о таком радостном событии Петя не преминул ему сообщить пару дней назад, потому что это было то самое обстоятельство, которое с логикой Влада не вязалось, и поэтому тот бурно начал разворачивать совсем другую кампанию относительно Пети, что-то вроде «не дай ближнему своему и часу продохнуть, а то он сожрет сам себя в своем самокопании» — ... и тяжелыми жизненными обстоятельствами друг, идешь с нами. Будем заливать твою сессию крафтовым нефильтрованным и возвращать тебя в мир адекватных людей. — Влад, я пас, — Петя пытается включить свой фирменный ледяной тон, от которого обычно отскакивают любые, мало трогающие его предложения. — Я не спал нормально из-за чертового проекта, и, если честно, я просто хочу носом в подушку и все. И вообще, разговаривай нормально, тебя слышно... я, короче, не один щас. Но Влад совсем не из тех, кого можно остановить логическими аргументами, более того, его шальной мозг, очевидно, мгновенно выхватывает нужную зацепку. — Опа! Не один? А с кем это наш отшельник? Неужели с той самой святой девушкой, которая тащит твою прогуливающую задницу через всё обучение? — голос Влада становится до отвращения медовым и заговорщицким, и вдруг он начинает орать в трубку еще громче: — Юля! Если ты меня слышишь, хватай эту мрачную летучую мышь за шкирку и тащи на Рубинштейна. Закажем всё, что захочешь, за мой счет! Петя инстинктивно пытается погасить звук еще меньше, но становится поздно. Он медленно поворачивается к Юле, всматриваясь. В ее светлых глазах, которые еще минуту назад отражали лишь усталость после экзамена, вдруг вспыхивают бенгальские огни абсолютного, ничем не прикрытого восторга, а бледноватых скул касается румянец. Очевидно, открывшаяся перспектива кажется ей даже заманчивее пресловутого невинного рафа в какой-то там кофейне. А окинув ее фигуру небрежным взглядом —платье, каблуки, красиво убранные волосы, — понимает, что типичное женское «ой, я не готовилась, мне нужно переодеться» тоже не сработает. Потому что Юля из тех девчонок, что на экзамен одевается так, будто это самый лучший праздник в жизни. — Петь... — она прикусывает нижнюю губу, и смотрит на него с такой неудобной и очевидной надеждой, что у него невольно ребра будто тисками сжимают. — А может... правда сходим? Ну хотя бы на часик? Отдохнуть можно, а потом со спокойной душой уже готовиться к экзам. В ее словах нет ничего такого, вообще-то. Люди в их возрасте действительно беззаботно тусят при любом удобном случае, и плевать на недосып и всё экзы мира, и, должно быть, рады любой возможности и новым компаниям. Но у Пети складывается стойкое ощущение, что теперь его дергают за ниточки уже с двух сторон — не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы мгновенно просчитать эту примитивную, шитую белыми нитками многоходовочку Влада. Друг его, решив поиграть в дипломированного психотерапевта и сводника, очевидно, решил, что клин клином вышибает. Раз несостоявшаяся девушка и бывшая любовница его друга променяла его на понты и бабки, значит, нужно срочно подтолкнуть Петю к кому-то, кто рядом и совсем не прочь занять вакантное место. Девушку, которая смотрит на него как на божество, сошедшее с Олимпа. Заменить сбоящий, выгоревший премиум-модуль на базовую, но зато без сомнения надежную комплектацию. Пете становится почти что физически тошно от этой идиотской, сердобольной мужской солидарности — по-честному, хочется просто взять и послать Влада вместе с его баром и Илоной в пешее эротическое прямиком по льду Финского залива. Ему совершенно не хочется сидеть в шумном, прокуренном помещении, натягивая на лицо фальшивую маску социальной адекватности. Ему не хочется видеть, как Юля будет смущенно хихикать над плоскими шутками его друзей, отчаянно пытаясь вписаться в компанию, в которой ей изначально едва ли есть место. Но его подуставший и измотанный мозг, подначиваемый эго, тут же подкидывает другой, более холодный и циничный аргумент. Если он сейчас откажется, если он жестко сольется, то это значит, что он слишком зависим от неё, слишком увяз во всем том, что между ними было. Если он как обычно замкнется и спрячется в свою раковину, то сам себя ещё больше будет распинать за это — будет выглядеть как брошенный, сломленный, жалкий щенок, оплакивающий чужую личную жизнь. А выглядеть жалким в даже в своих глазах для него теперь особенно невыносимо и болезненно. Он тяжело, протяжно выдыхает через нос, чувствуя себя так, словно добровольно подписывает согласие на лоботомию. Его пальцы чуть крепче, чем нужно, сжимают телефон. — Ладно, — бросает он в трубку холодным, лишенным всяких эмоций тоном. — Будем через сорок минут. И только попробуй, Влад, сказать, что вы еще не заняли стол. Я не собираюсь стоять в очереди. — Принято, мой мрачный лорд! Жду! — радостно гаркает Влад и, состроив совершенно бессовестную рожу напоследок ему в камеру, отключается. Петя медленно убирает телефон в карман черного, классического пальто, которое делает его еще выше и шире в плечах, и переводит свои потемневшие, ничего не выражающие глаза на Юлю. Девушка буквально светится изнутри и кажется особенно милой, и Пете даже досадно от того, что его это трогает примерно ну никак. — Ну что, — уголок его губ дергается в кривой, абсолютно не читаемой, ироничной полуусмешке, которая вряд ли сочетается с его отчужденными глазами. — Готова погрузиться в пучину деградации профессиональных спортсменов? Надеюсь, твой моральный компас это выдержит. Поехали. — Ой, — она морщится смешливо и поправляет что-то в своей сумке. — Если бы ты хоть раз пришел к нашим на тусовки, ты бы узнал, что такое настоящая пучина деградации. Впрочем, видимо, она не замечает того густого, ядовитого сарказма, которым сочится каждая буква в его предложении, и они вместе шагают из душного холла университета прямо в стылую, безразличную петербургскую темноту, направляясь к его черной Субару. А уже в густом, прокуренном полумраке заведения на улице Рубинштейна, гениальный киборг Петя Гуменник ломается окончательно. Бар встречает их оглушительным, вибрирующим в диафрагме басом инди-рока, спертым воздухом, пахнущим крафтовым пивом, дешевым цитрусовым вейпом и чужим безудержным весельем. Влад, как и ожидалось, уже захватил самый козырной, большой угловой стол и теперь, возвышаясь над ним, теперь активно жестикулирует, рассказывая Илоне и еще паре ребят из тусовки какую-то забористую историю. — О, а вот и наш мученик науки явился! — кричит Влад так, что перекрывает музыку, едва завидев высокую, затянутую в черное пальто фигуру друга. — Гуменник, я уже думал, ты там ассимилировался с материнской платой! Падайте, места полно! И барышню свою прекрасную присаживай, нечего ее на пороге морозить. Юля, вопреки мрачным прогнозам Пети, вписывается в этот хаос пугающе органично. Она не жмется по углам, не строит из себя интеллектуалку, случайно попавшую на праздник жизни приматов, а быстро скидывает свое пушистое пальто, оставшись в милом, обтягивающем светлом платье, и с ходу смеётся над какой-то особенно выдающейся шуткой Ромы Атояра. — Петруччо, ты чего стоишь как памятник? — Влад пихает ему в руку пузатый бокал с темным, почти черным стаутом. — Пей. Это приказ. Тебе нужно срочно снизить уровень айкью в крови до общечеловеческого, иначе с тобой невозможно общаться просто будет. — Боюсь, чтобы опуститься настолько, мне придется всосать в себя весь ассортимент бара, включая антисептик для рук, — привычно, на автомате огрызается Петя, подбираясь поближе к Владу. Собственный сарказм в последнее время его существования в обществе кажется идеальным щитом, но сегодня этот щит определенно дает трещину. Петя делает большой глоток. Горькая, плотная жидкость обжигает горло и падает в пустой желудок, но сейчас это кажется почти что спасением. Чертов Влад отлично знает его вкусы — пиво хорошее, бархатистая горечь быстро тает на языке, превращаясь в привкус темного шоколада, и он быстро делает ещё глоток, потихоньку привыкая к общему гоготу и вслушиваясь уже в шутки. И еще. И ещё… С него словно начинают падать тяжелые, свинцовые предохранители, которые он из последних сил удерживал на взводе все это время. Будто он терпел, держал себя в ежовых рукавицах жесточайшей дисциплины, запрещал себе чувствовать, запрещал вспоминать капризный изгиб губ Алины, но здесь, в этом шумном круговороте, что-то фундаментальное внутри него вдруг с оглушительным треском рушится. Шум уже не кажется таким бесячим и инородным, равно как и компания, которая вообще-то все равно была больше Влада, чем его. Пиво сменяется шотами. Разноцветными, липкими и обжигающими, которые Влад подносит с энтузиазмом профессионального бармена-убийцы. У Пети, несмотря на его внушительные габариты, опыта в таких алкогольных марафонах критически мало — спортивный режим и учеба никогда не оставляли времени на полноценные загулы. Влад снимает постоянно что-то на камеру и смеётся — их вместе в том числе, и вот, собственное отражение с растрепанными волосами и какой-то особенно невменяемой улыбкой на его фронталку кажется кадром, подсмотренным будто со стороны и из другой жизни. Как и чужие голоса, звуки и проникающий под кожу смех. Просьбы, вопросы, просящие прикосновения. «— Петь, да пойдем… пойдем танцевать, ну» «— Не, слишком стремная музыка, да, Петь?» «— Если ему ещё налить, он и под Катю Самбуку мош заебашит.» Спустя несколько часов мир теряет свои четкие, геометрические очертания. Калейдоскоп лиц, смеха, вспышек неона и грохочущей музыки сливаются в одну вязкую, пульсирующую массу. Они меняют заведения, пьяный морок на время смеряется трезвящим морозом, а потом все по новой закручивается. Ему горло жжет чей-то вейп, а руку все чаще чужая женская ладонь. Алкоголь, циркулируя по венам, действует как напалм — безжалостно выжигает всё. Выжигает сжирающую боль в грудине, выжигает маниакальный контроль над каждым своим движением, выжигает остатки здравого смысла и нормально так притупляет привычный голос совести. Нет, Петя не буянит, ведёт себя пугающе адекватно: в новом уже каком-то локальном и нишевом баре в подвале сидит прямо, лицо его остается непроницаемым, а глаза, хоть и подернуты мутной пеленой, всё еще смотрят осмысленно. Но внутри себя он уже катастрофически плохо отдает себе отчет в происходящем. Его операционная система выдает критические ошибки одну за другой, игнорируя протоколы безопасности. Он опускается на кожаный диван, привалясь затылком к стене, дышит тяжело и загнанно — переводит дух после особенно громкой музыки. Рядом с ним, интимно близко опускается и Юля, прислоняется головой к его груди. Ее волосы щекочут его шею, она смеется, откинув голову, и от нее пахнет чем-то теплым и сладким — кажется, ванилью. Никаких тяжелых пряностей, плавленного воска и жженного сахара. Он отвечает невпопад на ее вопросы и на ее смех, но ее мало это волнует, она тоже летает где-то в своих мечтах, просто кажется, они к ней намного ближе. На расстоянии ладони, буквально — и она дотрагивается. Ее пальцы обводят скулы и подбородок, ее глаза близко но он не тонет там так, как бы ему хотелось сейчас, но не отстраняется, не запрещает, не останавливает. В этот момент его мозг, отравленный текилой и отчаянием, словно уже принимает то самое легкое и самое деструктивное решение из всех возможных одновременно. Получится перебить вкус? Затереть боль? Растворить чувства? Она целует первая. Он не отстраняется и сейчас. Пока не попробуешь, не узнаешь. Подается вперед ей навстречу, его ладонь скользит по предплечьям и сразу выше, он почти грубым жестом сгребает пальцами ее волосы на затылке и впивается в ее губы в ответ, толкается языком между зубов нарочито беспардонно, выпрашивает словно сам, чтобы его оттолкнули. Слишком грязно, отчаянно и сумбурно. Без капли нежности, без грамма романтики — только слепая, потребительская жажда почувствовать хоть что-нибудь, кроме звенящего холода. Но Юля, тихо ахнув ему в губы то ли от испуга, то ли от неожиданного счастья, лишь податливо прижимается к его груди еще сильнее, обхватывает его шею руками, трогает и так уже разбросанные в беспорядке волосы. От поцелуя горько становится, и будто даже не только потому, что он весь насквозь пропитан алкоголем и отчаянием. Его тело функционирует, механика процесса соблюдается безукоризненно, но внутри царит абсолютный, мертвый вакуум под пеленой дереализации. Ни искры, ни дрожи, и даже сердцу будто лениво быстрее гнать кровь по венам. Лишь какие-то остаточные тактильные ощущения, которые мозг фиксирует как сухую статистику— горячо, мокро, душно, горько и при этом пахнет той самой сладостью без сахара, которая на языке потом тает раздражающей горечью какого-нибудь аспартама. Его водолазка задирается от скользкого дивана, на горячей взмокшей спине вдруг не равнодушный липнущий кожзам, а ее теплая живая ладонь. Вроде, так лучше. Или нет. Он не знает. Но можно же узнать? Дальше реальность и вовсе дробится на фрагменты, а время будто кто-то издевательски ставит на 1.75х и он просто не успевает отследить все происходящее. Какие-то одобрительные хер знает чьи чужие восклики, тяжелая зимняя одежда, холод и темнота ночи, редкие огни, он еле как нашел телефон. Она цепляется за него, смеясь, чтобы не поскользнуться на каблуках на льду, хотя он и сам держится на одной только врожденной упрямости, пожалуй. Прокуренное такси, бьющая по мозгам подсветка и такая же музыка слишком юного энтузиаста-водителя, ее ноги уже практически у него на бедрах, его ладонь скользит по тонкому капрону где-то у нее под трикотажным платьем, их бесполезный бредовый треп и уведомления от Влада, которые он игнорирует наглухо. Он вообще все игнорирует наглухо, хотя какие-то последние крупицы адекватности, что он так долго взращивал у себя, орут внутри черепа благим матом, но он глушит их о чужую кожу. Быть может, хотя бы сегодня ночью в своей квартире он не будет давиться своими же стенами.***
В параллельной, тщательно скрытой от чужих жадных глаз, у Влада Дикиджи существовал свой личный филиал стока медиаконтанта. Это был закрытый телеграм канал с претенциозно-ироничным названием «ad govna», куда имели доступ от силы человек пятнадцать из самой узкой, проверенной годами тусовки фигуристов и его околоспортивных друзей. Туда Влад, будучи по натуре главным фотографером и неиссякаемой душой любой компании, регулярно сливал эксклюзивный компромат: видео с закрытых, неформатных вечеринок, максимально нелепые фотографии спящих с открытым ртом в самолетах чемпионов, мемные кружочки и прочий контент, способный вспололошить лишние глаза. Алину он добавил туда еще давно, в ту светлую, теперь кажущуюся кем-то жестоко выдуманной эпоху, когда они с Гуменником только-только начали свои тайные, пропитанные адреналином и вечным недосыпом отношения. Алина тогда, очаровательно и капризно кривя свои губы, притворно жаловалась Владу, что от его дружка в жизнь не дождешься ни романтичного селфи, ни банального кружочка, потому что камера его, видимо, наглухо забыта им до тех пор, пока он не выползет в какое-нибудь путешествие, так и вовсе там будет только всякий кринж снимать. Влад тогда понимающе хихикал и с готовностью брал огонь на себя. Особенно этот канал спасал их во время долгого, изнурительного лета порознь. У Пети тогда был раскаленный лед в Сочи, бесконечные прокаты под пристальным взглядом Вероники Анатольевны и жесткая ОФП для набора формы к сезону, у нее — сверкающие софиты, съемки, поездки по всей стране, собственное шоу. Эта физическая разлука ломала их обоих, превращая дни в тягучее ожидание. И тогда Алина, свернувшись калачиком в каком-нибудь очередном отеле или бизнес зале аэропорта, с замиранием сердца и глупой улыбкой смотрела, как Петя то и дело мелькает где-то в файлах Влада. То он, заспанный и лохматый, с недовольным лицом всасывает в себя сок в столовке Сириуса, то язвительно огрызается на камеру, поправляя длинные волосы, то искренне, до морщинок в уголках глаз, смеется над очередной идиотской шуткой друга. Ей было тепло от этих кадров они создавали иллюзию присутствия. Иллюзию того, что они рядом. Именно поэтому, когда телефон Алины, сиротливо лежащий на холодной мраморной столешнице, вдруг начинает вибрировать, выдавая пулеметную очередь уведомлений из того самого, давно забытого (Владом в том числе, в разгар сезона — не до того было) и отправленного в архив чата, она сначала просто игнорирует их. До этого в такой поздний час она была занята работой, документами и попыткой впихнуть в свой график поездку, которой раньше не планировалось — но трудности её не пугали, а лишь подстегивали, и перспектива снять очень красивое промо на живом льду Байкала казалось особенно привлекательной. Она старалась поменьше думать о том, что это будет далеко, холодно, больно и неудобно. В конце концов, когда именно это сочетание характеристик ее останавливало? Но женский мазохизм, помноженный на любопытство — болезнь прогрессирующая и не поддающаяся ни логике, ни ремиссии. Спустя десять минут, не выдержав давящей тишины, она подходит и все-таки открывает мессенджер, всматриваясь в этот разрозненный и местами размазанный хаос. Сначала мелькают просто хаотичные, смазанные фотографии: какие-то выстроенные в ряд шоты, кислотные неоновые вывески бара, размытые, счастливые лица ребят из Владовской питерской тусовки. Алина лениво, с долей нарочитой скуки скроллит ленту, пока ее взгляд не цепляется за высокую, до боли, до спазма в ребрах знакомую фигуру в темной водолазке. Широкие плечи, небрежно рассыпанные по ним длинные темные пряди. Петя. Сердце ее, как у спортсменки перед решающим прыжком, пропускает удар, а затем начинает биться где-то в районе пересохшего горла. А дальше ее, как и любого человека, добровольно шагающего в пропасть, уже не остановить. В ленте висит свежий, залитый всего несколько назад видео-кружочек. Алина нажимает на него подрагивающем пальцем. На экране появляется лицо Влада — пьяное, румяное и абсолютно издевательски веселое. Он что-то бессвязно говорит сквозь оглушительный грохот музыки, смеется, запрокинув голову, заговорщически подмигивает, а затем, с грацией подвыпившего слона в посудной лавке, переключает фронтальную камеру на основную. Объектив смартфона выхватывает из прокуренного, мерцающего полумрака заведения низкий столик с кальянами и диванчиком. На котором видно Петю. Ее Петю. Ее идеального, сдержанного, саркастичного Петю Гуменника, чьи горячие, собственнические поцелуи она помнит каждой клеточкой своей покрывшейся сейчас мурашками кожи так, как будто бы они были в ее жизни еще вчера. Только в эту самую секунду он целуется не с ней. Целуется с какой-то блондинкой. Впивается в нее будто нарочито отчаянно, грубо, пьяно и непривычно развязно, одной рукой, той самой рукой с длинными музыкальными пальцами, жестко удерживает ее за затылок, сминает светлые волосы. Девушка податливо, как тряпичная кукла, жмется к его груди, жадно обнимает за шею. И в этот момент, когда блондинка чуть поворачивает голову в профиль, Алина, словно получив пощечину наотмашь, узнает ее. Та самая, к которой она уже его как-то приревновала, и они тогда поссорились. Та самая правильная староста Юля с парковки, привозящая ему ноутбук и готовая всегда помочь. Внутри у Алины с оглушительным, стеклянным хрустом лопается какая-то жизненно важная артерия. Видео длится всего жалких несколько секунд, но кружочек безжалостно то и дело идет на повтор, а потом еще раз, и еще, словно заевшая пластинка из ада. Она не может заставить себя закрыть его. Она смотрит на это широко распахнутыми глазами, не моргая, чувствуя, как ослепляющая, выжигающая остатки кислорода боль растекается по венам. Ее любимый мужчина — сейчас, в эту самую минуту, сжимает в объятиях другую женщину. А с другой стороны… разве не этого она добивалась своими собственными руками? Разве не ради этого она разыграла тот дешевый, жестокий, достойный провинциального театра спектакль с фейковым статусным женихом, кольцом и прочими радостями жизни? Разве не ради того, чтобы Петя перестал тратить на нее свои ресурсы, перестал разрываться между ней, льдом у Москвиной и его учебой? «Смотри, дорогая, — шепчет ей внутренний, беспощадный голос. — Наслаждайся результатами своей гениальной режиссуры. Ты ведь у нас тот еще продюсер. Он живет. Он живет обычной, нормальной, скучной жизнью студента. Закрывает сессии, напивается в баре, целуется с одногруппницами. У него все просто прекрасно. Твоя жертва благополучно принята и переварена». Из ее глаз так и не выкатывается больше ни единой слезы — шок все еще слишком сильный, замораживающий нервные окончания. Алина никак не дает понять, что она стала случайной зрительницей этого унизительного шоу. Влад, находясь в глубокой алкогольной нирване, должно быть, уже сто лет назад забыл, что недобывшая его лучшего друга до сих пор висит в безмолвных подписчиках этого канала. Она не отписывается. Не выдает себя ни реакцией, ни выходом из чата. Она просто блокирует экран смартфона, отбрасывает его на диван и, обхватив плечи руками, медленно оседает на пол, чувствуя, как идеальная чемпионская осанка ломается под тяжестью собственной глупости.and I don't talk shit about you on the internet
never told anyone anything bad
'cause that shit's embarrassing, you were my everything
and all that you did was make me fuckin' sad
so don't waste the time I don't have…
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!