Люди, которые нас держат
27 мая 2026, 23:22i need love
cause only love is true
i need every wakin' hour with you
and my friends cause they're so beautiful
yeah my friends they are so beautiful
they’re my friends
Петя не помнит ни как они выходили из такси, ни что он Юле говорил, ни её тревожных вопросов, ни его нарочито издевательских ответов. Не помнит толком как они дошли до двери, как он открывал ее дрожащими руками, на что он вообще рассчитывал и отдавал ли себе точно отчет в том, что именно происходит. А потом картинка резко сменяется. Равно как и обрывки воспоминаний об ощущениях. Холодный, обшарпанный кафель в его собственной ванной комнате. Ослепительно-белый фаянс унитаза. Спазмы, скручивающие желудок в тугой узел, впрочем, начавшиеся еще в момент того, как он пробирался практически наощупь в парадной. Петю выворачивает наизнанку так жестко и беспощадно, словно измучившийся организм пытается исторгнуть из себя не только литры алкоголя, но и всё то дерьмо, что накопилось в его душе за последнее время. Он тяжело и рвано дышит, дрожа и упираясь дрожащими руками в холодный пол, волосы неприятно липнут к взмокшеиу лбу. Пытается продрать хоть какие-то мысли сквозь пульсирующую мерзкую боль в висках, вернуть себе крохи контроля. Где-то на фоне хлопает входная дверь старого фонда — Юля, видимо, не выдержав такого жалкого и абсолютно неэстетичного зрелища поверженного кумира, или просто обидевшись на то, что вместо ночи страсти судьба ей приподнесла блюющего уже с самого коридора одногруппника, спешно ушла по-английски. Петя кое-как поднимается, доходит до раковины, открывает ледяную воду и опускает лицо под больно бьющую струю, дрожит, кашляет под ней, глотает жадно эту влагу. Поднимая тяжелый взгляд на зеркало, он сквозь алкогольное, тяжелое марево смутно видит совершенно чужого человека: бледного, мокрого, с потрескавшимися губами, лопнувшими сосудами в глазах и до собственного презрительного омерзения потерянным взглядом. Он всматривается так пристально и рьяно, словно парень из отражения должен лично выдать ему какое-то объяснение или на худой конец оправдание, кривит губы, чувствует, как в груди и в горле тоже появляются какие-то спазмы. И вдруг в звенящей тишине пустой квартиры раздается уже совсем иной звук — он начинает смеяться. Сначала тихо, хрипло, а потом всё громче, запрокидывая голову назад. Смех отражается от высоких потолков, звучит истерично, надрывно, превращаясь в какой-то приглушенный отрывистый задыхающийся лай. Он смеётся над ощущением своей такой абсолютно непривычной потери контроля, такого унизительного по его меркам падения. Смеётся над тем, что он, спортсмен, человек с интеллектом, позволяющим писать нейросети, сейчас захлебывается собственной рвотой, не способный даже нормально напиться, забыться и переспать с другой девушкой, чтобы забыть ту, которая впилась в его мозги и под ребра, которая, в отличии от него, смогла выкинуть его из своей жизни, не дрогнув и бровью. Впрочем, вскоре смех обрывается так же внезапно, как и начался. Он не помнит, по какой стенке он дополз до комнаты, не помнит ни звонков чужих, ни уведомлений. Ноги его подкашиваются, тело обмякает и он опускается одетым и мокрым прямо на нерасплавленный диван, проваливаясь в тяжелое, липкое небытие, где уже нет ни боли, ни девушек, ни фигурного катания, ничего нет совсем. Только спасительная, глухая пустота.***
Петя просыпается от того, что по его черепной коробке изнутри методично, ритмично и с особой точностью кто-то то и дело лупит такой маленькой, но увесистой кувалдой. Целится словно аккурат в зрительные нервы. Похмелье для кристально чистого организма элитного спортсмена, абсолютно не привыкшего к масштабной интоксикации тяжелым алкоголем, оказывается не просто болезненным — оно ощущается поистине постапокалиптичным. Во рту отчаянно сухо и горько, словно там ночью разбил лагерь караван бедуинов и оставил после себя песчаную бурю, а желудок словно превратился в пульсирующий, воспаленный комок из колючей проволоки. Он лежит на сложенном диване в гостиной своей старой квартиры, зарывшись смуглым лицом в пыльные игрушки, когда входная дверь (которую он, по-видимому, вчера в приступе беспамятства даже не удосужился закрыть на замок) с оглушительным грохотом распахивается. — Гуменник! — голос Влада Дикиджи, омерзительно бодрый, звонкий и полный того самого бесячего экстравертного энтузиазма, врывается в квартиру точно сигнал воздушной тревоги. — Ты, блять, коньки отбросил там что ли?! Я тебе оборвал уже весь телефон, придурок! Влад, слишком подозрительно свежий после их вчерашних похождений (видимо, его организм перерабатывал алкоголь куда более эффективно), по-хозяйски входит в комнату и обозревает открывшееся ему зрелище. Пациент в лице его друга, технически, скорее жив, чем мертв, но его агрегатное состояние явно оставляет желать лучшего. — Сделай... сделай тише звук, Влад. Умоляю, — хрипит Петя, не открывая глаз толком, и натягивает какой-то скомканный с угла дивана плед на голову, малодушно пряча под него свой нос и спутанные волосы. — Иначе я тебя прямо сейчас убью, расчленю, а труп спрячу в вентиляции. В этом старом фонде тебя найдут лет через тридцать. — У тебя явно сил сейчас не хватит на такое, Петь. Голос не Влада заставляет Петю таки с усилием продрать глаза, выползти из-под пледа и широко уставиться на явление в виде Коли Угожаева, который возвышается вполне конкретным длинным силуэтом рядом с ухмыляющимся Владиком напротив его дивана. — Чего? — уже чуть громче от удивления выдает Петя, все еще еле шевеля пересохшим языком, переводя взгляд уже на Влада. — Ты всех с собой притащил? Кто там дальше? Семененко? Кондратюк прилетел на метле? Галлямов? — И тебе привет, Петь, — вздыхает Коля. Влад весело хмыкает, проходя к большому окну и безжалостным, резким движением раздергивает тяжелые шторы, впуская в комнату бледноватый и режущий глаза свет белого дня. — Коля спас твою жопу на катке, между прочим, — безапелляционным тоном заявляет Влад. — Потому что вместо нас, таких красивых, в совершенно бессовестное время уже после всех утренних трень, к тебе бы приехали родители с проверкой. До Пети издевательски медленно, со скрипом практически, доходит весь пул обстоятельств — свет за окном, собственное вусмерть забитое тело, которое он явно отлежал, Коля в тренировочной кофте под курткой, которую он только расстегнуть успел. Это у Влада сегодня вечерняя тренировка, у них же с Колей утром лёд был, который Петя, очевидно, проебал оглушительно так и с чувством. Потому что попойка эта вышла незапланированной совершенно, он вчера до последнего думал, что после уника поедет домой дрыхнуть, как паинька. А вышло… — Блять, а сколько времени? — сил хватает выдавить из себя только этот нехитрый и наивный в открывшихся обстоятельствах вопрос. — Время срать, а мы не жрали, — очень высокопарно заявляет Коля. — Уже второй час. А если серьезно, то ты не пришел на треню, не предупредил никого, и Дайнеко тебя потеряла. Подумала, что тебя похитили и увезли в рабство, потому что ты так никогда не делаешь, и уже собиралась тебя искать по всему Питеру с собаками, но я сказал, что ты мне вчера сказал, что у тебя там какая-то херня в вузе утром срочная, и все вообще сложно, — Петя только успевает открыть рот, чувствуя, впрочем, как шок пополам с тихим восторгом наполняет его, но Коля продолжает в ускоренном темпе выдавать свою убийственную тираду. — Я просто звонил тебе вчера, хотел уточнить по поводу одной там справки, а ты уже был в стельку, но с Владом. Ну и когда ты не явился, я подумал, что ты все же не смог прийти в себя и дрыхнешь скорее всего, и вряд ли будешь рад визиту перепуганных родителей с утра пораньше. Ну и позвонил Владу. Он приехал, мы поехали. — Во голова, а? Сообразил же, — восхищенно и с придыханием тянет Влад, усмехаясь. — Пизда нам, Петруччо. Ща Колька заматереет и обскачет нас в следующем сезоне с такими мозгами-то. И не то что бы Петя не соглашается в моменте с ним — получается, Коля действительно его прикрыл и избавил от крайне неудобных объяснений перед всеми. — Бля… Спасибо, но… бля. Я просто в ахуе. — Как и мы, брат, как и мы, — фыркает Влад. — Напиши Дайнеко что ты жив, а то она скоро поймёт, что это все пиздеж был! А вот это ещё одна здравая мысль, каких давно не звучало в этой квартире, Коля буквально оказывается оплотом адекватности в этом совершенно невменяемом дне. Петя ставит в мыслях пометочку поблагодарить его ю чуть позже, скатываясь с дивана совершенно несолидно за валяющимся в стороне телефоном, но в четыре руки парни помогают ему встать, и он наконец-то уже твердо возвышается над полом вполне себе как положено. Действительно, первым делом нужно успокоить тренера — а то последствия могли быть сильно так себе, учитывая то, что Коля реально наврал наобум ради него. Петя чертыхается, смахивая стопятьсот уведомлений с экрана, набирает дрожащими пальцами кривые извинения пополам с оправданиями. — Ого, какие мы красивые с утра! Ну просто принц, — тем временем Влад окидывает взглядом его мельком и с размаху плюхается на диван и, хитро, по-кошачьи прищурившись, продолжает оглядывать пустую комнату. — Слушай, а где... хм... наша милая отличница? Я думал, тут у вас романтический ланч, кофе в постель, энтеросгель в форме сердечка в рот, все дела. Боялся даже врываться, ещё и с Колясиком вместе. Так как все прошло, Ромео? Колись. Выглядишь так, будто ты попал под ледозаливочную машину, а не под миниатюрную девчонку. Петя, откинув телефон на тумбу, морщится от его слов и медленно, с протяжным, болезненным стоном тянется, разминая порядком затекшее тело. Оглядывает себя мельком в зеркальной дверце напротив — его обычно смуглое, вменяемое лицо кажется непривычно сероватым, лопнувшие сосуды делают светлые глаза мутными, свитер смят и в пятнах сомнительного происхождения, а на голове такой форменный звездец в виде спутавшихся волос, что кажется, будто им кто-то повозил вчера по стене в прямом смысле. Он не обращает толком внимание даже на Колин испуганно-любопытный взгляд, и что Влад задал вопрос, ответ на который вроде как не для чужих ушей предназначается, видимо, решив, что мужская компания это по умолчанию карт-бланш на любые откровения, и вздыхает. Ладно, Коля в конце концов все-таки свой, он видел и побольше Влада, катаясь столько лет с Петей на одном катке. Его злость, его проигрыши, сорванные прокаты и элементы, молчаливые истерики, пиздячки от тренеров, короче, действительно наблюдал Петю много раз в самом неприглядном виде. Так что хрен с ним уже. Петя тяжело садится на свое компьютерное кресло, опускает тяжелую голову на руки, зарывшись пальцами в волосы, и вдруг... начинает смеяться. Это ощущается словно продолжением ночного выброса эмоций, потому что воспоминания накатывают быстро и беспощадно. Глухой, хриплый, граничащий с истерикой смех человека, чей рассудок решает временно сложить полномочия и выйти из чата. Влад недоуменно хмурится, подавшись вперед. — Петь? Ты чего? Радость от долгожданного лишения девственности так сильно накрыла процессор? Угожаев, вызывай скорую, у нас тут всё-таки белая горячка. Петя тем временем ржет до слез, игнорируя его тупую шутку, держится руками за ноющие ребра, пока смех не переходит в сухой, надрывный кашель. Высокие потолки лишь усиливают этот жутковатый звук. — Я... блять, я… — Петя сглатывает вязкую, горькую слюну, поднимая на товарищей абсолютно безумный взгляд. — Я обблевался, короче, прикиньте. Прямо в коридоре. Как последняя подзаборная свинья. Лицо жизнерадостного Влада мгновенно вытягивается, Коля открывает рот от молчаливого охуения — видимо, его бурное воображение уже нарисовало многообещающую сцену. Они медленно, издевательски синхронно моргают, пытаясь словно уместить в головах такую неприглядную вводную про их всегда сдержанного и воспитанного знакомого. — Блять, — почти что благоговейно выдыхает Влад. — Надеюсь... надеюсь, не в процессе? Скажи мне, что не на нее. Пожалуйста. Коля не выдерживает — истерически ржет уже в голос, запрокидывая голову, и Петя щурится, залипая на его дергающийся кадык на бледной шее, прикидывая попутно, кидаться в него игрушкой со стола или нет. — К моему великому счастью, нет, — Петя откидывается на спинку кресла, уставившись в потолок невидящим взглядом и решив всё-таки забить на Колин ржач, в конце концов это и вправду смешно и нелепо. — До процесса дело даже не дошло, слава богу. Моя пищеварительная система сказала «хватит» сразу, как только мы вышли из машины. Да она и не осталась. Посмотрела немного на это жалкое зрелище, вызвала такси и технично сбежала, пока я еле как дополз до толчка. Влад с явным облегчением выдыхает и пытается ободряюще улыбнуться, как улыбается родитель ребенку, который совершил дичь, но при этом этот ребенок все еще остается любимым. Петя же вдруг резко садится прямо. Его взгляд в одну секунду становится пытливым и сфокусированным, и хоть он и понимает, что все случившееся это целиком его зона ответственности, но… не спросить не может. — А вообще, Владик, вот знаешь что? Ты всё-таки мразота, — он цедит это так четко, что каждое слово режет словно воздух. — Какого хера ты подначивал? Таскал эти шоты, фоткал там че-то все? Все ради спектакля «Давай сведем Петеньку с хорошей девочкой»?! — Я? Мразота?! — Влад от возмущения даже подскакивает на диване. — Да я тебя отвлечь пытался, придурок блин! Ты же ходишь как живой труп последнее время! На льду катаешься так, будто у тебя камни к конькам привязаны, это бесит! — И что теперь делать, сука, — голос Пети звучит уже тише и обреченнее, и обращается он уже не к Владу, а куда-то к себе самому, скорее. — Я сосался с этой Юлей у всех на глазах как конченный, а она мне нужна как корове, блять, седло. Я ей нахер приподнес какие-то иллюзии, я дал ей надежду, да ещё и повел себя как животное! И знаешь, что самое смешное? Мне так похуй было. Да и сейчас, если честно, в целом тоже. Просто… просто стыдно, что я и ее втянул в этот весь ебаный бред. Последние слова он совсем уже тихо произносит — понимает словно, как усложнил всё. Влад тяжело вздыхает, глядя на растерянного друга. Он растирает лицо ладонями и качает головой с видом умудренного жизнью прагматика. — Знаешь, Петруччо, ты реально еблан. Умный, красивый, но все равно еблан, — спокойно констатирует Влад таким тоном, словно это какой-то особый комплимент. — И только ты с твоим гипертрофированным чувством ответственности мог так феерично облажаться с элементарной задачей. Господи, да от тебя ж не требовалось звать ее замуж! Не думаю что она и сама так хотела сразу. Ты мог бы просто расслабиться. Забыться на одну ночь с нормальной, адекватной, симпатичной девушкой, которая сама тебя явно хочет. Тебе не обязательно было влюбляться в нее до гроба! Петя замирает, словно натолкнувшись на невидимую стену. Все его остаточные эмоции вдруг стремительно вытекают из него, оставив после себя лишь оглушающую, вакуумную пустоту. Он тяжело садится к Владу на диван и откидывает голову назад. Влад прав, пожалуй. Прав в своей простой, примитивной, мужской логике. Так поступил бы любой обычный парень на его месте — заглушил бы боль первой попавшейся симпатичной девчонкой. Но Петя не был таким — и сейчас даже чувствовал, что благодарен сам себе, что допился до невменяемого состояния вчера. Будто бессознательно отвергая даже саму физическую возможность с кем-то сблизиться. Иначе все бы ещё хуже закрутилось, иначе он бы сам себя потом распинал за такое, иначе ещё бы одним несчастным человеком стало больше вокруг. Он сидит, слушая тяжелый стук собственной крови в висках, и с затаенным удивлением думает о том, что его тело — сильное, натренированное выносить запредельные перегрузки на льду, — словно надломано оказалось изнутри. Его инстинкты дали сбой. Он целовал девушку, которая объективно была красива, которая отчаянно хотела его, и чувствовал лишь вкус пепла на губах. И самое уничтожающее заключалось в том, что он, видимо, ещё совсем не скоро кого-то хоть как-то захочет. Ни физически, ни эмоционально. Словно ебаная Алина за эти полтора года с ней выжгла в нем способность желать кого-то еще, а сама при этом спокойно ушла строить свое пластиковое счастье с другим. — Не, я все понимаю, произошла какая-то драма, — из тягучих невеселых мыслей выдирает просящий голос Коли. — Но мы бежали к тебе, теряя тапки, а я так вообще после льда. Жрать хочется. Давайте че-нибудь пожрем? И обсудим… если ты захочешь. — У Петруччо дома только гречка с привкусом разочарования может быть, — хмыкает Влад, доставляя свой телефон, и видимо, уже открывая приложение доставки, судя по яркой иконке. — Закажем что-нибудь или пойдем за похмельной шавой? Там на углу вроде норм. Гуменник, а ты вообще должен Коле проставиться, слышь. — Не, давайте закажем, — воодушевленно плюхается на диван Коля, чуть смущаясь и устраиваясь по другую строну от Влада. — Петя, ты че хочешь? Петя дергает уголком губ, думая, что в таком состоянии хочет пожалуй только опять лечь и не вставать, ну или залезть в ванную с водой и утонуть там. — Выбирайте давайте, че хотите, — хрипло и с каким-то присвистом выдает он, не поднимая толком головы. — Мне пять литров минералки. Колю, очевидно, смущает такая его интонация. — Ты плачешь? — Я плачу́. Коля смотрит ошарашено, потом фыркает, и они, переглянувшись с Владом, смеются. Петя выдыхает уже спокойнее — в конце концов, мужская солидарность и вправду неплохая вещь в жизни.***
В это же время в заснеженной, утопающей в рыхлой слякоти Москве, Алина с маниакальным упорством пытается собрать себя по кускам, старательно делая вид, что ее жизнь не похожа на пепелище. Она готовится к небольшому отпуску — еще год назад она неосторожно пообещала Сабине свозить ее в Южную Корею на концерт её любимой K-pop группы. И теперь эта поездка, билеты на которую давно уже куплены, становится ее единственным легальным поводом сбежать из реальности, где каждый угол, каждый ледовый дворец и каждый выпуск спортивных новостей напоминали ей об одном конкретном человеке, и прервать ненадолго эту её бесконечную, выматывающую череду подготовки к шоу. В оставшиеся же дни до вылета Алина почти ни с кем не видится, жестко игнорируя все тусовки, пафосные ресторанные премьеры и прочие приглашения. У нее просто не находится ни моральных, ни физических резервов натягивать на лицо дежурную, ослепительную улыбку дивы. Ее идеальная, выточенная годами жесточайших тренировок фигура теперь прячется под объемными, бесформенными худи оверсайз, а губы все чаще напоминают напряженную линию. Единственным человеком, которому каким-то чудом удается пробить эту глухую, многослойную оборону, неожиданным образом оказывается Марк Кондратюк. Марк, такой же одиночник из топов нынешней сборной, как Петя и Влад, всегда стоит в их фигурнокатательной тусовке немного особняком. Творческий, вечно витающий в своих абстрактных облаках, помешанный на современном искусстве, нестандартной уличной моде и странной музыке, он продолжает оставаться для Алины скорее легким приятелем, чем близким другом, которому можно излить душу. Тем не менее, они так до сих пор и любят иногда пересечься, бессмысленно прошвырнуться по концепт-сторам в поисках диких дизайнерских шмоток, выпить кофе на альтернативном молоке и повесть вкусных салатов, язвительно, но беззлобно сплетничая о коллегах, знакомых и обо всем на свете попутно ещё при этом. На этот раз Марк безапелляционно, проигнорировав три ее отказа подряд, выцепляет Алину из ее добровольной комы. Он зовёт ее в свою новую, просторную, залитую панорамным светом квартиру, которую он наполовину переоборудовал под арт-студию. Марк, пребывая в очередном творческом порыве, придумал авторский мастер-класс по абстрактной живописи и теперь с энтузиазмом исследователя искал «жертв» для полевых испытаний. Алина, решив, что пачкать холсты акрилом всяко лучше, чем вместо адекватного сна пялиться в дизайнерский потолок своей спальни, обреченно соглашается, предупреждая его, что если у нее совсем ничего не выйдет, она не выдержит и закатит ему истерику, чтобы он не расслаблялся. Марк в ответ только хихикает, уверяя её, что абстрактная живопись это про настроение и про сам приятный творческий процесс, а не про какие-то высокие идеалы и выдающиеся академические способности. Студия Марка пахнет резко и дурманяще: льняным маслом, свежим грунтом, акрилом и дорогим, терпким красным вином, которое хозяин ловко открыл с очередной смешливой историей, и теперь щедро разливает по огромным, нарочито пузатым новеньким и купленным с любовью бокалам. Алина, облаченная в безразмерную, заляпанную красками белую рубашку Марка поверх майки и своих легинсов, выслушав его теоретический экскурс и понаблюдав за тем, как Марк ловко обходится с красками и своими инструментами, с каким-то остервенением, почти с что ненавистью размазывает по огромному холсту кроваво-красные и угольно-черные пятна мастихином. Марк, потягивая свой Пино Нуар, сидит на высоком барном табурете, болтая ногой в кроссовке из редкой лимитированной коллекции. Он задумчиво, по-птичьи склонив голову с непослушными кудрями, наблюдает за ее разрушительной экспрессией. — Знаешь, Загитова, — тянет он, нарушая тишину, прерываемую приятным ремиксом из колонки и агрессивным шуршанием металла по холсту. — Твоя манера кричит о том, что тебе кому-то очень, просто нестерпимо хочется оторвать голову. Причем медленно. Со вкусом и расстановкой. Кого мы сейчас метафорически расчленяем на этом несчастном куске ткани? Алина нервно хмыкает, тыльной стороной ладони отбрасывая со лба темную прядь волос и оставляя на коже мазок карминового цвета. — Я просто вжилась в роль художника на сегодня, Маркуш. Я так вижу мир сейчас. Черным и... очень красным. Абстракция, ничего личного. Ты же сам учил — бери пока ограниченную палитру, а потом уже будешь расставлять акценты. — Ну-ну, — Марк делает еще один долгий глоток, и его взгляд вдруг теряет привычную богемную дурашливость, став на удивление цепким, сканирующим и серьезным. — Слушай, Алин... я спрошу прямо, ладно? Мы же все-таки свои люди, в одном котле варимся, и лучше у тебя. Что у тебя происходит с Гуменником? Вы встречаетесь? Мастихин в руке Алины предательски, мелко вздрагивает, оставив на холсте глубокую, уродливую черную борозду, испортившую всю композицию. Она замирает, почти что физически чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя вместо румянца ледяную, пугающую бледность. — С чего... с чего это такие безумные фантазии, Маркуш? Передышал растворителем? — она пытается выдавить из себя свой фирменный, высокомерно-ироничный смешок, но звук получается жалким, надтреснутым и фальшивым. — Ой да ладно, не ломай комедию, — Марк мягко, но настойчиво качает головой. В его тоне нет желания подколоть или собрать грязные сплетни для раздевалки — скорее просто слегка любопытное недоумение. — Просто заметил на России, когда мы играли в номере — я сначала думал, что мне показалось, что вы возитесь под пледом. Но уже после стал невольным зрителем того, как наш вечно сдержанный Петя вжимает тебя в углу коридора и целует так, будто завтра не настанет. Нет, кроме меня никто не видел. Во всяком случае… в этот конкретный раз. А там уже… начинаешь видеть, если знаешь точно, куда смотреть. На то, как вы друг на друга смотрите на стартах. Это же электричество в чистом виде, — Алина с досадой морщится от его слов, думая о том, что как же все-таки они оба были наивны, думая, что все удастся скрывать так долго. — Честно, Алина, я бы в жизни не подумал. Ты — и Гуменник. Вы же как... я не знаю, как пожар в Эрмитаже. Вообще из разных вселенных. Алина прикрывает глаза на пару мгновений, глубоко вдыхая чуть резкий, кружащий голову запах красок. Придумывать оправдание на такое, равно как и держать оборону больше не остается сил — маска идеальной, неприступной и циничной стервы дает трещину и с жалким звоном осыпается прямо на заляпанный разноцветными пятнами свежей краски пол студии. Она медленно откладывает инструмент, подходит к столу и берет свой бокал, делая огромный, совершенно не изящный глоток. От кислотности вина сводит скулы, но ещё больше сводит о того, что она пытается подобрать хоть какие-то вменяемые слова. — Да, собственно... — ее голос звучит сухо и надломленно, не без спасительных язвительных нот. — Сейчас у меня с Гуменником уже абсолютно ничего нет, Марк. Можно сказать, твоя информация даже устарела. Кондратюк искренне и очень удивленно вскидывает брови, отставляя свой бокал на подоконник, в его серо-голубых глазах плещется какая-то необъяснимая тревога пополам с тем самым блестящим любопытством. — В смысле «уже»? То есть... те слухи, что ты с кем-то в тайне от всех, — это был Петя? Наш Петя? Наш Петя. Её Петя. И Алину прорывает, словно кто-то перерезает ниточки у тряпичной куколки, и каркас резко так осыпается вниз. Сначала медленно, неохотно, цедя слова сквозь стиснутые зубы и рассматривая свои испачканные краской пальцы, а потом, после второго бокала вина и выкуренной Марковской сигареты, все быстрее и быстрее, отчаяннее и отчаяннее её слова льются. Она рассказывает ему почти всё — без подробностей, но, не в силах сдерживать наболевшее, суть излагает вполне однозначно. О полутора годах тайных, выжигающих нервную систему встреч, о безликих номерах отелей, об этих неизбежных прятках, вранье и недомолвках. О том, как такой будто из совсем другой Вселенной парень, шаг за шагом, стал для неё настоящим центром ее вселенной. Марк слушает молча, не перебивая, лишь иногда чуть хмурится и задумчиво потирает подбородок. Вся его привычная легкость растворяется на дне бокала, тает вместе со льдом, сменившись вдумчивой меланхолией, что ему тоже вообще-то свойственна, и Алина чувствует, что её слышат и, что самое важное, понимают что именно она имеет в виду. У Марка и самого за плечами был довольно нелегкий, выпотрошивший его эмоционально опыт отношений с коллегой по льду. Их с Сашей Трусовой роман был безжалостно вывернут наизнанку прессой, фанатами и тренерами, и Марк как никто другой в этой тусовке знал, как невыносимо тяжело может любить кого-то под круглосуточным прицелом тысяч чужих глаз. Но когда Алина, сжимая в побелевших, дрожащих пальцах ножку бокала, доходит до грандиозного финала своей истории — до придуманного ею мифического статусного жениха, до всей этой помолвочно-абсурдной истории, и до своей великой, жертвенной лжи во имя спасения спортивной и научной карьеры Пети, — челюсть Марка Кондратюка в буквальном смысле отвисает. В студии повисает тяжелая, густая, почти осязаемая тишина — взгляд и поза Марка меняются, он будто ощутимо напрягается. — Алина... — наконец выдыхает он, нервно проводя рукой по волосам. В его голосе нет злости, только глубочайший шок и непонимание. — Ты меня, конечно, извини, но это просто какой-то сюрреализм. Зачем? Ты перебрала с турецкими сериалами? Ради всего святого, зачем ты это устроила? — Я же тебе объяснила! — Алина нервно, как загнанная в угол птица, передергивает плечами, невольно защищаясь от его такого пронизывающего взгляда. — Я видела, как он выматывается! Он спал по три часа в сутки, Марк! Он разрывался между Сапсанами, Москвиной, университетом, сложнейшими матрицами и мной! Мы ссорились, я тянула его на дно. Из-за меня он начал косячить на льду, он терял концентрацию. Я хотела просто... уйти в сторону. Отпустить его. Сделать так, чтобы он закрыл эту дверь и мог спокойно жить своей жизнью! — Отпустить? — Марк саркастично, горько усмехается, резко соскакивая с высокого табурета. Он начинает мерить шагами пространство у окна. — Загитова, послушай себя. Ты его не просто отпустила. Ты по нему катком проехалась. Ладно бы ты действительно кого-то встретила и честно ушла — это жизнь, это бывает, это можно как-то пережить и осмыслить. Но ты же все это… срежиссировала! И его не спросила…Ты себя в первую очередь обесценила, превратив в меркантильную, расчетливую куклу в его глазах. — Зато теперь он свободен! А то, что ты говоришь… это превратится в спортивную злость, — упрямо, срываясь на звенящий шепот и глотая подступающие слезы, возражает Алина. — Он на прыжковом турнире сейчас всех порвет, вот увидишь! Злость мотивирует лучше всего, ты же сам знаешь. Не поверю, что у тебя не было такого ни разу. У меня было, у всех было… Да и вообще. Черт, да и вообще, уже не важно. Он сохранит свою приватность, свою защищенность. Иначе бы его стали полоскать в прессе вместе со мной, а он… он совсем другой. — Злость — это довольно дешевый суррогат, — Марк резко останавливается напротив нее, глядя прямо в ее полные слез глаза. — Да, это реально действует, но в пределах короткой дистанции. На месяц. Может, на два, пока адреналин окончательно не сожрет нервную систему. А потом двигатель перегорает. Недолго он на этой твоей искусственной злости протянет. Ты ему сердце выжгла, понимаешь? Своими же руками. Ради каких-то мифических оценок в зачетке и медалей, которые он потом повесит на стену и забудет. Вы оба об этом так пожалеете... Это просто безумие. Так нельзя поступать с живыми людьми. Нельзя решать за другого человека, что для него лучше, Алина… он имел право сам сделать выбор. И сми… да, это херово, но черт. Вы оба взрослые люди, а не только ты. Каждое слово Марка обнажает будто что-то внутри, вытаскивает все самое страшное и бередящее душу беспрестанно все это время. Ей хочется отменить, стереть, но… — Мы бы все равно не вытянули этот график, — Алина отворачивается к испачканной краской стене, чувствуя, как по щеке катится первая, обжигающая слеза, размазывая идеальный тон. — Ты же сам прекрасно знаешь, как это бывает. В нашем спорте нет места нормальным отношениям. Вы с Сашей... — О, давай только без сравнений, пожалуйста, — мягко, но довольно однозначно перебивает Марк. Улыбчивый, богемный парень исчез окончательно, оставив перед Алиной взрослого, израненного собственным опытом мужчину. — То, что не сложилось у нас, вообще не значит, что не получится у других людей. Мы разные, да, у всех разные обстоятельства. И мы с Сашей, как бы больно это ни было, по крайней мере, имели смелость быть честными друг с другом до самого конца. Никто никого не спасал через обман. А ты... ты просто испугалась ответственности и… решила сыграть в великую мученицу. Но Алина, черт… тебе же самой херово. Ответа у нее нет ему больше — только судорожный рваный вздох с губ срывается. Выдав эту тираду, Марк тяжело, протяжно вздыхает. Его горячечное возмущение улетучивается, сменившись глубокой и почти что какой-то братской печалью. Он подходит к дрожащей Алине и осторожно, деликатно кладет руку на ее напряженное плечо. — Знаешь... мне вас обоих сейчас безумно жаль. Тебя, потому что ты сидишь тут, в моей рубашке, мажешь черным по холсту, давишься вином от тоски и врешь самой себе, что сделала благое дело. И Петьку жаль. Потому что он там сидит, наверняка задыхается от злости в своем Питере, думает, что проиграл какому-то богатому мужику из Москвы. И ненавидит себя за то, что оказался для тебя, такой блестящей девушки, недостаточно хорош, да и в тебе разочаровался. Гениальная режиссура, Загитова. Просто Оскар за лучший драматический сценарий. Только вот финал у вашей пьесы получается какой-то беспросветно грустный. Алина замолкает, тяжело дыша, словно только что вышла с выматывающей тренировки. Вся ее тщательно выстроенная, железобетонная защита рушится, оставляя после себя лишь звенящую, опустошающую усталость. Она медленно переводит затуманенный слезами взгляд на свой холст, и ее губы искривиляются в горькой, самоуничижительной усмешке. Пока она выплескивала из себя эту токсичную правду, ее руки, движимые в нервном порыве, продолжали безжалостно размазывать краски. И теперь вместо первоначального, пусть и агрессивного, но яркого красно-черного контраста на полотне красуется уродливое, грязно-бурое, безнадежное месиво. Все чистые, кричащие цвета исчезли, поглощенные друг другом, превращаясь в визуальное воплощение той самой слякоти, что сейчас творилась и в ее собственной душе. — Господи, какой ужас, — Алина с отвращением отбрасывает испачканный мастихин на стол, где он со звоном ударяется о железные тюбики. — У меня определенно талант. Сломать все прекрасное, к чему я прикасаюсь. И в жизни, и в этой твоей живописи. Как я и думала, вышла редкостная херня. Я безнадежна. Марк смотрит на нее долгим, теплым и понимающим взглядом. В этот момент он искренне, до боли в собственных ребрах сочувствует этой запутавшейся, несчастной девчонке, спрятавшейся под маской железной чемпионки. И, конечно, его сочувствие относится не к испорченному куску загрунтованной ткани. — Ничего страшного, Алин, — голос его звучит мелодично и мягко, в нем не осталось ни капли прежнего сарказма или осуждения. Он подходит ближе и осторожно забирает из ее дрожащих пальцев тюбик с остатками краски. — Это просто промежуточный этап. Сейчас этот слой подсохнет, и мы всё решим. Иди сюда, давай-ка сделаем перерыв. Твоему внутреннему Ван Гогу срочно требуется углеводная загрузка. Он увлекает ее за барную стойку, подальше от мольберта и тяжелых мыслей. Следующие полчаса они старательно, как по негласному договору, избегают опасных тем — Алина переводит дух, Марк пытается её отвлечь. Они едят крекеры с сыром, Марк смеётся над тем, как она выуживает ногтями из высокой банки оливки, пока они допивают терпкое вино и болтают о всякой безопасной, отвлеченной чепухе. Марк в своей неподражаемой, театральной манере рассказывает байки про безумные эскизы костюмов, подсмотренные в мастерской, пародирует чиновников из федерации и жалуется на цены на редкие пластинки, заставляя Алину сначала неуверенно улыбаться, а потом и вовсе тихо, с облегчением рассмеяться. Напряжение, висевшее в воздухе густым облаком, понемногу рассеивается, уступая место уютному дружескому теплу. Когда картина на мольберте перестает влажно блестеть под лампами студийного света, Марк спрыгивает с табурета. — Ну что, моя подружка Фрида, готова к сеансу магии с разоблачением? — он вооружается широкой, строительной кистью и большим ведерком плотного белого грунта. Алина с сомнением подходит ближе, наблюдая, как Марк уверенными, размашистыми движениями начинает наносить густую, пахнущую мелом спасительную белизну прямо поверх ее грязного депрессивного месива. Плотная текстура грунта безжалостно перекрывает все ошибки, все уродливые пятна и черные кляксы, оставляя лишь едва заметный, объемный рельеф от предыдущих слоев краски. На глазах Алины холст снова становится чистым. Не идеальным, не гладким, все ещё хранящим под собой шрамы ее предыдущей истерики, но абсолютно готовым к новой истории. Акриловый грунт сохнет катастрофически быстро, стягиваясь матовой пленкой. — Вот и всё. Tabula rasa, можем начать заново, — Марк удовлетворенно откладывает кисть и разворачивает к Алине маленький столик с инструментами. — А теперь давай попробуем еще раз. Только теперь без попыток расчленить холст. Я тебе получше покажу, а то я тоже тот ещё учитель — сам учусь. Он встает чуть позади нее, превратившись в терпеливого наставника. Марк объясняет ей, как лучше наложить мазки, чтобы они не превратились в грязь; вкладывает в ее руки широкие флейцы, пористые губки для создания воздушных текстур и всякие тонкие палочки. И, заговорщически ухмыльнувшись, макает пальцы в краску и тут же оставляет пару особо тонких акцентов. Алина, мигом подхватив эту идею тоже смело опускает пальцы в густую краску на палитре. Она чувствует кожей прохладную гладкость, и рисование приобретает то самое целебное, медитативное почти что ощущение. В какой-то момент, когда они выстроили уже сложный фон, рука Алины по старой привычке тянется к тюбику с сажей газовой. Ей отчаянно хочется добавить резкости, перечеркнуть слишком светлые, непривычные для ее нынешнего состояния пятна. Но уверенные пальцы Марка мягко, но непреклонно перехватывают ее запястье. — Не трогай, — тихо предупреждает он, забирая у нее опасный тюбик. — Черный — это самый коварный цвет в живописи, Алин. Им пользуются либо дилетанты, чтобы скрыть неумение работать с тоном, либо большие мастера, которые точно знают меру. Он съедает объем, он убивает соседние оттенки, превращая их в пыль и грязь. Если тебе нужен контраст — возьми глубокий индиго. Или вот этот, темный изумруд, смешай с кармином. Черного нужно совсем чуть-чуть, буквально каплю на кончике иглы, чтобы расставить акценты, но не позволять ему сожрать всю картину. Понимаешь? Алина смотрит на его серьезное увлеченное лицо, потом на тюбик индиго, который он вложил в ее ладонь, и медленно, задумчиво кивает. Работа занимает еще около часа. Они колдуют над холстом почти в полном молчании, прерываемом лишь обволакивающей тягучей музыкой из колонки, короткими указаниями Марка и шуршанием кистей. Алина больше не пытается выплеснуть злость и перечеркнуть боль, она пытается выстроить гармонию. Когда Марк, движимый опытом и своим чутьем, наконец дает отмашку остановиться, они оба делают несколько шагов назад, чтобы оценить результат. Алина затаивает дыхание — холст действительно вышел сносным. Это больше не выглядит грязным пятном. На поверхности переплетаются глубокие синие, пронзительно-лазурные, холодные красные и розоватые тона. Краска лежит густо, фактурно, где-то просвечивая сквозь предыдущие слои, создавая иллюзию глубины и движения, в живописи сквозит легкая, вибрирующая хаотичность, и в ней чувствуется главное — неподдельная, живая эмоция. Она дышит и цепляет взгляд. — Ого, — Алина чешет нос, приподнимая уголок губ. Не обращает даже внимания на запачканные пальцы, не веря, что это сделала она. — Марк, это... это правда выглядит неплохо. Я и не думала, что у меня получится хоть что-то… ты, выходит, отличный учитель. Марк стоит рядом, засунув руки в карманы безразмерных рабочих джинсов. Он долго смотрит на абстрактный пейзаж, выстроенный их совместными усилиями на руинах первоначальной ошибки, а затем чуть поворачивает голову, окидывая профиль Алины задумчивым, теплым взглядом. В свете ламп видно, как расслабились ее напряженные плечи, как ушла жесткая складка между бровей. — Я же говорил, Алиноу, — голос Марка звучит тихо, почти бархатно, с интонациями того самого человека, который не раз ошибался и находил в себе силы все же писать и творить дальше. — Всегда можно попытаться всё исправить. Помнишь, как вы детстве — попытка не пытка? Взять чистый грунт, перекрыть грязь и начать выстраивать композицию заново. И знаешь... Он выдерживает короткую паузу, словно убеждаясь, что она внимательно его слушает. — Это касается не только нашей с тобой такой милой мазни на холсте. Подумай об этом на досуге, ладно?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!