Воспоминания и союз

Роса ещё не успела испариться с травы, когда они вернулись к месту, где Торн накануне закрыла портал. Всё оставалось нетронутым: глиняные чаши, выжженные угли, резкий, горьковатый запах дикой полыни, который висел в воздухе, словно предупреждение. Торн молча опустилась на одно колено у самой кромки круга, коснулась земли кончиками пальцев, и в её лице что-то изменилось — привычная тень усталости сменилась на острое, холодное сосредоточение. Её пальцы будто читали землю, как страницу книги. Мадара и Хаширама стояли чуть в стороне, рядом с лошадью, переглядываясь и сдержанно наблюдая за ней. Несмотря на внешнее спокойствие, оба чувствовали себя неуютно. В этом месте было что-то неестественное: липкое, давящее, едва уловимое ощущение, словно чужая сила продолжала цепляться за реальность, не желая отпускать. Селина вернулась к седлу, достала узкий стеклянный пузырёк с вязкой тёмной жидкостью, отвинтила пробку и выпила всё до последней капли. Почти сразу её кожа приобрела болезненно-серый оттенок, а под глазами проступили тонкие, словно прожилки чернил, линии вен. Зрачки потемнели, стали глубже, тяжелее. Магия. Но не та, к которой привыкли шиноби. Мадара не шелохнулся, только взгляд его потемнел, стал внимательнее. Он знал силу, видел её в разных обличьях, но та, что была в Торн, не укладывалась в рамки обычного. Она будто резонировала с чем-то древним внутри него, с тем, что он не любил в себе признавать. Хаширама же смотрел во все глаза, не скрывая удивления и беспокойства. — Это… не чакра, — тихо проговорил он, обращаясь скорее к Мадаре, чем к ней. — Это позволит мне выйти на его след. Я уже его почувствовала. Уходит на юг, — тихо проговорила Торн, её голос звучал чуждо с этим оттенком мертвенности, что вплелся в интонации. Темные, налитые венами глаза на секунду скользнули по ним, но не задержались. Она развернулась и без лишних слов пошла вперёд, по едва уловимому следу, словно он был выжжен в самом воздухе. Шиноби переглянулись. У них не оставалось иного выбора, кроме как следовать за ней. Они заранее условились: Торн — охотница, а они лишь сопровождают. Лишь щит от нежеланных глаз и рук, способных отвлечь её от цели. Ни в какие схватки Хаширама и Мадара вмешиваться не будут — такова была их клятва, данная в этой пещере, под гул ветра и шорох дыхания леса. Хаширама произнёс слова, как всегда — вслух, честно, с ясным лицом и искренним взглядом, а Мадара — тихо, почти холодно, но как-то… по-настоящему. Он не любил клятв. Но когда давал их — соблюдал. И в этом они с Торн были похожи. Теперь же они вновь стояли у закрытого портала, где земля была надломлена, а воздух будто помнил боль. Торн встала в центре круга и, не отводя взгляда от земли, прислушивалась — не ушами, а чем-то иным, глубинным. Её пальцы в который раз прошли по траве, щетинкам почвы, по линиям, видимым только ей. Её лицо оставалось отрешённым, даже спокойным, но в каждом движении читалось напряжение, сосредоточенность и затаённая тревога, что пряталась под маской хладнокровия. Что-то подсказывало: если она допустит ошибку — это приведёт к катастрофе. Хаширама, наблюдая за ней, поневоле стал серьёзнее. Лёгкость, с которой он прежде относился ко многому, испарилась. Он чувствовал — её работа тяжела, как миссии ранга S, но в ней не было поддержки, не было команды. Только одиночество и путь, в котором ошибаться было нельзя. Мадара же молчал, шёл следом чуть в стороне, взглядом вычерчивая каждую её тень, каждое движение. Он присматривался. К её походке, к дыханию, к тому, как она держит равновесие, когда земля становится мягкой от болотистой сырости. Он не доверял. Но — чувствовал. Что-то в ней отталкивало, но именно это и притягивало. Она шла уверенно, словно знала путь даже в мире, которому не принадлежала. И, может быть, именно это пугало больше всего. Ни один из них не знал, что ждёт впереди. Но Торн — знала. Или, по крайней мере, умела делать вид, что знает. И этого оказалось достаточно, чтобы шиноби пошли за ней.

***

Путь занял почти пять дней. Пять длинных, туманных, выматывающих дней, наполненных запахом мокрой земли, редких костров и молчаливого напряжения между тремя столь разными спутниками. Торн почти всё время шла впереди, не сбавляя шага, не спрашивая совета и не делясь мыслями. Её движения были точны и экономны, как у хищницы, выследившей добычу. Казалось, будто она не устает вовсе — лишь иногда останавливалась, чтобы коснуться земли или сорвать траву, раздавить её пальцами, вдохнуть и вновь двинуться дальше. Ночью она почти не спала. Только садилась у огня, полустёршаяся в тени, и точила кинжал или шептала на непонятном языке, перебирая мешочек с амулетами и снадобьями. Мадара сначала наблюдал. Отстранённо. Как за редким зверем. Но с каждым днём всё больше понимал — она не чудовище. И не человек. Что-то между. В ней было что-то дикое, древнее, чуждое их миру, но в этом же — своя красота. Как у пепельного пейзажа после битвы: страшно, но не оторвать взгляда. Он не вмешивался в её ритуалы, но всё внимательнее смотрел, когда она клала ладони на дерево или прижимала ухо к земле, будто вела диалог с самой природой. И в какой-то момент поймал себя на том, что идёт не сзади, а рядом. Не потому что доверял — нет. А потому что уже не мог оставаться в тени. Хаширама, напротив, пытался говорить. Он рассказывал истории — о Конохе, о своём детстве, об Учихе, который всё никак не может поверить в светлое будущее. Он говорил мягко, с улыбкой, но в каждом слове была попытка понять: кто ты, Торн? И чего тебе стоит твой путь? Поначалу Торн отвечала скупо — короткими “да”, “нет”, “не знаю”, — но потом, неожиданно для самой себя, начала слушать. Иногда, по ночам, когда они сидели у огня и ветер носил по округе запах хвои и дыма, она отпускала одну-две фразы. О Башне. О ведьмаках. О ценах за головы. Без имён, без чувств. Но Хаширама слушал. И не перебивал. Так проходили дни. Они пересекли горные тропы, где воздух был резким и тонким, как лезвие. Пробирались через болота, где каждый шаг давался с боем. Сражались с разрозненными зверьми, которых манила энергия порталов — изломанная, дикая, дурная. И всё это время Торн шла уверенно, будто кто-то держал её за руку из тени и вёл. Иногда казалось, что она вообще не здесь — где-то далеко, в мире, которого они не знали. И всё же в её молчании было что-то человеческое. В порезах на руках. В том, как она прикрывала глаза от солнца. В том, как молча клала рядом с Хаширамой подушечку сухих трав, зная, что у него болит спина после склона. Мадара заметил это первым. И не сказал ни слова. На пятый день впереди показалась деревушка. Место, забытое картами и богами. Слабый дымок из печей, покосившиеся крыши, тишина, словно что-то здесь боялось даже птиц. Торн остановилась. Лёгкий ветер тронул прядь её волос. Она не обернулась. — Он был здесь, — сказала она. — Но уже ушёл. Мадара и Хаширама переглянулись. И шагнули за ней — не потому что нужно. А потому что уже не могли по-другому. Небо быстро затягивало серыми тучами, ветер усиливался, принося запах мокрого дерева и далёкого дождя. Решение остаться на ночь в деревушке пришло молча, как нечто само собой разумеющееся. Люди здесь были пугливыми, молчаливыми — кто-то сразу захлопывал ставни, кто-то смотрел исподлобья, замирая у порогов. Лишь одна старуха, покачиваясь на костылях, с хриплым фырканьем указала им на старый сарай у края деревни: — Там ночуйте. Всё равно пустует после того, как сосед в болото провалился. Торн не возражала. Она только хмуро кивнула, и первой вошла внутрь. Внутри пахло пылью, старой соломой и временем. Но крыша держалась, сквозняков почти не было, и сено всё ещё хранило тепло прошлого лета. Шиноби устроились по углам — Мадара чуть в стороне от остальных, как всегда, погружённый в свои мысли, Хаширама же подошёл ближе к огню, который Торн уже успела развести. Она сидела, скрестив ноги, расстелив перед собой старую ткань, на которую аккуратно выкладывала ингредиенты. Несколько склянок, высушенные корни, кости мелких животных, порошки разного цвета. Каждый её жест был отточен, будто она делала это во сне сотни раз. Она не говорила ни слова, но с каждым новым движением чувствовалась её усталость — не физическая, а та, что вросла в кости. Хаширама молча подал ей котелок с водой. — Ты не боишься, что мы просто оставим тебя? — спросил он негромко, присаживаясь рядом. Торн не подняла головы: — Если вы уйдёте, я всё равно продолжу. Остановиться — значит дать ему шанс. А я не дам. — Даже одна? Она кивнула: — Даже одна. Хаширама тихо кивнул, больше ничего не спрашивая. Мадара не вмешивался, но его глаза следили за ней с холодной сосредоточенностью. Он не доверял ведьмам. Не верил в проклятья и ритуалы. Но Торн… Торн была не как остальные. В ней была цельность. Твёрдость. И отчаяние. Глубокое, тёмное, выжженное отчаяние, которое он узнал, потому что сам жил с ним большую часть своей жизни. Ему нравилась её решимость. Её неумолимость. И, возможно, даже то, как она не пыталась быть ближе. Не заискивала, не просила доверия. Она просто шла рядом. И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы он шел рядом тоже. Ночь выдалась ветреной. Ветер гулял по доскам, унося с собой пепел из костра и редкие искры. Торн уснула поздно, рядом с выжженным кругом трав, охраняющим её сон. Мадара долго сидел, не смыкая глаз. Смотрел на неё, на угасающий огонь, на то, как она во сне сжимает пальцы — будто держит что-то важное даже в тишине. А на рассвете, когда первые птицы еще не начали петь, Торн уже стояла у двери сарая, глядя на юг. — Он не так далеко, — тихо произнесла она. — Пора двигаться дальше. И шиноби, не говоря ни слова, снова пошли за ней.

***

Торн сидела у ночного костра, вглядываясь в языки пламени, словно в них можно было прочесть ответы. Ночь выдалась тихой, даже слишком, как перед бурей. Шепот ветра в листве казался ей тревожным предзнаменованием. Но тишина снаружи контрастировала с её внутренним беспокойством. Она чувствовала, как медленно меняется её отношение к тем, кто шел рядом. Хаширама — с его бесконечным добродушием, способностью видеть свет даже там, где его не было. Он был, как солнце — яркий, теплый, порой слепящий. И в этом было нечто пугающее: Торн не привыкла к свету, она жила в полутени, среди тех, кто скрывался за масками и личинами. Но с ним — не нужно было масок. И в какой-то момент она поняла, что отвечает ему. Не из вежливости. Не из расчета. А просто… потому что было приятно. Он нравился ей. Это было просто и сложно одновременно. И был Мадара. Вечная тень. Острый, как лезвие ножа, и такой же опасный. Его молчание говорило больше, чем чужие длинные монологи. Он будто выжидал, как охотник, изучал, просчитывал. Но иногда — в его взгляде вспыхивало нечто живое. Слишком живое. И в эти редкие моменты Торн чувствовала, как внутри нее что-то тянется к нему. Ведьмачья чувствительность, та самая, что никогда не подводила, улавливала малейшие колебания в поведении, запахе, дыхании. Его тело говорило за него. Желание. Интерес. И опасность. Всё это смешивалось в нём, как в зелье, которое лучше не пить, но которое неизбежно тянет попробовать. Она была благодарна, что Хаширама идёт рядом. Его присутствие не давало ей забыться. Не позволяло терять контроль. Потому что если остаться с Мадарой наедине, всё могло выйти из-под власти разума. Его феромоны действовали на неё, как яд, сладкий и разрушительный. И всё же, даже сдерживая себя, Торн ловила на себе его взгляд — короткий, резкий, как вспышка молнии в грозовом небе. И отвечала ему — осторожно, чтобы Хаширама не заметил. Хотя, в глубине души, она подозревала, что он всё уже понял. Сенджу казался простым, но это была иллюзия. В нём скрывалась проницательность, которая не уступала силе. — Кто-нибудь из вас знает, где мы сейчас? — с ленцой спросила Торн, перекидывая на плечо плотную накидку и стряхивая пепел с рукава. Мадара поднял глаза от нагрудника, который аккуратно протирал тканью, словно это был не боевой доспех, а фамильная реликвия. Он ничего не сказал, только скользнул по ней взглядом, который, как всегда, был слишком холоден, чтобы быть полностью равнодушным. — Мы на границе лесов, что растут у подножия Серой цепи, — отозвался Хаширама, не отвлекаясь от своего дела. Он разминал травы, бросая их в небольшой котелок, из которого уже тянулся аромат мяты, корня имбиря и дикого лука. — Если идти ещё день на юго-восток, попадём в поселение дровосеков. У них можно будет обменять что-то на провизию. И, быть может, найдёшь пару ингредиентов, если повезёт. Торн склонила голову, принимая информацию к сведению. Взгляд её метнулся к тёмной стене деревьев, где уже почти скрывалось заходящее солнце. — Надеюсь, они не начнут кидаться в меня вилами, — пробурчала она, но без злости. — Не посмеют, — спокойно отозвался Мадара, не поднимая взгляда. — Мне нравится твоя уверенность, — хмыкнула Торн, но на губах мелькнула тень улыбки. Вечер постепенно укутывал лагерь сумерками, и Торн почувствовала, как в теле усталость уступает место внутреннему напряжению. След становился всё чётче. Она ощущала, как воздух дрожит под кожей, как кровь гулко пульсирует в висках, — это был её инстинкт, ведьмачий зов, говорящий, что цель близко. Почти рядом. Но зелья почти закончились. Запасы истощались. И хотя она не подала виду, в голове уже крутились формулы и ингредиенты: что можно заменить, чем пожертвовать. Хаширама поставил котелок ближе к огню, подбросив веток, и бросил на Торн короткий взгляд. Торн вздохнула. Завтра они снова побегут. Снова встанут до рассвета. Снова преодолеют милю за милей. А она снова будет держаться на последних остатках выносливости, не желая ни отставать, ни показывать, насколько ей тяжело. Не перед ними. Особенно — не перед ним. Торн не заметила, как провалилась в сон. Тяжёлый, вязкий, без звёзд и спасительных теней. Сон, которого она боялась больше любых ранений. Сон, где не было укрытий и в котором каждый её страх оживал с точностью до удара плётки. Она всегда оттягивала этот момент. Иногда — до изнеможения, до дрожи в руках, до рези в глазах. В обычной жизни, чтобы уснуть, Селина напивалась до беспамятства. Здесь — позволить себе слабость было нельзя. Ни капли алкоголя, ни капли трав, ни глотка зелья, притупляющего чувства. Любая потеря чувствительности могла стоить жизни не только ей — но и тем, кто шагал с ней рядом. Это было невыносимо. Но она держалась. И всё равно — уснула. В снах не было деревьев и звёзд, не было костра или запаха ужина. Там был он. Наставник. Человек, чьё имя она давно выбросила из памяти, словно яд, который больше не хотелось носить в себе. Он не нуждался в имени, потому что был воплощением всего, что в ней сломали и перековали. Сначала — пауки. Она дрожала от одного их вида. Он кинул её в яму, полную скользящих тел и мохнатых лап. Потом — высота. Она провисела три дня на краю обрыва, с верёвкой, которая с каждой минутой истиралась о камень. Потом были крысы, тьма, голод, одиночество, безмолвие и крики. Всё, чего боялся ребёнок, — всё это он обращал против неё. И когда ничего не осталось… Он пришёл сам. В снах Торн снова была той девочкой. Маленькой. Худой. Покрытой синяками и засохшей кровью. Он стоял перед ней — высокий, как башня, с лицом, затянутым чёрной тканью. Только глаза, холодные, серые, как лёд. И голос, проникающий под кожу. — Боишься? — спрашивал он, обнажая лезвие. Она всегда молчала. И он всегда делал то, что должен был сделать. В этом сне было всё. И тренировки, где она падала в грязь под кнутом. И сыворотка, от которой сводило кости. Та, что сделала её зрение нечеловеческим. Та, которую выживали единицы. Её выпустили в десять лет. Торн помнила, как выла от боли, скребя ногтями камень. Тогда она умерла впервые. А после — родилась другой. В этом сне она снова была не ведьмаком, не охотницей. Не женщиной, что идёт рядом с двумя сильнейшими шиноби мира. Нет. Она снова была той самой маленькой девочкой, дрожащей под взглядом того, кто не верил в жалость. Он подошёл ближе. И, как всегда, наклонился, чтобы сказать главное. Его голос был низким, будто ласковый шёпот тумана перед бурей. — Ты должна стать сильнейшей. — он мягко провёл рукой по её волосам, скользя ладонью по шее и плечу, обнажая тонкую ткань ночной рубашки, сползающей с её юного тела. — И когда ты ею станешь, никто не притронется к тебе без твоего разрешения. А пока что… Он улыбнулся — криво, хищно, без капли тепла. Надел на лицо повязку, будто собирался на войну, но для неё это была не маска, а клеймо. Его пальцы скользнули по её голове, прижимаясь к волосам так нежно, как утешают перед казнью. Желтые глаза Селины были распахнуты, полны страха и слёз, которые она сдерживала до хруста в челюсти. Но страх не спасал. Он был именно тем, что он хотел видеть. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вошли трое. Она знала их. Всех. Знала, что будет дальше. Это повторялось снова и снова — и не только в реальности, но и в её снах, в каждой тени, в каждом шаге по ночному лесу. Они схватили её, связали. Она рычала, извивалась, плевалась. Кричала от ярости, не от страха. И проклинала каждого из них, глядя прямо в глаза. Тогда она дала себе обещание. Она станет сильнейшей. Сильней настолько, чтобы страхи боялись её саму. Тело вздрогнуло. Резкий вдох разорвал тишину. Селина резко села, сердце колотилось в груди как раненая птица, дыхание рваное. Она огляделась. Хаширама неподвижно сидел на корточках у костра, устремив взгляд в темноту леса, словно знал, что с ней происходит. Мадара лениво приоткрыл один глаз, не говоря ни слова, но в его взгляде было то же — молчаливое знание, что не даёт задать лишний вопрос. Торн не посмотрела им в глаза. Не хотела, чтобы кто-то увидел её такой — разбитой, уязвимой, настоящей. Она опустила взгляд на кинжал в руке. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, и в его отражении она увидела всё: страх, ярость, выживание. То, чем стала. То, что осталось. — Дерьмо, — прошипела она сквозь зубы и медленно поднялась, будто сбрасывая с себя наваждение. Её движения были резкими, отточенными, как у раненого зверя, который знает, что его кровь привлекает хищников. Она пошла прочь — туда, где журчала река. Где можно было умыться. Где можно было спрятаться от воспоминаний хотя бы на пару мгновений. Ледяная вода ударила по коже, и Торн застонала от холода, но продолжала тереть лицо, как будто могла смыть прошлое вместе с грязью и потом. Сильнейшей. Она стала ею. Не ради мести. Не ради справедливости. А ради того, чтобы этот ублюдок больше никогда не посмел прикоснуться к ней.

***

Они всё же вышли к деревне — гораздо большей, чем те, что им попадались до этого. Здесь было людно, улицы шумели рыночной суетой, а на центральной площади разливался аромат свежей выпечки и жареного мяса. Их внимание сразу привлекла небольшая гостиница на окраине, укрытая виноградной лозой, с крыльцом, скрипевшим под тяжестью шагов. Там они и остановились. К вечеру, когда троица более-менее отоспалась и поела, Хаширама, как всегда бодрый и удивительно энергичный, предложил выйти прогуляться. Торн отказалась, даже не открыв глаз, бросив с дивана усталое: — Лучше отдохну ещё немного. Возьмите список. — И, не дожидаясь ответа, протянула свернутый клочок бумаги. Мужчины переглянулись, но ничего не сказали. Тактично. Слишком тактично, чтобы это не было заметно. Они оба понимали, что дело вовсе не в отдыхе. Торн пряталась. Не от них — от себя. От того, что приходило к ней по ночам и не отпускало ни днём, ни в тишине. Просто здесь, в этой шумной деревне, он вряд ли появится. Ему нужно было уединение, тишина, место, где тьма могла развернуться, не привлекая глаз. Когда они ушли, Торн медленно встала, достала из своей сумки бутыль с прозрачной жидкостью и сделала долгий глоток. Потом ещё один. Она не позволяла себе пить в дороге, но здесь… Здесь можно. Два-три часа сна, пропитанных хмельной усталостью — максимум, который она могла себе позволить, прежде чем он снова явится. А пока, в шумной, яркой деревне, Хаширама с энтузиазмом разгуливал по лавкам, вчитываясь в список, будто он был не списком припасов, а древним свитком. Он купил всё, что она просила, и даже больше — не взяв из её кошелька ни монеты. — Это минимум, что мы можем для неё сделать, — причитал он, складывая в сумки разные полезные мелочи. Мадара, молча следовавший рядом, уже нёс на себе половину деревенского рынка. Он не спорил. Внутри он был согласен — Торн спасла им жизни не один раз. И продолжала спасать, даже если сама не считала это подвигом. Но всё же его внимание привлекла лавка с оружием. Не слишком богатая, но среди обычных мечей и топоров он заметил кинжал — короткий, изогнутый, с рукоятью, инкрустированной тёмным янтарем. Острый и злой, как сама Торн в минуты тишины. Он уже почти спросил цену, но замер — взгляд скользнул по витрине, к другому окну. Хаширама в это время остановился у прилавка с тканями. Один платок особенно привлёк его внимание — алый, с вышивкой жёлтых цветов. Яркий, будто отблеск заката. Он провёл по нему пальцами и задумался, как бы он смотрелся в её волосах. Он не говорил об этом вслух, но Торн в его глазах давно перестала быть просто ведьмаком. Она была чем-то большим. Даже если сама об этом не догадывалась.

***

Они вернулись под вечер, когда небо уже начинало окрашиваться в мягкие оттенки индиго и золота, а улицы наполнялись запахами вечерних трапез. Дверь гостиничного номера скрипнула, пропуская внутрь двоих мужчин с набитыми сумками. Торн вздрогнула, резко села на кровати, запутавшись в пледе. Сердце билось с такой силой, будто она вот-вот должна была драться за жизнь. Её глаза — мутные от сна и вина — искали опасность, пока знакомый голос не прорезал тревожную тишину. — Прости, не хотел напугать, — мягко сказал Хаширама, поставив на стол один из мешков. — Мы вернулись. Купили всё, что просила. И даже немного больше. Он улыбнулся, как умел только он — тепло, искренне, с этой дурацкой, безоружной честностью, которой Торн, несмотря на всё, доверяла. Она провела рукой по лицу, в попытке стряхнуть остатки сна, и села ровнее. — Я… не думала, что так вырублюсь, — пробормотала она, опуская ноги на пол. — Спасибо, что не разбудили. — Ты нуждалась в отдыхе, — ответил Мадара от окна, поставив мешок рядом с собой. Его взгляд был спокойным, но внимательным. Он видел больше, чем говорил. Торн кивнула, ничего не ответив. Глаза её метнулись к вещам, и она, стараясь не показывать эмоций, начала перебирать покупки. Красный платок с жёлтыми цветами она заметила почти сразу. Её пальцы замерли на тонкой ткани. — Это… не было в списке, — негромко сказала она. — Нет, — с лёгкой улыбкой признался Хаширама. — Просто показался тебе подходящим. Она не сказала «спасибо». Просто аккуратно взяла в руки платок и замерла с ним. Её пальцы осторожно скользнули по тонкой ткани, будто она боялась нарушить что-то хрупкое, невидимое — как воспоминание, как что-то давно забытое, что вдруг стало реальным. Торн водила большими пальцами по узорам, почти не дыша. Хаширама прищурился, пытаясь понять её реакцию, но не стал задавать вопросов. Мадара же напрягся. Что-то в её молчании подсказало ему — подобное было для неё внове. Вероятно, ей никогда раньше не дарили ничего просто так. Особенно шиноби. Особенно мужчины. Только он об этом подумал, как Торн чуть склонила голову и мягко улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Эта улыбка была такой… настоящей, тёплой, почти детской — Мадара отвёл взгляд, но слишком поздно. Лёгкое, еле уловимое изумление скользнуло по его лицу, прежде чем он снова спрятался за привычным хмурым выражением. — Мы должны сделать небольшой крюк, — вдруг сказала она, аккуратно складывая платок и убирая его в сумку. Голос был тихим, но твёрдым, и в нём неожиданно прозвучала забота, какой никто из них прежде не слышал. — Нужно кое-кого навестить. Тем более пока что след прерывается в этой деревне. Хаширама переглянулся с Мадарой, слегка нахмурившись, но не стал задавать лишних вопросов. — Кто именно? — спокойно спросил Учиха. — Старый знакомый, — уклончиво ответила Торн, поднимаясь с лавки. — Он может знать, куда направился тот, кого мы ищем. Но больше — просто хочу убедиться, что с ним всё в порядке. Мадара молча кивнул. Он не спрашивал, откуда у неё в этом мире вообще могли быть знакомые. Что-то в её тоне не оставляло места сомнениям. И в тот момент он понял: Торн — не просто та, кто спасает их жизни. Она умеет держать прошлое в себе — так крепко, что его касаются лишь те, кому она сама позволит. А значит… он был ближе, чем думал.

***

Они двинулись на рассвете — тишина только-только начинала трескаться под ногами утренних птиц, скрипевших в листве над дорогой. Торн, стоя у крыльца гостиницы с руками в карманах и растрёпанными волосами, бросила им короткое указание: сходить на рынок, закупить еды, но не мелочиться. Хаширама, не задавая вопросов, кивнул и сразу стал искать повозку. Мадара лишь посмотрел на Торн чуть дольше обычного, будто пытался разглядеть в её глазах то, чего не произносилось вслух. Им пришлось арендовать старую тележку с худощавой, но выносливой лошадью. К обеду, когда телега почти трещала от мешков, корзин и бочек, Мадара заметил, как Торн молча спрятала пустой кошелёк обратно за пояс. Он почти раздражённо сжал зубы. Учиха не привыкли к долгам — ни к финансовым, ни к моральным. Он мысленно прикинул сумму, которую должен будет вернуть, и пообещал себе отдать больше — не ради величия рода, а ради неё. Хоть так, подумал он, они очистят имя перед ведьмачкой, которая вложила в них куда больше, чем кто-либо просил. Хаширама, впрочем, снова пытался выяснить, куда именно они направляются. Сначала тонко — через заботу. Потом прямолинейно, как всегда, с лёгкой наивностью, которая почти забавляла Торн. Она только усмехалась в ответ, но в её голосе не было и капли раздражения. Ни грубости, ни усталости — будто эта поездка приносила ей настоящее, почти детское удовольствие. Сама Торн казалась иной: как будто дорога вдохнула в неё ту лёгкость, которой шиноби отродясь не видели. Мадара подмечал всё: даже то, как она разговаривала с его братом. Их диалоги — пусть короткие — больше не были оборванными, как раньше. Они были настоящими, полными той тёплой паузы, что рождается только между людьми, которым не нужно лишних слов, чтобы понять друг друга. Когда все уселись в повозке, а лошадь лениво тронулась по лесной тропе, Торн, наконец, заговорила. Не спеша, сдержанно, как кто-то, кто не любит вспоминать, но знает, что пора. — Мы едем в приют, — тихо начала она, глядя вперёд, будто вспоминая не место, а запах. — Он в стороне от больших дорог. Туда редко заглядывают путники. Я была там… много лет назад. Шиноби слушали молча. — Ведьмаки стареют медленно, — продолжила Торн, её голос дрогнул, но не сорвался. — Когда я прибыла туда после битвы с чудищами, была изранена. Местные боялись меня, как всегда. Но он — мальчишка, совсем юный, с честным взглядом и руками, пахнущими хлебом и дымом — он привёл меня в дом. В приют. Сказал, что все заслуживают шанса выжить. Даже те, кого называют монстрами. Она замолчала на миг, улавливая, как напряжённо Мадара смотрит на неё сбоку. Его глаза будто пытались прочесть между строк, и, возможно, он завидовал тому мальчику. — Его звали Шейн. Он был всего восемнадцати, но уже нёс на себе больше, чем некоторые взрослые. Сироты, младшая сестра… Я помогала, чем могла. Учила ловить рыбу, ставить барьеры. Чудища там гнездились поколениями. Мы чистили эти земли вместе. Тогда я подумала… — Торн чуть усмехнулась. — …что всё это почти по-настоящему. Почти как дом. Хаширама задумчиво опустил взгляд, не решаясь что-либо сказать. Он понимал, что Торн делилась воспоминанием не ради сочувствия. А ради памяти. Ради уважения. Мадара же не отвёл взгляда. Он видел в ней силу, которую мало кто способен вынести — силу прожитого, силу одиночества, которое не победить мечом. И в какой-то странный момент, который он не мог объяснить, он захотел быть тем, кто сможет сделать её не просто сильной, но и — свободной. От прошлого. От долга. От боли. А лес всё продолжал шелестеть листвой, скрывая их маленькую повозку в своей зелёной тени, будто берёг их путь.

***

К моменту, когда телега выехала из густого леса и дорога мягко расправилась под копытами лошади, воздух начал меняться. Здесь не было той хрупкой настороженности, что витала в деревнях, сталкивавшихся с чудовищами. Здесь пахло дымом, свежим хлебом и речной водой. Над холмом возвышался крепкий каменный дом с деревянной крышей, обвитой виноградом. Вокруг раскинулись аккуратные грядки, небольшие постройки и загон с животными — всё говорило о жизни, упорядоченной и мирной, но живой, трудовой. Это был не просто приют. Это был дом. Дети — мальчишки и девчонки разного возраста — сновали по двору, кто с ведром, кто с книгой, кто просто в догонялки. Они смеялись, звали друг друга по именам, и ни в одном лице не читалась печаль. Торн молча соскочила с повозки и сделала пару шагов вперёд, не торопясь. Она стояла, не дыша, и смотрела на дом, будто вглядываясь в прошлое. И тогда из дверей вышел он. Шейн. Он заметно повзрослел, но не потерял той внутренней силы, что когда-то удержала рядом ведьмачку. Высокий, широкоплечий, с зачесанными назад тёмными волосами, он выглядел так, будто каждый день из его жизни был прожит с достоинством. В сорок он всё ещё был красив — не вылизанной, холодной красотой, а тёплой, взрослой, настоящей. Его лицо озарилось, как только он узнал её. — Торн? — голос хриплый, с лёгкой хрипотцой, будто от долгих разговоров у костров. Она не ответила словами. Только шагнула ближе. Он — навстречу. Их объятие было долгим, крепким. Почти неприлично тёплым для тех, кто видел его со стороны. Мадара невольно напрягся, Хаширама чуть отвернулся, давая им пространство, но всё равно украдкой наблюдая. Между этими двумя было что-то. Больше, чем дружба. Больше, чем прошлое. Но не было ревности. Только уважение. И, может, щепотка непонимания. — Ты не изменилась, — тихо сказал Шейн, не отпуская её. — Только стала ещё более невозможной. Торн улыбнулась уголком губ, коснувшись его плеча. — Ты стал сильнее. И красивее, — добавила она с привычной прямотой, но без флирта. Просто с теплом. — Всё ещё печёшь тот свой хлеб? — Только теперь не сжигаю корку, — рассмеялся он. Она повернулась к шиноби. — Познакомься. Это Шейн. Один из лучших людей, которых я знала. Шейн посмотрел на них — внимательно, без страха. Он изучал. В нём чувствовалась та зрелая осторожность, которую рождают не войны, а ответственность. Ответственность за жизни других. — Хаширама. — Первый заговорил старший Сенджу, слегка поклонившись. — Это честь. — Мадара. — второй не кланялся, но взглядом дал понять: он ценит то, что видит. — Проходите. Дом у нас открыт, — Шейн махнул рукой и снова взглянул на Торн. — Ты ведь надолго? — Посмотрим, — ответила она тихо и шагнула к порогу. Внутри дом пах корицей и травами. Полы были натёрты до блеска, на стенах висели детские рисунки, а в глубине зала потрескивал камин. Здесь царила тишина — не мёртвая, а уютная. Та, в которой можно было слышать мысли. Мадара провёл взглядом по интерьеру и поймал себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя… в безопасности. Не из-за барьеров, не из-за силы. Из-за мира, который кто-то сумел выстроить вопреки. Хаширама улыбнулся детям, которые заглядывали в комнату и тут же убегали, смущённые чужаками. А Торн, сбросив плащ, провела рукой по деревянному косяку, будто приветствуя не дом, а память. Это было место, где она оставила часть себя. И теперь вернулась за ней. Торн оглядывалась, будто пытаясь убедиться, что всё это действительно происходит. Что тёплый свет в окнах не мираж, дети не привидения, а запах свежеиспечённого хлеба — не плод воспоминаний. Она делала это украдкой, словно не хотела, чтобы кто-то заметил её растерянность. Но Мадара подметил взгляд — резкий, пронзительный, как всегда. А Хаширама просто почувствовал: Торн будто тенью отделилась от себя прежней, той, что вела их по дороге с уверенностью ведьмака, не склонного к сентиментальности. Шейн вернулся с подносом. На нём — чаши с горячим отваром, который тут называли “травяным солнцем”, и тёплый хлеб, парящий свежестью. — Присаживайтесь, — спокойно предложил он, кивнув на грубые, но уютные лавки у длинного стола. Хаширама сел первым, с лёгкой улыбкой осматриваясь. Его лицо говорило о том, что он рад видеть, как кто-то действительно заботится о людях. Он заговорил с одним из детей, что робко подошёл ближе — и уже через пару минут хохотал, как будто был дома. Мадара же остался на ногах, словно испытывал дом и Шейна взглядом. Не из недоверия — из любопытства. Он редко встречал мужчин, чей взгляд не опускался при его появлении. Но Шейн не искал конфликта, не демонстрировал силы. Он просто был. И это Мадаре понравилось. Его уважение не нужно было требовать — оно рождалось само. — Ты изменился, — тихо сказала Торн, встав у стены и глядя на него. — А ты — нет, — Шейн подошёл ближе, не касаясь, но будто снова проверяя: на месте ли её сердце. — Даже твоя походка та же. Только взгляд стал осторожнее. Устала? Она кивнула и отвела взгляд. — Удивлена. Здесь… слишком хорошо. Слишком спокойно. Даже когда я помогала, всё всегда было… — она замялась, подбирая слово, — шатко. — Ты пришла, когда было хуже. Ты знала, когда нужно быть рядом. Сейчас спокойно — потому что кто-то однажды вышел против чудовищ и не сбежал. Торн усмехнулась — устало, почти нежно. Она слышала похвалу, но не принимала её полностью. — Всё равно удивительно, — сказала она после паузы. — Я думала, ты не справишься. Ты был мальчишкой. Добрым, но… наивным. — Я стал мужчиной, Торн. Жизнь сделала меня таким. И ты. Немного — тоже. Она посмотрела на него снова. В его глазах не было укора. Только тепло, будто он не забыл, но и не держал обид. Торн почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло — не сожаление, не вина, а тихое осознание: она действительно оставила здесь часть себя. Из кухни вышла девушка — юная, с рыжими кудрями, та самая сестра Шейна, теперь тоже взрослая. В руках у неё был пирог, а в голосе — искреннее: — Торн? Правда ты? Шейн сказал, что ты вернулась, я не поверила! И привела… гостей? — Это не гости, — отозвалась Торн, вдруг тепло. — Это… союзники. Может быть — друзья. Мадара услышал. И, не зная почему, внутренне согласился. Хоть и не сказал ни слова. Из-за приглушённого скрипа ступеней Торн обернулась инстинктивно. Тени на лестнице дрогнули, и вот — мягко, почти бесшумно, по деревянным ступеням спустилась женщина. Свет её волос ловил золотистые отблески от огня в камине, а глаза — чистые, как полярное небо, — остановились на Торн. Она была красива, даже слишком для простого приюта: хрупкая, но в ней чувствовалась сила — не физическая, а та, что держит дом, семью, людей. На ней было простое льняное платье, изящно подчёркивающее талию, волосы убраны в лёгкий пучок, из которого выбилось несколько прядей, придавая её образу невольную мягкость. Торн едва заметно напряглась, взглянув на Шейна. Он повернулся к женщине и, улыбаясь, сделал шаг к ней. — Это моя жена, — сказал он спокойно, но с такой теплотой, что что-то внутри Торн сжалось. — Лейна. Торн не отводила взгляда, но внутри её будто подбросили в воздух и резко отпустили. Всё произошло за секунду, но она умела прятать чувства. Внешне её лицо осталось спокойным, взгляд — ровным. Только в уголке губ на миг дрогнула тень старой улыбки, которая так и не родилась. Лейна подошла ближе, мягко коснулась плеча Шейна — не как собственника, а как человека, уверенного в своём месте рядом с ним. Затем посмотрела на Торн. — Мы так много слышали о тебе, — сказала она сдержанно, голос её был ровным, почти доброжелательным. — Шейн часто вспоминает. Он был благодарен. Мы все были. Правда. Она на мгновение перевела взгляд на Мадару и Хашираму, и снова — на Торн. Улыбнулась, но сдержанно. Слишком вежливо, чтобы не быть насторожённой. — Приют изменился, с тех пор как ты здесь была, — продолжила Лейна. — Мы стараемся… держаться подальше от всего, что может принести лишние слухи. Особенно — в отношении тех, кто связан с ведьмачьими тропами. Торн чуть склонила голову в знак понимания. Она уловила смысл за словами. Её не прогоняли. Но и не звали остаться. — Разумеется, — спокойно ответила она, её голос звучал спокойно, почти холодно. — Я ненадолго. — Мы всегда рады… коротким визитам, — добавила Лейна, будто ласково, но в этом “коротким” прозвучал тонкий звон границы, не нарушаемой без приглашения. Мадара чувствовал, как изменилась Торн. Её плечи, всегда чуть расправленные, стали более жёсткими. Он уловил в её взгляде то, что раньше замечал у себя в детстве, в те моменты, когда приходилось уезжать из мест, в которых не задерживались Учиха. Лёд, укрывающий разочарование. Хаширама, хоть и был добрее сердцем, понял не меньше. Он бросил короткий взгляд на Лейну, а потом на Шейна, в котором было — ты правда позволишь ей говорить так с Торн? Но Шейн молчал. Он не прятал взгляда, но и не вмешивался. Как человек, разрываемый между прошлым и настоящим. — Думаю, нам стоит показать нашим гостям комнаты, — предложила Лейна чуть оживлённее. — И пусть отдохнут с дороги. Завтра у нас ярмарка, и будет шумно. Торн кивнула, и, не сказав больше ни слова, пошла за ней. Лестница, по которой они поднимались, скрипела под ногами. Торн шла чуть медленнее, будто тянула время. Где-то в груди горела старая боль — не потому что Шейн стал чужим, а потому что он стал чьим-то. И это было правильно. Но боль — от правильного не становилась меньше.

***

Прошло всего пару часов, как в приюте вспыхнул свет, смех и запах свежей выпечки. В большой зале, где когда-то Торн перевязывала раны, теперь стояли длинные деревянные столы, украшенные осенними цветами, а под потолком горели простые фонари, раскачиваясь от лёгкого сквозняка. В углу играли на скрипке и флейте — не мастерски, но с душой. Дети бегали, кто-то раздавал тёплый яблочный сидр, а взрослые обнимались, рассказывали истории, словно праздник был не поводом, а самой сутью их жизни. Торн, стоявшая сперва у стены с бокалом в руке, наблюдала за происходящим с лёгкой улыбкой. Она будто оттаивала, но не спешила быть в центре. Она здоровалась, отвечала, кивала, смеялась в ответ, но всё равно оставалась чуть в стороне — как будто её душа ещё стояла на том перекрёстке между прошлым и настоящим. Улыбка на лице была настоящей, но в глазах её затаилось беспокойство. Всё это казалось слишком правильным. Слишком чужим. Хаширама быстро нашёл себе место среди людей. Он смеялся, пробовал сидр, рассказывал истории из путешествий, от которых дети округляли глаза. Он был как большой брат для всех, даже незнакомых. Люди чувствовали, что он добр не из вежливости, а по-настоящему. Мадара держался отстранённее. Он не садился сразу, наблюдая издалека. Но когда несколько детей подошли к нему, заворожённые его внешностью и шрамами, он опустился на корточки, чтобы выслушать их. Торн увидела, как один мальчик положил руку ему на плечо, и Мадара даже не отшатнулся — только криво усмехнулся и сказал что-то короткое. Кто бы знал, что Учиха умеют так смотреть на детей — с усталой мягкостью. Лейна же вела себя безупречно: заботилась о порядке, напоминала кому пора ложиться, уносила грязную посуду. Но не подходила к Торн, даже когда могла. Казалось, её вежливость была ещё тоньше, чем лёд на первом морозе. Сестра Шейна — Адела — оказалась полной противоположностью: весёлая, живая, с огненной косой, перекинутой через плечо, и смехом, способным заглушить скрипку. Она обняла Торн при встрече и не отходила от неё почти весь вечер. — Ты была легендой у нас, — шепнула она с сияющими глазами. — Мы с братом до сих пор вспоминаем, как ты держала ту гончую за горло, пока он вытаскивал детей из леса! Торн рассмеялась, опрокинув глоток тёплого эля. Не так уж много, всего пару кружек. Но к концу вечера туман в голове стал плотнее, чем ожидала. Она привыкла к питью — и к своим границам. Но тут было что-то другое: запахи, звуки, люди, тепло, которое пробивалось сквозь броню. — Чёрт, — шепнула она, когда запнулась на ступеньке и чуть не оперлась на стену. — Я же почти ничего не пила… — Позволь, — голос Шейна прозвучал мягко. Он появился как тень — сзади, рядом, и подставил ей локоть. — Комната наверху, помнишь? Она кивнула. Он вёл её медленно, но уверенно. Лестница скрипела в такт шагам, а сердце Торн стучало слишком громко. На полпути она хотела сказать что-то — шутку, колкость, что угодно, чтобы прервать тишину, но он заговорил первым: — Ты должна была вернуться. Торн остановилась, его рука всё ещё лежала под её локтем. — Шейн… — Ты обещала. — Его голос был сдержан, но в нём жила боль, не остывшая со временем. — Ты говорила, что останешься, если всё уляжется. Всё улеглось. Но тебя не было. Она отвернулась, стараясь не показать, как дрогнули губы. — Я не могла. — Голос её был хриплым. — Тогда — не могла. — А теперь? — Шейн посмотрел на неё, как тогда, в юности: без упрёков, но с надеждой. Слишком живой, чтобы быть безразличным. В этот момент дверь сбоку приоткрылась, и на пороге появился Мадара. Он услышал почти всё — от первых шагов до последних слов. Но остался в тени. Его глаза, тёмные и внимательные, скользнули по лицу Торн, а потом — по Шейну. Он ничего не сказал. Только закрыл за собой дверь чуть громче, чем нужно, и ушёл вниз по коридору, будто давая понять, что слышал. Шейн только вздохнул и повёл Торн дальше, в её комнату. Слишком поздно что-либо возвращать. Но слишком рано, чтобы перестать надеяться.

***

Первое, что почувствовала Торн, — это не головная боль, а странную тяжесть в теле. Будто что-то холодное и вязкое обвило её изнутри, будто её кровь стала гуще, а движения — медленнее. Она приоткрыла глаза, моргнув, различая лишь мутный свет сквозь окно, и сразу же пожалела об этом. Голова будто трещала не от похмелья — от чего-то иного. Непонятного. Лежа на кровати, она подняла ладонь и посмотрела на неё: кожа казалась бледнее обычного, почти прозрачной. Горло саднило, во рту — вкус железа, а в груди что-то неприятно тянуло, как будто сердце колотилось в чужом ритме. Это было… неестественно. «Не может быть…», — пронеслось в мыслях. Обычно ведьмаки не болеют. Их тела устойчивы, очищены мутациями, болезни проходят мимо, а похмелье ощущается лишь лёгкой тяжестью в голове, не более. Но это… это было похоже на старую заразу из болот — ту самую, от которой гибнут даже охотники. Дверь открылась почти бесшумно. — Торн? — Голос Хаширамы был осторожным. Он стоял в дверях, немного нахмурившись, как будто почувствовал неладное. — Ты не спустилась к завтраку. Всё в порядке? Она села с трудом, как будто сама себе мешала. Волосы сбились, кожа липла, дыхание было сбивчивым. — Не совсем, — тихо сказала она, стараясь не выдать слабости. — Что-то не так. Хаширама подошёл ближе, опустился на край кровати. Протянул ладонь к её лбу и нахмурился ещё сильнее. — Горишь. Это не просто похмелье. — Не говори глупостей, — пробормотала она, прикрывая глаза. — Я ведьмак, чёрт побери. Я не… — …не болеешь, да, — он перебил мягко. — Но сейчас болеешь. И это тревожит. Она посмотрела на него. Без маски, без привычного прищура — просто Торн, уставшая, бледная, сломленная чем-то незримым. — Где Мадара? — Он ушёл рано. С Шейном. Сказал, что пойдёт осмотреть северный край деревни, там, где вчера с пастухами говорили о пропавшем скоте. Что-то его насторожило. — Хах. Конечно. Он всегда чувствует беду раньше остальных. Тишина между ними на мгновение стала плотной. Торн медленно встала, шатнувшись. Хаширама подхватил её под локоть. — Лучше я обратно прилягу, — тихо выдохнула Торн, тяжело опускаясь на подушки. Спина дрожала, как будто под кожей бегали иглы, а сердце билось в неверном ритме. Она отвернулась к стене, прикрываясь одеялом, пряча дрожащие пальцы и стиснутые зубы. Горло саднило сильнее, чем раньше, и в глазах темнело. Хаширама остался сидеть у края кровати ещё минуту, не сводя взгляда с её спины. Но Торн больше не говорила. Она словно ускользала в какой-то собственный, неведомый мир.

***

День клонился к вечеру, когда в дом вернулись Мадара и Шейн. Оба выглядели хмурыми, словно то, что они нашли, оставило в них осадок. Местные рассказы о странных звуках в лесу, о мёртвом скоте, о плотной, зловонной мгле, наползавшей по ночам — всё это было тревожным, но слишком разрозненным, чтобы сложить полную картину. У крыльца их встретила Лейна. Её светлые волосы были собраны в строгий пучок, глаза — настороженные. — Она в жару, — тихо сказала женщина, не дожидаясь вопросов. — Пылает, как в огне. Её трясёт, она не реагирует, даже не узнаёт сестру Шейна. А теперь… теперь она начала бредить. Шейн побледнел. Его взгляд метнулся к окну Торн, и пальцы сжались в кулак. Мадара молча прошёл мимо всех. Он вошёл в комнату, едва приоткрыв дверь. Внутри было полумрачно, только свет закатного солнца скользил по полу. Воздух был горячим, тяжелым, с привкусом горьких трав и пота. Торн лежала, сброшенное с плеч одеяло свисало на пол. Она металась во сне, шепча несвязные слова, брови её были сдвинуты, лоб мокрый от пота. — …поздно… снова…нужно быть осторожней… Голос был ломким, будто она разговаривала с кем-то в полузабытой памяти. Мадара сел рядом, опустив взгляд на её лицо. Оно казалось чужим, уязвимым. Щёки обожжены лихорадкой, губы бледные. — Торн… — произнёс он тихо, но она не отозвалась. Лишь резко вздохнула и зашептала: — Он… он здесь… нет…. Я… я не должна была, не должна. Мадара нахмурился. Он хотел коснуться её руки, но пальцы Торн вздрогнули, будто её пронзило чем-то, и она резко отдёрнула их. — Всё сгорит… снова… никого не спасти… в огне… я… моя вина, — голос её стал тонким, почти детским. И в этот момент Мадара заметил: её рука дрожит не от жара, а от судороги. Пальцы начали сводить, кожа на шее стала тревожно серой. Он видел это однажды. На полях войны. Когда шиноби заражали отравленным чакрой оружием. Но здесь не было оружия. Он резко поднялся и, не говоря ни слова, выскользнул в коридор, ловя на ходу Хашираму: — Это не болезнь. Что-то чужое внутри неё. — Что ты хочешь сказать? — Я говорю, что она умирает. И никто здесь не знает, как её спасти. Небо над приютом хмурилось, затянутое тяжёлыми облаками, словно само чувствовало — над домом повисла тень. Внутри царила тишина, тревожная и вязкая, как затишье перед бурей. Даже дети старались не шуметь. Их сдерживали не уговоры взрослых — интуитивный страх, что громкий звук разбудит нечто… страшное. Торн не вставала. Она больше не металась — лихорадка словно выжгла её силы. Лежала тихо, в полусне, дышала тяжело, рвано. Щёки впали, губы треснули. Лоб покрывала ледяная испарина, а кожа на запястьях приняла болезненный, серо-синеватый оттенок. Даже прикосновения чувствовались едва-едва — как если бы она исчезала. Хаширама почти не отходил от неё. Он вновь и вновь прикладывал ладони к её груди и животу, вливая целительную чакру, пока не начинал шататься сам. Но его силы мало что давали — будто неведомая чума пожирала Торн изнутри, не подчиняясь законам природы или чакры. — Её тело сопротивляется, но… — Хаширама замолчал, не решаясь произнести вслух очевидное. Мадара стоял у окна, не отрывая взгляда от капель дождя, бивших по стеклу. Пальцы его были сцеплены за спиной, а взгляд холоден, как сам шторм за стенами дома. — Что-то поглощает мою чакру, — произнёс он наконец. — Возможно это сила ведьмаков и её тело просто не принимает её. — Это не похоже на болезнь, — добавил Шейн, стоя у изножья кровати. Он выглядел так, будто не спал с того самого дня, когда Торн впервые пошатнулась. — Я помню, как она выдерживала смертельные раны. Ведьмаки не сгорают в бреду… не вот так. Он сжал кулаки. — Впервые вижу её в таком состоянии. Торн говорила, что болезни не страшны ведьмакам. Их может убить только клинок. — Что ты имеешь в виду? — Мадара резко повернулся. Шейн посмотрел на него, и в его взгляде сквозила усталость. — Их так называемая алхимия и этапы обучения делают их неуязвимыми к болезням или ядам, которые могут убить обычных людей и шиноби, — произнес Шейн, его голос звучал ровно, но в его глазах была тревога. Он смотрел на Торн, как на что-то хрупкое, что вот-вот может развеяться, как дым. В тот момент Торн, несмотря на своё состояние, вдруг зашептала что-то. Голос был едва слышен, как слабый шорох, который невозможно понять без того, чтобы встать совсем близко. Мадара, стоявший в сторонке, моментально подался вперёд, опускаясь на колени у её постели, как будто её слова были последним шансом понять, что происходит с ней. В его глазах пробежала тревога, скрытая под холодной маской, но он не мог её скрыть полностью. — Что она сказала? — его голос был низким, почти шёпотом. Он не знал, что думать. Раньше он видел её сильной, почти неуязвимой, а теперь она лежала перед ним, совсем без сил. Торн изогнулась в лёгкой судороге, её тело дрожало, и губы едва двигались. Она пыталась что-то сказать, но её слова были едва слышны, на грани бреда. Но, несмотря на боль, её глаза всё ещё пытались найти что-то, даже если не могли сфокусироваться на происходящем. — Я вот так не сдохну… — её голос был срывающимся, как если бы она пыталась проглотить свои собственные слова. Эти слова поразили Мадару до глубины души. Он почувствовал, как в груди появляется тяжесть, как бы не заполнявшая её ещё до сих пор. Он не мог не задаться вопросом, как она это сказала, с каким отчаянием в голосе. Как-то странно ощущалось, что она, несмотря на свою силу, вдруг стала уязвимой, как обычный человек. И в этих словах было нечто большее, чем просто желание выжить. Было что-то, что он не мог понять, но чувствовал. Он наклонился чуть ниже, пытаясь прислушаться к каждому её шепоту, будто в её словах была разгадка, что удержит её на грани жизни и смерти. В её глазах не было ни ярости, ни страха. Были только пустота и борьба. Шейн, стоявший сзади, всё-таки вмешался, заметив, как Мадара поглощён её состоянием. Он, конечно, не мог быть уверен, но эти слова в его понимании были скорее вызовом судьбе, чем просто жалобой. — Она всегда была такой, — сказал Шейн, тихо, как будто сам себе, — у неё не было страха перед смертью, но… Она всегда умела сражаться с тем, чего не могла победить. Мадара не отвечал, его взгляд был полностью сосредоточен на Торн, на том, как она борется с тем, что она не может контролировать. Молчание в комнате стало тяжёлым, почти осязаемым, когда он, наконец, позволил себе несколько мгновений на раздумья.

***

Со временем тела дали сбой. Даже для шиноби уровня Мадары и Хаширамы, чьи резервы казались неиссякаемыми, болезнь оказалась слишком коварной. Температура поднималась медленно, но верно, оседая в каждом суставе, каждым уколом напоминая о том, что они — всё же живые, не всесильные. Их било ознобом, каждый вдох обжигал лёгкие, и даже привычная медитация не помогала сосредоточиться, не говоря уже о том, чтобы восстановиться. Хаширама первым признал поражение — медленно опустился на матрас у стены, рядом с той самой кроватью, где до недавнего времени лежала Торн. Её дыхание теперь было спокойным, ровным, лихорадка, казалось, отступила, но глаза её так и не открылись. Тело — словно в ожидании. Мадара долго стоял, откинутый к косяку, будто в нём ещё теплился дух сопротивления, но руки дрожали, спина была мокрой от пота, и взгляд — затуманенным. Он рухнул почти бесшумно, позволив себе лечь, как и Хаширама — недалеко от Торн. Слабость, вцепившись когтями в его рассудок, затягивала в сон. Но это был не сон. Это было возвращение туда, куда не хотелось возвращаться. В воспоминания, затаённые глубоко в памяти. Крик брата. Кровь на ладонях. Горящие дома. Вечные вопросы: «а если бы», «а вдруг», «почему тогда». Сны, будто змеями, оплетали разум, не давая выбраться на поверхность. Там, внутри — всё повторялось снова и снова, без пощады. Лейна делала всё, что могла. Её руки были мягкими, терпеливыми, она аккуратно меняла компрессы, поила травами, убирала пот с лба. Хаширама принимал помощь молча, с благодарностью во взгляде, которой не озвучивал. Мадара же лишь отворачивался, когда она приближалась, глаза его становились холодными, как лёд, несмотря на жар, разъедающий кости. Он не доверял. Ни ей, ни её заботе. Время стало жидким. Сутки или два — никто бы не смог сказать точно. Всё плыло. Порой они слышали голоса: будто Торн звала их, будто её шаги звучали в коридоре. Были ли это галлюцинации? Лейна говорила, что она по-прежнему в беспамятстве, но они… слышали. Чувствовали. А потом пришёл тот странный момент, когда Мадара, будто всплывая из вязкой темноты, ощутил — кто-то рядом. Чей-то голос скользнул у самого уха, еле различимый, как шорох трав под ветром. Слова не имели формы, но голос… был знаком. Холодное прикосновение. Осторожное, будто боязливое. Пальцы едва коснулись его лба — и он вздрогнул. Не от страха. От узнавания. Он хотел открыть глаза. Хотел сказать: «ты здесь». Хотел понять, сон это или явь. Но сознание, как обрывистый поток, снова ускользало в темноту, не давая задержаться. Он ушёл в неё, с последней мыслью — она жива. И этого было достаточно, чтобы не потеряться совсем. Медленно и тяжело Мадара приоткрыл глаза, словно выбираясь из вязкой, тягучей темноты. Его дыхание было неглубоким, грудная клетка тяжело поднималась и опускалась. Комната встретила его гробовой тишиной и странной, гнетущей пустотой. Воздух был спертым, будто что-то застывшее висело в нём, и от этого становилось тревожно. Он всё ещё был здесь — в той самой комнате. Повернув голову, он заметил, как рядом ворочался Хаширама. Его лоб был влажным, а взгляд затуманенным, будто он, как и Мадара, только начинал возвращаться в реальность. Тело ныло, мышцы были ватными, но Мадара, сжав зубы, кое-как привстал, опираясь на локти. Его взгляд метнулся к кровати, где должна была быть Торн — но её не было. Простынь, ещё тёплая, лежала смятой, как память о недавнем присутствии. Он молча ткнул Хашираму, и тот с трудом сфокусировал на нём взгляд, пытаясь понять, что происходит. В глазах его ещё плыло, разум не хотел подчиняться, но лицо Мадары быстро вернуло его в реальность. — Её нет… — прохрипел Учиха, голос сорвался, сухой от долгого молчания. Он приподнялся, шатаясь, опираясь о стену и край кровати, вставая с усилием, будто после тяжёлого ранения. Шагнул вперёд — и в этот момент дверь в комнату медленно открылась с едва слышным скрипом. Торн. Она стояла на пороге, будто врастая в пространство комнаты. Меч в её руке был покрыт кровью, грязью и чем-то ещё — чёрным, липким, вязким. Оно стекало медленно, оседая на пол, издавая мерзкий, тихий звук падения. Мадара смотрел на это пятно, но не мог понять — что это было? Живое? Мёртвое? Остатки неведомого. Лицо Торн было без выражения, будто вылепленное из камня, но слишком напряжённая линия губ, плотно стиснутая челюсть и взгляд, в котором не отражались они, — всё это говорило о том, что её маска на грани. Ещё секунда — и трещина пройдёт по ней. Она не смотрела ни на одного из них. Ни на Хашираму, пытающегося подняться, ни на Мадару, всё ещё не уверенного, спит ли он. Меч дрогнул в её пальцах, но не из слабости — скорее от сдерживаемой ярости, боли или… ужаса. — Торн? — хрипло выдавил Мадара, вглядываясь в её глаза, пытаясь поймать в них хоть искру узнавания. Но Торн молчала. Она стояла на пороге комнаты, как страж врат между жизнью и смертью, между правдой и тем, чего они ещё не знали. — Нам пора. Здесь нужно всё сжечь. — голос Торн был холодным, ровным, без единой ноты сомнения. Словно внутри неё уже не осталось места ни для эмоций, ни для вопросов. Мадара и Хаширама переглянулись. Сжечь приют? Место, где её когда-то ждали, куда она вернулась после стольких лет? Где были дети… Или те, кто должен был быть детьми. И всё же, несмотря на шок, ни один из них не задал ни слова. Их молчание было признанием — они уже чувствовали, что ответы слишком тёмные, чтобы быть произнесёнными вслух. — Собирайте вещи. Я жду вас снаружи. Она развернулась и ушла, не оборачиваясь. Не дала им ни времени, ни пространства для обсуждений. Комната снова опустела, и только тишина нависла над ними гулко, давя на виски. Хаширама первым сдвинулся с места, криво выдохнув: — Похоже… всё действительно было неправдой. Мадара кивнул. Без слов. Без лишних жестов. Его взгляд был мрачным, и в нём отражалась злость — не на Торн, не на приют, а на сам факт того, что они не распознали этого раньше. Когда они шли по коридорам, воздух был густым от запаха крови. Он въедался в кожу, будто цеплялся за одежду, за мысли. По пути они видели изломанные тела — некогда детские, теперь изуродованные, с явными признаками мутации. Когти вместо пальцев. Челюсти, неестественно раздутые, в полулюдских лицах застыли звериные оскалы. И всё это было разбросано по полу — как следы беспощадной, беззвучной резни. Кровь была везде. На стенах, на полу, на потолке. Она уже подсыхала, приобретая ржавый оттенок. Тени от тел казались длиннее, чем могли бы быть. Стены — уже не стены дома, а что-то чужое, поглотившее живое. Когда они вышли на улицу, день казался чужим. Торн стояла одна, спиной к ним. Меч был всё ещё в её руке, но рука дрожала. Лёгкий ветер поднимал пряди её волос, но она не шевелилась. Ни один мускул не дрогнул. Только линия её плеч была натянута как тетива, готовая вот-вот лопнуть. Она молчала, пока они подходили, словно боялась, что если заговорит — сорвётся. В её глазах, когда она мельком взглянула на них, было невыносимое напряжение. Боль. Но ещё — усталость. Ни один из них не нарушил тишину. Только хруст их шагов на засохшей крови напоминал, что всё это происходит наяву. Приют был мёртв. А та, кто когда-то в нём жила, осталась стоять, как свидетель конца. Пламя вспыхнуло резко, голодно пожирая старое дерево, занавески, крыши. Чёрный дым поднимался к небу, будто жалоба, будто предупреждение. Он затягивал небо над приютом в ту же темень, что теперь жила в самой Торн. Она стояла неподвижно, в испачканной кровью одежде, с мечом, опущенным к земле. Пламя отражалось в её глазах, будто сама она была его частью. Молчаливая, как статуя, пока языки огня подбирались всё ближе к сердцу здания. Лишь в какой-то момент, когда потолок рухнул внутрь с глухим стоном, по её щеке скатилась первая слеза. Потом вторая. Молчаливая, почти незаметная, как и всё горе, которое она прятала до последнего. — Я… думала, что Лейна была демоном, — голос её был хриплым и тихим, как пепел. — Но им оказался Шейн. Она не обернулась, продолжая смотреть, как рушится всё, что было связано с её прошлым. — Он обратил всех… детей, Лейну… даже сестру. — Торн сжала пальцы на рукояти меча так сильно, что костяшки побелели. — Я должна была убить их всех. И я… сделала это. Её голос дрогнул, но она тут же заглушила эмоции. Её губы сжались в линию, глаза вновь стали холодными. — Артефакт был у него. Я забрала его. Она разжала одну руку — и в тусклом закатном свете на ладони показался старый, потемневший от времени амулет. Чёрный камень, с лёгким багровым свечением внутри, будто тлеющая угольная искра. Магия в нём ощущалась тяжёлой, глухой и древней. — Мы не можем оставаться здесь, — наконец выдохнула она, не глядя ни на Мадару, ни на Хашираму. — Слишком долго я верила, что это место было домом. Дом позади неё горел, рушился. Крики, которые когда-то наполняли его — детский смех, шаги, песни — теперь остались только в её голове, как болезненное эхо прошлого, которое она больше не могла спасти. Торн сделала шаг вперёд, мимо мужчин. Не оборачиваясь.