Глава 9

Ангар станции «Гелиос» на стыке Невады и Аризоны дрожал от света. Люди сновали в теплом гуле ламп и панелей, перекликались коротко, осторожно, будто боялись разбудить корабль, который давно пропал с радаров. "Восход" молчал. В эфире, в координатах, в проекциях. Просто — исчез. Как иногда исчезают звёзды, растворяясь в новых системах. Один из связистов курил в потайном закутке ангара, прикрываясь ладонью от камер наблюдения. Он курил, потому что ничего не происходило. Выше, в овальном зале совета, где звук шагов утопал в шерстяном ковре и тяжёлых мыслях, заседание перешло в стадию натянутой дипломатической вежливости. — Согласно Конвенции о Стратегической Интеграции, "Агломаг" обязан рассматривать экстренную эвакуационную миссию. — Миссия изначально — нестандартная. Напомню, что… — Должно быть исключение из правил в виде трех десятков погибших. Надеюсь, вы понимаете, что… Стекла дрожали от бессмысленных слов, хотя пальцы, перебирающие свитки, оставались безукоризненно спокойны. В коридорах было пусто. Женщина в белом пальто несла в руках коробку с чайными пакетиками и случайно улыбнулась мужчине, не замечая, как он в ответ прикрыл глаза. Внизу, в лабораториях, кто-то обсуждал уровень магической активности на околоземной орбите — с той обычной увлечённостью, как будто миссия "Восход" была одной из сотен. Где-то щёлкнул дверной механизм. Кто-то зевнул. Кто-то шепнул: — Слышал, что они не выходят на связь? — Ага, четвертый день. Маленькие жизни тянулись сквозь большую пустоту. Тянулись, потому что никто не осмеливался назвать случившееся катастрофой. И только в архиве, где воздух всегда пах бумагой и затонувшими хрониками, старая архивистка, вытирая пыль с кончика пера, вдруг подняла голову. — Сейчас будет... треск, — сказала она вслух. — Как будто треснет стекло. И прислушалась.

***

Они не договаривались — просто в какой-то момент оба знали, что утро наступит именно в этот час. Пальцы дрожали, пока она застёгивала мундир, будто ткань сопротивлялась, не желая вписываться в этот странный день. Драко уже ждал у тактической капсулы. Он повернулся к ней без слов. Просто кивнул. Сфера-созерцатель медленно вращалась в воздухе между ними. — Готова? — Конечно, — ответила она и тут же мысленно добавила: возможно. Они встали друг напротив друга, расстояние между ними — шаг, может, два. — Эйра, зафиксируй параметры, — произнёс Драко. — Ментальный резонанс, импульсные линии, проводимость артефакта. — Мы не будем целоваться, если что, — буркнула Гермиона, поджав губы. — Не будем, если ты всё сделаешь правильно, — ответил он. Они подняли руки почти одновременно, пальцы едва не соприкоснулись. В зале повисло электрическое ожидание — ощущение, что магия вот-вот оживёт, потечёт, если её не спугнуть. — Начинай, — сказал он. Гермиона закрыла глаза, на миг сосредоточившись. Где-то внутри — острый всплеск: осознание, насколько близко чужая магия. Она чувствовала, как присутствие Драко сдвигает структуру воздуха, как резонанс начинает собираться в точку. Сфера вздрогнула. Внутри пробежала первая искра. — Уровень совместимости 63%, — сообщила Эйра. — Порог нестабилен. — Слишком остро, — прошептала Гермиона, чуть отступая. — Больше эмоций, — Драко не двинулся с места, но голос стал твёрже. — Тебе надо сконцентрироваться на чувствах. Гермиона скосила взгляд на него. Всё в нём сейчас — собранность, как в первый день полёта. Лёгкое напряжение плеч, ровная осанка, сосредоточенность. Почти невыносимо видеть его таким, когда внутри у неё всё ещё зудит. И всё же… она делает шаг ближе. Магия между ними стягивается, как тонкая нить, сверкающая на свету. Сфера вспыхнула. — Уровень совместимости — 74%. Резонанс устойчив. — Ещё немного, — пробормотал Драко. …в этот момент ей впервые кажется, что они на самом деле вместе. Не только рядом, но в одной нити, в одной задаче. И мир вокруг, с его странной, бесконечной опасностью, на мгновение теряет фокус. Сфера словно втянула в себя этот импульс. На поверхности — вибрация, почти незаметная, но с каждым секундным отрезком она усиливается. Свет внутри становится глубже и тягучее, будто капля янтаря разливается по внутренней поверхности. — Фиксирую скачок, — проговорила Эйра. — Резонанс возрос до 89%. Появился внешний отголосок. — Какой отголосок? — резко спросил Драко, не отрывая взгляда от сферы. — Магическая активность, отражённая от внешнего поля. Источник: направление — Кассий-Бета. Гермиона слабо ахнула. Её руки дрогнули, но она не убрала их. Сфера словно начала втягивать воздух вокруг, как будто внутри раскручивался микроскопический вихрь – изнутри прорезались темные переливы – что-то древнее и затаившееся медленно поднималось к поверхности. Всё внутри смешалось: жар его ладони, тёплая тяжесть взгляда, сухие губы. Мысли растекались, как свет по воде — в них были обрывки: голос в лаборатории; как он однажды склонился над чертежами; пальцы, откидывающие её локон. Всё одновременно. Она слышала, как он дышит — слишком близко — и ей захотелось рассмеяться и закрыть глаза навсегда. Сфера ожила — и она вдруг поняла: быть рядом с ним — это как дотрагиваться до первооснов. Но всё равно страшно. Он следил за пульсацией сферы, но краем глаза — за тем, как дрогнули её ресницы. Как плечи, напряжённые, вдруг осели — как будто она позволила себе быть здесь. Он не верил в совпадения: сфера проснулась именно тогда, когда проснулась она. Не Гермиона как учёная, не та, что расписывает формулы, а та, что смотрит на него как на часть себя, и делает это неосознанно. Он не знал, что с этим делать. Никогда не узнает. Но было ощущение, что он держит в руках сосуд из тончайшего стекла — и ни один артефакт не вызывал в нём такой осторожности. Магия отозвалась, но не в сфере — в ней. И если они выживут… если… — Прекращаю соединение, — ровно сказала Эйра. — Восстановление параметров. Показатели нестабильны. Гермиона, ваша ментальная граница начала терять очертания. — Я в порядке, — автоматически ответила она, хотя всё ещё слышала звон в ушах. — Зафиксировано кратковременное восстановление интерфейсной связности, — подала голос Эйра, ровная и бесстрастная. — Сфера-созерцатель установила временную синхронизацию с навигационным модулем. Координатное определение возможно в ограниченном диапазоне. Погрешность в пределах допустимого. Гермиона едва заметно выдохнула. — То есть, — медленно переспросила она, — мы наконец-то знаем, где мы? — Мы знаем примерно, где мы, — уточнил Драко. — А это уже почти победа.                          

***

Альварес отвел взгляд от экрана. — Кружим тут, как летучие мыши. На капитанском мостике царила напряжённая тишина — редкость для людей, которые привыкли к контролю и точности. Несколько экранов пульсировали разными оттенками синего, на одном из них проявились плавные, аккуратные колебания — будто кто-то постучал в стекло изнутри пустоты. Пакс нарушил тишину, не отрывая взгляда от панели радара. — Стабильная сигнатура. Координаты. Почти координаты. Тонкая череда данных выстроилась в струнку — кто-то осторожно начал расставлять по карте маркеры. Неуверенно, но точно. Драко и Гермиона зашли на мостик как исследователи, вернувшиеся с непредсказуемого маршрута. — Не пугайтесь, — начала Гермиона, обвела мостик взглядом. — Мы немного… поработали с магическим резонансом. Вручную активировали сферу. Мы с Драко вроде как… создали короткий магический контур, точнее – настройку на совместную резонансную частоту. — Магический резонанс? — переспросила Ирен, нахмурившись. — Это как… эмпатическое поле? — Скорее, направленное поле личностной магии, — пояснил Драко, глядя на неё как на старательного студента. — Она синхронизирует наши сигнатуры. Обычно сфера работает в более широком диапазоне, автоматически. Но сейчас, в этой системе, автоматика — мёртвая. Вся магия здесь… замкнута. Поэтому мы активировали её вручную. Не традиционно, но эффективно. — Как долго сфера останется активной? — спросил Альварес. — Мы не знаем, — обреченно вздохнула Гермиона. — Сейчас ее связь с радарами восстановлена хотя бы частично. Мы можем успеть провести часть пространственных отсчетов, пока она снова не угаснет. Тогда мы снова ее стабилизируем. — Обновление навигационного статуса, — произнесла Эйра, и её голос эхом разлился по командному мостику. — Связь со сферой-созерцателем временно восстановлена. Сопоставление сигнатур с локальной гравитационной решёткой завершено. Текущие координаты: внешний сектор системы Кассий, за пределами прямого гравитационного влияния Кассий-Бета. Расстояние до Кассий-Бета: приблизительно 0.82 астрономических единиц. При стандартной гиперзвуковой тяге — ориентировочно семь земных суток полёта. Пауза. — Дополнительный вывод: сфера-созерцатель зафиксировала нестабильные отклонения в магических полях планеты. Степень искажения локальной реальности превышает допустимые пределы. Рекомендую: перейти к ручной стабилизации маршрута и начать подготовку к коррекции курса с использованием сферы. — Это… уже хоть что-то, — тихо заметил кто-то из навигационной группы.

***

В медотсеке было тихо. Экран у изголовья койки выводил ровные, почти ленивые графики. Гермиона сидела на краю, свесив ноги: она мысленно уже разложила оставшийся день по часам – последний осмотр, документы, возвращение в каюту. Азиз молча провёл вдоль её позвоночника палочкой, пуская по нему магический импульс, потом чуть прищурился — видно, сверяя показатели с чем-то в уме. Гермиона следила за ним с лёгкой полуулыбкой, в которой было больше благодарности, чем иронии. — Всё стабильно, — сказал он наконец, снимая перчатки и бросая их в утилизатор. — Я официально выпускаю тебя в космос. Больше я бы тебя здесь видеть никогда не хотел, если честно, никогда, Гермиона. — Спасибо тебе, Азиз. Правда. Я… знаю, ты был рядом. Всё это время. И что я осталась жива благодаря тебе. Азиз откинулся к стойке, сцепив руки в замок. Улыбнулся — тихо, почти смущённо, но взгляд остался цепким, как всегда. — Да ладно. Просто ты — живучая. С геном упрямства. Хотя, честно говоря, я уже не волнуюсь за тебя. Он сделал паузу, и уголки его губ чуть дрогнули. — Кажется, у тебя случайно завёлся личный цербер. Причём тот, который явно решил охранять тебя от всего, в том числе от самой себя. Вернувшись в свою каюту, Гермиона выдохнула, как будто с плеч её наконец-то сняли не медицинскую робу, а невидимую броню, которую она носила с того момента, как очнулась в медотсеке. Возвращение к нормальному функционированию, как официально назвал это Азиз, началось — и она почувствовала это не столько в теле, сколько в голове. Ритмы вошли в нужное русло, обострённые тревоги начали сдавать позиции, мысли снова подчинялись воле. Она откинулась на кровать, заложив руки за голову. Мягкое освещение под потолком переливалось тёплым янтарём. Внутри будто защёлкнулась дверь — та, за которой остались белый свет палаты, вкус металлической воды и голос Эйры, читающей показатели. Теперь — снова она, Гермиона Грейнджер, часть экипажа, маг, учёный, живая. Сознание, острое и ясное, тут же потребовало порядка. Словно возвращаясь к выученному рефлексу, она начала систематизировать: магия как сознательная сущность, не отзывающаяся на заклинания; артефактная печать на обшивке шаттла, которая, как уже почти доказано, взаимодействует с архитектурой Кассийской системы и, по сути, делает их заложниками неведомой воли — возможно, даже интуитивной. И всё это накладывается на ситуацию с Драко. Она попыталась мысленно выстроить его психологический профиль. Она знала его слишком хорошо, чтобы довольствоваться скучным описанием в духе "ирония как щит" и "повадки охотника". Хотя что-то звериное она в нем отмечала, это однозначно. Остроумный аналитик с волчьей реакцией. Он — человек, который умеет слушать так, будто всё остальное перестаёт существовать. Который не знает, как сказать важное, и вместо этого выталкивает это важное из себя жестом. Поцелуем. Он — парадокс. Абсолютно рационален, но иногда действует так, будто мир горит и это его последнее решение. Их поцелуй – именно из этой серии. Он уходит, а потом снова возвращается. Не оставляет наедине с мыслями, словно знает, что ее разум – ящик Пандоры: стоит приоткрыть – полезет такое, что не остановишь. Только вот Гермиона не знала, чего он боялся сильнее: её паники или её надежд? Она внезапно поняла, что не знает, где между ними проходит граница — и проходит ли вообще. Эта неясность, эта зыбкость пугала её больше, чем неизведанная Кассий-Бета. Потому что там, где не очерчено — нет защиты. Мысль сорвалась. Структура посыпалась. Растворилась в трещинке потолочной панели, в свете лампы. Вместо этого пришло чувство. Глубокое и смутное. Она даже не могла понять — тоска ли это по себе прежней, по дому, по Драко… или по чему-то большему, утраченному где-то за пределами реальности. Внезапно её охватил страх — такой плотный, липкий, который будто сочился из стен. А что, если всё это… всё, что она не решается до конца признать, — не её вовсе? Что, если это чувство, это безумное напряжение, тоска, нежность, рвущая на части — нечто чужое, искусственно вложенное, как обратный отклик по магическому каналу? Что, если границы её "я" уже давно стерты — бесследно? И её разбирают. По частям. Атом за атомом. Мысль за мыслью. Привычку за привычкой. И кто-то — нечто — с грязными руками и кровавыми зубами — уже крадёт её изнутри. Сперва — бережно выносит книги из разбитого окна её памяти: том за томом, обложка за обложкой, аккуратно — но без возврата. Потом — грубее, через выбитую дверь протащит фортепиано, и его последний, вымученный, фальшивый аккорд, дрогнув в пустоте, почти торжественно ознаменует её внутреннее падение. А затем — и вовсе без церемоний: снимет крышу. Чтобы удобнее было валить стены, ломать несущие балки, топтать мебель так, чтобы она хрустела под тяжёлыми ботинками. И вот уже всё — раскурочено. Кажется, в ней не осталось ни одного нетронутого угла. И всё же… Под развалинами что-то всё ещё дрожит. Бьётся, как живая нота в воздухе. Трепещет, болезненно точно. Не украденное, не чужое и не вложенное магией. Сердце колотилось под рёбрами как-то неправильно и сбито. И боль, тихая, под диафрагмой, была настолько естественной, что в этот момент Гермиона осознала: нет. Это — её. Самое что ни на есть – её.

***

— Знаешь, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от медленно расползающейся голограммы спектрального анализа, — на Земле я проходила десяток стресс-тестов. Один из них — искусственная изоляция. Замкнутая капсула, нулевая гравитация, голосовой ассистент с характером амёбы... Всё по протоколу. И — вишенка на торте — кто-то особенно остроумный, наверняка маглорожденный, встроил в симуляцию сеттинг "Изгоя". Она перевела на него насмешливый взгляд. — Можешь себе представить? В какой-то момент мне казалось, что если я найду мяч с красной ладонью, то начну с ним разговаривать. Драко хмыкнул, не поднимая глаз от мерцающих строк внешней прошивки двигателя. — Намекаешь, что я твой Уилсон? Единственный друг, настолько унылый, что подходит на роль мяча? — Нет, — рассмеялась она. — Ты скорее Пятница. Умный, анализирующий и, кажется, ел людей до встречи со мной… Она прикусила губу, всё ещё улыбаясь. — Очаровательное сравнение, — сказал Драко, смакуя сарказм. — Всегда мечтал быть второстепенным персонажем колониального романа. Особенно тем, кого спасли, переучили и потом заставили вести себя прилично. — О, поверь, тебя бы никто не спасал, — парировала она и вновь склонилась над панелью, касаясь пальцами подсветки. Их плечи почти соприкасались. Время будто немного смягчалось в этой близости. Некоторое время они молчали, только тихие щелчки интерфейса сопровождали их работу. Потом Гермиона спросила, без лишнего перехода: — А как у вас... в "Агломаге"? Как готовят к таким экспедициям? — Ха, — издал Драко, ни на секунду не отрываясь от работы. — Мы проходим особый курс. Три недели в домике на побережье. Каждое утро — медитация, потом дегустация космического вина, затем полдник с философами. Научный блок состоит из обсуждений того, кто скорее сойдёт с ума: ты или твой напарник. Спойлер: всегда напарник. — Ты издеваешься. — Естественно, — он обернулся к ней с самой честной и самой лукавой улыбкой. — А что ты хотела? У нас сразу к существу. Бросаешь волшебника в вакуум и смотришь, всплывёт ли его характер. Гермиона выдохнула, откинулась на спинку кресла и потерла виски. — Уже час, — устало произнесла она. — Один простой термомагнитный резонанс, а выглядит, как будто мы расшифровываем галактическую симфонию на слух. — Это не симфония, — сказал Драко, щёлкая по панели. — Скорее, аудио портрет коллективного срыва. — Ну, значит, мы почти у цели. Нам же нужно было выявить помехи в обшивке двигателя? — Она посмотрела на дёргающуюся, рассыпающуюся в цветные полосы диаграмму. — Получилось скорее визуальное признание любви к хаосу. Драко покосился на неё. — Это ты сейчас пыталась красиво оправдать провал? Она рассмеялась. На столе перед ними голограммы разрастались, как водоросли в тёплой воде — беспорядочно и живо, не подчиняясь командам. — Ладно, — она щёлкнула палочкой, — ещё один подход. Она чертила завершающую линию, когда он вдруг резко склонился к ней, как будто собирался что-то подсказать, и лёгкий, почти невесомый поцелуй в уголке губ оборвал её мысль. Палочка в руке дрогнула — импульс сорвался с кончика и точно ударил в цель. Диаграммы, только что переливавшиеся хаосом, резко стабилизировались. Гермиона замерла, тепло по щекам разлилось мгновенно, будто кто-то невидимый коснулся их раскалённым кончиком палочки. Она чувствовала, как он возмутительно самодовольно улыбается, будто только что доказал, как всё на свете просто, если подходить к жизни с умом. Она опешила от его бахвальства. Драко больше не смотрел на неё. Взор был сосредоточен на светящейся линии рун, которая всё ещё пульсировала мягким серебром у них на столе. Он молчал. — Грейнджер, — тихо сказал он, с таким странным оттенком в голосе, что она напряглась. — После Лукарии… они возвращались? Те сны? Она моргнула. Сердце толкнулось в грудную клетку, как птица, почувствовавшая хищника. — Нет. Пока нет.

***

После резкого пробуждения каюта встретила её безмолвием. Слишком ровным и чужим. Гермиона села на край кровати, стараясь не потревожить хрупкое равновесие, воцарившееся после недавней бури. Всё же, напрасно она тогда сказала Драко, что кошмары отступили. Вселенная, похоже, прислушалась. И, словно обидевшись на такую самоуверенность, вернула их обратно с новой, изощрённой силой. Едва промелькнули первые, рваные секунды мизансцены — резкие мазки кровавого цвета, ускользающие тени, чей-то шёпот — как она с трудом, но вырвала себя обратно в реальность. Она сидела, едва дыша. Дрожь пробежала вдоль позвоночника. Нет. Спать она больше не будет. Ни минуты. Если нужно — переждёт дни, пролежит ночи с открытыми глазами. Будет держаться за бодрствование, как за щит. Она вспомнила, как в одном фильме в беззвучной и немой тоске планета иллюзиями, сконструированными из самых глубоких воспоминаний, сводила с ума бедных ученых. Кто-то точно так же делает из мыслей Гермионы скальпель, который режет ее сознание. Её пальцы уже искали опору. Как будто мысль можно было отогнать трудом. Как будто страх уходит, если загромоздить его делами. Гермиона неуверенно встала. Наткнулась на сложенные в стопку пергаменты — вытянула один, другой, глаза пробежали по строчкам, но слова не складывались в смысл. Рука дрогнула — свиток выскользнул и с глухим шелестом распластался на полу. Она подняла его, упрямо вернулась к чтению. Потом снова встала, пересчитала стеклянные колбы, вынула несколько, переставила. Поменяла местами ещё две. Потом ещё. Остановилась. Раздражённо вздохнула. И вот — звенящий миг. Склянка разбилась, её осколки, не извиняясь, разбежались по полу. Сердце Гермионы оборвалось и застыло. Она села прямо на пол. Всё, что она теперь могла, — смотреть, как остатки эссенции впитываются в покрытие, оставляя на сером ковре призрачную радугу. А через стену, в темноте, среди наглухо задёрнутых штор, Драко Малфой не спал. Не спал с того самого вечера, когда она с тревогой сказала: "Больше не снилось". Не спал, потому что знал — если кошмары возвращаются, то не только к ней. Он думал. О ней, о себе, о шаттле, о проклятой планете, что медленно, как мираж, тянулась к ним сквозь безмолвие. Думал о магии и разуме, о стремлениях, что привели его сюда. О тех амбициях, что однажды показались важнее жизни. О счастье, мимолётном, как солнечный свет на дне шахты. О смерти. Звук. Он резко повернул голову. — Эйра, — сказал он тихо. — Что происходит в каюте Грейнджер? И на фоне мягкого гудения шлюзов и тонкого скрежета, с которым станция дышала в вакууме, раздался голос: — Зафиксирован звук разбитого стекла. Наблюдается небольшой эмоциональный стресс, симптомы раздражения. Рекомендую… Вмешаться? Он молчал. Пальцы его нащупали мантию. И всё же, прежде чем встать, он выдохнул, смиряясь с тем, что внутри него больше нет покоя.

***

Руки — живые, тёплые, покрытые тонкой сеткой сосудов, — бегут по консолям, щёлкают тумблеры, глушат тревожный писк датчиков. Каждый жест рождает в мозгу крошечный шторм — миллиарды ионов перескакивают через щели синапсов, как искры над тёмной водой, и вся эта слаженная буря держит человека в реальности. Эти руки умеют помнить: линии ладоней — архивация звёздных карт; узлы суставов — мозоли ночных смен, когда мостик пахнет озоном, а кофе отдается горечью металла. Внутри черепа мотор нейронов гудит ровно, предсказуемо; команда сигналов марширует в чётком порядке, будто оркестр, уверенный в партитуре Вселенной. …и вдруг пустота. Пальцы ещё касаются клавиш, но ощущение кожи гаснет. Звук собственных действий уходит в глухой коридор, где нет эха. В висках — короткий, резкий всполох лимба, будто кто-то выдернул предохранитель у сознания. Мысли осыпаются, как чешуйки с крыльев монарха — и они такие лёгкие, что не слышно, как они улетают. Импульсы нервной ткани ещё пытаются складываться в слова, но буквы расплываются, будто писаны по воде. Ужас приходит без формы. За иллюминатором ― голая пустота: чёрная, как выжженная плёнка, с редкими иголками звёзд. Внутри, за глазами, границы стираются: воспоминание о собственном имени рассыпается первым — всего один хлопок крыльев у летучей фразы. Следом сгорает память о лицах близких: контуры гаснут, как карандашный набросок под дождём. Детство, цвет вечернего неба над Землёй — всё рушится в порошок, свободный от смысла. Память уже смыкается за шиворотом. И в последний миг, когда уже нет "я", чтобы ужаснуться, и само ощущение времени спеклось, как кадры целлулоидной плёнки, прожжённые лампой: всё, что было последовательностью, свернулось в чёрный, слепой ком. Руки замирают в воздухе. Незримый вакуум выдувает последние обрывки сознания; где-то ещё мигают индикаторы, но человек уже не там, где пульт, и не там, где корпус корабля. Он превращается в тишину, настолько тонкую, что даже свет сквозь неё проходит без помех — будто его никогда и не было.