Глава 10

Драко вошёл тихо, как осторожный зверь, знающий, как легко можно спугнуть дрожащую жертву. В полумраке её каюты он сразу увидел: Гермиона стояла на коленях, склонившись над рассыпанными осколками, будто искала в них утраченный смысл. Руки метались, подбирали стеклянные щепки вслепую, бессмысленно, как будто бы в этом была необходимость — как будто собрать можно было не только разбитую колбу, но и что-то внутри себя. На его шаги она едва обернулась — взгляд рассеянный, усталый, почти безучастный — и снова вернулась к делу, складывая осколки прямо в раскрытую ладонь. Палочка лежала рядом, забытая. Он знал эту её фазу — фрагментированную, будто её сознание расколото на такие же острые углы, как стекло у её ног. Подошёл медленно, с осторожностью хирурга, с памятью зверолова: не задеть, не спугнуть. Молча опустился рядом, и его рука, сдержанная и точная, легко коснулась её запястья — там, где сверкали осколки, как будто вросшие в кожу. Он взял палочку — её палочку — и взмахнул. Осколки на её ладони затрепетали и послушно отпрянули, потянулись к центру, к прежнему целому. Стеклянный сосуд скручивался в воздухе по своим линиям, словно кто-то закручивал назад киноленту. И вместе с этим — исчезал беспорядок вокруг и на её коже. Пространство очищалось, прощаясь. Гермиона смотрела — неподвижно — как двигались его руки, как мерцала магия, как всё происходило без усилия. И в этом обращении времени вспять было что-то невыносимо трогательное. Она перехватила его запястье — быстро, рефлекторно, как будто он мог уйти, и она не успеет. Драко замер, скользнув взглядом по её лицу. Он уже знал, как выглядят её истерики, но вот это… было чем-то другим. В его взгляде — узнаваемое недоумение, замаскированное под настороженность. И беспокойство, которое он так упорно пытался не показывать, но которое она теперь видела ясно. Какие у нее шальные глаза. Он не успел спросить, не успел отступить, когда она дернулась вперёд, словно сама не ожидала этого движения, и потянулась к нему. Или, скорее, вжалась — уткнулась лбом в его шею, чуть сбив дыхание и ему, и себе. Она приподнялась на коленях, прижалась ближе, стиснула пальцы на его шее — и всё, она уже была там. Губы коснулись его губ. Как будто этот поцелуй был ей нужен так же, как вдох — резкий, первый после долгого удерживания дыхания. Она даже не смотрела на него. Просто закрыла глаза и шагнула — всей собой — в то, что не понимала, но что жгло внутри слишком сильно, чтобы игнорировать. В каюте перед штормом было тихо — лишь дыхание, спутанное, неровное, и колеблющийся свет ламп. Он не ожидал. Как резко она вошла в его личное пространство, в его орбиту — и осталась. Гермиона цеплялась за него всем телом, будто потерянный спутник, который вырвался из стабильной траектории и теперь безрассудно падал к центральному светилу. Резко — слишком резко — он схватил её за плечи и оттолкнул, как будто она была чем-то опасным, как будто в ней закружилась тьма, которую он не был готов впустить. Он держал её крепко, будто боялся, что если отпустит — сорвётся с обрыва вместе с ней. В глазах — почти испуг. Не за себя. — Грейнджер… — голос хриплый, сбитый. — Ты сейчас вообще в себе? Смотри на меня. Где ты? Она пыталась вырваться. Шептала сквозь стиснутые зубы, прижимаясь лбом к его щеке: — Я не справляюсь. Я правда не справляюсь. Мне нужно… мне очень нужно… понимаешь? Он смотрел ей в глаза — в ее дикие, светящиеся глаза — как будто в них горела Троя. Или Кассий-Бета. Или всё, что они пытались сохранить, но не могли. Она снова потянулась к нему. Он должен был уйти. Но в его груди что-то щёлкнуло. Ледяной контур, который он держал годами, дал первую трещину, и вдруг стало понятно: он больше не может держаться за схему, за график, за идею, что он наблюдатель, а не участник. И всё покачнулось, как шаттл перед гиперскачком, и вектор уже не контролируется, и его просто уносит вперёд. Он сдался. Склонился к ней, ловя губами её дыхание, срывая с себя остатки сопротивления, как лишнюю оболочку. Эта женщина — его антиматерия. И если они сойдутся, если сгорят — пусть. Потому что только так он сможет быть настоящим. Отстранился от неё всего на миг — и она уже подумала, что он снова… — но нет. Это был не отказ. Он подхватил её на руки. Она вцепилась в него — пальцами в плечи, ногами обвила его талию, как будто хотела раствориться в нём и стать его продолжением. Она почти не почувствовала, как он опустил её на кровать, как склонился над ней, и их дыхание столкнулось. Ткань простыней прохладой коснулась разгорячённой кожи, и Гермиона едва уловимо дёрнулась. Тело делало всё за неё: она подняла руки и провела пальцами по пуговицам его тёмной рубашки. Её прикосновения были неспешны, но каждая пуговица, расстёгнутая ею, была как шаг внутрь запретной территории. Он снял рубашку сам — в конце, резко, как будто это уже не имело значения, и она провела ладонью по его телу, скользнула по коже, запомнив всё: изгиб ключицы, контур шрама от иероглифов на первом позвонке. Он был горячий, живой и чертовски реальный. Он чуть отстранился, опершись лбом о её лоб, дыша часто. Тень сомнения. Неуверенность? Нет. Страх. Тот, что приходит в тот момент, когда кажется, что всё это слишком похоже на прощание. На последнее прикосновение перед тем, как кого-то унесёт в открытый космос, в молчаливую пустоту, откуда нет сигнала. Он смотрел на неё, изучал, как если бы видел впервые. Медленно провёл ладонью по линии шеи, ключицам. Она снова потянулась к нему. Драко встретил её губы, уже зная, что не выдержит. Её дыхание, сбивчивое, горячее, касалось его кожи. Его руки нашли её бёдра, грубо сжав, с силой вдавливая в матрас, как будто только так можно было удержать всё это бешенство. Её глаза пылали и светились каким-то безумием — и он знал: она сейчас опасна. Она не думает. И он тоже. Он вошёл в неё. Её колени обвились вокруг его бёдер. Она впивалась в его губы и шептала что-то невнятное. Она называла его по имени — как молитву. И когда он ускорился — и её дыхание оборвалось на полуслове — он понял, что потерян. Он целовал её — в висок, в лоб, в губы — неукротимо, без слов. Она — огонь. Он — пепел. И если она — Дидона, то Эней полный идиот. Потому что Драко готов променять всю вселенную на одну нее. Она выгнулась, ловя его ритм, как будто не существовало больше ни пространства, ни времени — только этот тяжёлый, ритмичный пульс внутри неё. Он опустился к её горлу, обжёг поцелуем ключицу, и именно тогда — в миг их общего предельного напряжения — она вытянула руку вверх, в бессознательном стремлении удержаться за что-то, что не распадается. Его рука легла сверху, пальцы инстинктивно сплелись с её. Он сжал её ладонь. Между их пальцами, вдоль фаланг, вдоль запястий, замерцала тонкая, светлая, вибрирующая нить. Она была едва заметной, как серебряная паутина, но в ней в унисон пульсировала их магия. Как будто сама Вселенная откликнулась на их чувства. И когда волна оргазма пронеслась по ним обоим — как сверхновая, сжигающая всё изнутри и оставляющая только ядро — их пальцы сжались сильнее, как будто тела инстинктивно боялись потерять этот странный магический узел, последний мост между ними и реальностью. Он остался лежать рядом, прижавшись лбом к её щеке. Как если бы ничего больше во вселенной не происходило.

***

Он лежал на спине, тяжело дыша, глядя в потолок с таким видом, будто пытался вспомнить, кто он такой и как здесь оказался. Его грудь равномерно вздымалась, но пальцы не отпускали её ладонь. Над их руками, переплетёнными и прижатыми к узкому пространству, которое осталось между ними, всё ещё едва вибрировала тонкая нить — отголосок магического выброса, что прошёл по ним как по спаянным проводам, вызвав вспышку света внутри самих себя. Гермиона чувствовала, как тепло пульсирует между запястьями, как её собственное тело ещё не вполне готово поверить, что это — реальность. Она лежала к нему боком, голова на его плече, кожа под щекой чуть влажная. — Ну, — выдохнул он наконец, уголок губ чуть дёрнулся, — теперь у тебя есть шанс сказать, что я тебя отвлёк. От отчаяния, слёз и, возможно, нервного срыва. Надеюсь, хоть по шкале из десяти это было на твердую… семь с половиной? — Мерлин, Драко, — простонала Гермиона, зарываясь лицом в его плечо, — ты невозможен. — Да уж, — буркнул он, прикрывая глаза. — Я, между прочим, собирался игнорировать тебя с профессиональной степенью хладнокровия. Она не ответила. Только чуть сжала его пальцы и медленно перевернулась, укладываясь на спину, рядом с ним, и вдруг почувствовала, как его мизинец осторожно скользнул по её ладони. Он повернул голову к ней. — Не вздумай сейчас заплакать. Это разрушит всю сцену. — Я просто дышу, — прошептала она. — Хорошо. Продолжай в том же духе. Он перевёл взгляд обратно в потолок. — Эйра, — хрипло сказал Драко, — озвучь, пожалуйста, гороскоп для Девы на сегодня. Гермиона приподнялась на локте, простынь соскользнула с плеча, обнажив ключицу, на которой от его поцелуев всё ещё будто пульсировало жаром. Она уставилась на него, нахмурившись. — Ты… откуда ты знаешь, что я Дева? Он бросил на неё быстрый взгляд. — Ну, ты либо Дева, либо одержимая фанатка организационного контроля с венерианским обсессивно-компульсивным расстройством. Хотел проверить. Она закатила глаза, но уголки губ всё же дрогнули в нежной улыбке. В каюте мягко заговорила Эйра, голос её звучал почти иронично, словно она тоже решила поучаствовать в спектакле: — Гороскоп для Девы: сегодня звёзды настоятельно рекомендуют уделить внимание отдыху. Ваше тело устало, а разум перенасыщен тревогами. Иногда даже вам необходимо отключиться от навязчивой рациональности. Возможны неожиданные эмоциональные откровения, особенно вблизи тех, к кому вы испытываете сложные чувства. Если вы почувствуете прикосновение — ответьте. Это будет правильным выбором. Попробуйте не сопротивляться — энергия Плутона всё равно всё разрушит. Гермиона посмотрела на него исподлобья, прикусив губу. — Что ж, — пробормотал Драко, — ты определённо выбрала интересный день для… Она резко, перебив его, сказала сладко, почти мстительно: — Эйра, гороскоп для Близнецов, пожалуйста. Он повернул голову. Медленно. — Я ошиблась? — невинно осведомилась она. — Нет, просто... подловила, Грейнджер. Как всегда. Эйра ответила: — Гороскоп для Близнецов: сегодня вы будете бороться со своей тенью, но в этом поединке может победить не сила, а мягкость. Эмоции переполняют вас, даже если вы научились маскировать их под холод и язвительность. Важно не спутать страсть с угрозой, а нужду — с опасностью. Признайте: вы уязвимы, и это не делает вас слабее. Он на мгновение закрыл глаза. — Великолепно, — пробормотал он. — Астрология как способ покопаться в моей голове без разрешения. — Как и ты — в моей, — отозвалась Гермиона, уже зевая. Она откинулась обратно, головой на подушку, взгляд её скользнул по потолку, по стене, по его груди. Некоторое время они молчали. Космос за иллюминатором жил своей жизнью, медленно вращая мириады огней в чернильной темноте. — А ты веришь в это? — тихо спросила она, не глядя на него. — В звёзды, судьбу, созвездия? Он сделал паузу, прежде чем ответить: — Я верю, что всё циклично. Что звёзды умирают и рождаются. Что галактики — как мифы — их можно перечитывать, но изменить нельзя. А гороскопы... Просто способ не говорить прямо: я боюсь, что завтра всё будет хуже, чем сегодня. Она повернула к нему лицо. — Это почти поэтично. Почти. — Знаю. Попробую в следующий раз быть менее трогательным. — Не стоит, — прошептала она, — я всё равно тебе не поверю. Он усмехнулся, не отвечая, и некоторое время они лежали в тишине, которая больше не казалась напряжённой. Только звёзды за бортом и медленное, синхронное дыхание двух людей, всё ещё не уверенных, кто кого спас. Она потянулась, словно весь этот разговор был прелюдией к спокойствию, а не к новой буре, и мягко коснулась его руки. — Зови если что. У меня в запасе целый сонм мифов. И не только. Он не ответил. Драко почувствовал, как её дыхание выровнялось — лёгкое, ровное, с едва уловимыми паузами, будто мир наконец позволил ей перевести дух. Она заснула первой, лицом к нему, держа свою руку в его. В волосах всё ещё пахло лавандой и лабораторным спиртом — дурманяще и странно уютно. Он медленно протянул руку — осторожно, почти неловко, как будто кто-то мог застать его за этим — и подцепил одну кудряшку. Погладил завиток, и тот пружинисто вернулся на место. Она не шелохнулась. Если бы он знал, что она такая… не взбалмошная — нет, не то слово. Такая раздирающая, безрассудно живая, острая на всех краях, — он бы… чёрт, он бы напросился быть старостой на восьмом курсе, просто чтобы жить с ней в одной башне, просто чтобы накалять её каждый грёбаный день до той точки, где она срывается, бьёт по столу, ругается, и чтобы именно он был тем, кто ее обжигает и успокаивает одновременно. И во всех параллельных реальностях, даже там, где он правая рука Волдеморта, где он глава мафиозного клана, где они Герда и Кай — и она ломает ради него правила и себя — все равно, в любой петле, она рядом, потому что его проклятая сверхспособность — вечно притягиваться к ней, ее хаосу, к магии, которая хрипит от раздирающих эмоций. Это его архетипический образ. Неизбежность. Он посмотрел на неё. Коснулся пальцем ключицы — просто чтобы убедиться, что она настоящая. А потом закрыл глаза. И позволил себе уснуть рядом. Вне шаттла, вне человеческого дыхания, в той бездне, где звук не имеет права на существование, пространство дрожит от наличия чего-то чуждого — нечто пронизывает черноту, скользит меж световых лет, как едва ощутимая паразитирующая нить в структуре вакуума. Оно не имеет формы, не знает времени, оно не существо — оно теневая топология мысли, тень, оставшаяся от коллапса чего-то иного, давнего и несформулированного. Это сознание, неоформленное, как газ до образования звезды, но уже шепчущее. Оно — тёмный резонанс, отголосок разрушения, не молящий, не требующий, не желающий быть понятым. Его нейронные импульсы не укладываются в модели квантовой логики, но они есть — скользят в мембране пространства, откликаются гравитационными волнами, взламывают тонкие пределы между измерениями. И атмосфера Кассий-Бета, насыщенная пылью ионных потоков, дышит израненными легкими. У нее нет спутников, только космический ветер, швыряющий микрометеоры о плотную тропосферу, и нечто скользит в нее, проникает, перетекает, как воспоминание о боли, растворенное в гравитационном поле, и распускается, словно медуза. И невидимая материя, враждебная и тонкая, опускается сквозь давление облаков. Она ложится на верхние слои, врезается в молекулы азота и углекислого газа, перестраивает структуру — на атомном уровне. Углерод становится хрупким, кремний — нервным. И это не магия, это квантовая катастрофа на грани допустимого. И энергия течёт по атмосфере, протягивается к почве — по капиллярным трещинам вулканических хребтов, вниз, туда, где магма кипит, где ядро пульсирует, как медленно бьющееся сердце древнего титана, решившего проснуться. И всё это — до прикосновения человека. И то, что шепчет в темноте, уже здесь, задолго до них. И оно не нуждается в разуме, чтобы быть разумным. И оно собирается вспомнить себя — через них, через то, как они любят, через то, как они боятся, через то, как они разрушаются. не зло. альтернатива эволюции.

***

За шесть дней до прибытия к орбите Кассий-Беты, утро, их общее утро, если в космосе можно говорить о времени как о чем-то линейном, пришло не с солнечным лучом, а с тихим и невесомым светом панелей. Драко проснулся первым. Его рука была крепко обвита вокруг талии Гермионы, ладонь касалась живота, будто он хотел удержать её в этом моменте, чтобы не отпустить обратно в бешеную пульсацию реальности. Она подалась назад во сне, и он инстинктивно придвинулся ближе. Его нос коснулся её шеи, дыхание — мягкое, тёплое — расплескалось за ухом, и он, не задумываясь, оставил там поцелуй. Без тени страсти, но с такой деликатной нежностью, что в этом было больше интимности, чем в любой их прошлой близости. Гермиона медленно открыла глаза. Почти проснулась, почувствовав сквозь сон прикосновение. Дышала, считая вдохи. Один, два, три — она всё ещё жива, он всё ещё здесь. Их всё ещё двое. Но их было трое, потому что в следующее мгновение в комнате раздался ровный, мягкий голос Эйры: — Капитан Грейнджер, вас ожидают на мостике. Голос Эйры раздался негромко, как будто через утреннюю дымку. Он не нарушал тишину — просто стал её частью. Гермиона вздрогнула, глаза распахнулись, и она сразу села, сбрасывая с себя ту зыбкую границу между сном и тем, что за ним приходит. — Что?.. — она сглотнула, поворачиваясь к потолку, будто там могла быть камера. — Повтори. Драко приподнялся на локте, на лице — всё ещё остаточная сонная растерянность. — Либо у Эйры сбой, либо она решила сменить структуру командования, опираясь на твою… хм… убедительность? — бросил он с легкой насмешкой, но в глазах было беспокойство, которое он не смог спрятать. Он потянулся за своей рубашкой, не вставая, и набросил её на плечи. — Капитан Грейнджер, согласно актуальной информации, вы командуете "Восходом". На мостике вас ждёт экипаж. — А Альварес? — спросила она. Голос сорвался. — Где капитан Альварес Клемансо? — Таких данных не существует, — ответила Эйра с той же ровной вежливостью, как будто сообщала, что за окном ожидается метеоритный дождь. — На борту шаттла "Восход" никогда не числилось члена экипажа с таким именем. — У тебя ошибочные данные, — прошептала Гермиона. — Ты… — Я функционирую в нормальном режиме. Диагностические параметры в зелёной зоне. Архив бортового состава не содержит записи, соответствующей вашему запросу. — Это ошибка, — буркнула Гермиона. — Я старший научный офицер, я... Альварес Клемансо — командир. Молчание продлилось долю секунды — достаточно, чтобы вызвать мурашки. — Выполняю экспресс-диагностику на амнезию. Пожалуйста, не двигайтесь... — Что? — почти вскрикнула она. — Диагностика завершена. Критических отклонений не выявлено. Хотя, честно говоря, отрывочные воспоминания о несуществующих мужчинах — довольно распространённый симптом в стрессовых средах. Рекомендую сократить потребление кофеина. — Я… — Гермиона замолчала, ошарашенно уставившись в стену. — Вы капитан, Гермиона. Не волнуйтесь. На мостике просто хотят сверить расписание смен. Никакой тревоги. С кровати тихо рассмеялся Драко, уже застёгивая рубашку. — Видимо, я всю дорогу заигрывал с капитаном. С меня потребуют рапорт в Комитет по этике. Гермиона перевела на него взгляд. Он был почти расслаблен — по его меркам. Только брови чуть-чуть нахмурены. Она почувствовала, как тяжесть невидимым вихрем спускается с потолка. — Ты серьёзно? Ты смеёшься?! — голос сорвался. — Драко, нас записали в альтернативную реальность, тебя это вообще не тревожит? Он застыл с кителем в руках, потом медленно посмотрел на неё. — Гермиона. — Голос — ровный, обволакивающий. — Надень форму. Приведи волосы в порядок. И выйди на мостик. Мы разберёмся, но не в постели. Она всё ещё дышала тяжело, сжала пальцы в кулаки, но не ответила. Потому что в его тоне не было презрения. Не было даже привычной злости. Только чёткое "сейчас ты должна быть собой" — и, может быть, "я рядом, но соберись". Он сделал шаг, подошёл ближе и, чуть наклонившись, добавил тише: — Паникуй позже. Лучше в каюте. Будем паниковать вместе. Сейчас иди. Он слегка коснулся её щеки, обозначая: ты здесь. ты реальна. я здесь. Она сглотнула. — А если всё это… если завтра я проснусь, а тебя вообще не существует? — прошептала. Он склонил голову к её лбу и оставил короткий поцелуй — лёгкий, почти мимолётный, как росчерк метеора в чёрном небе. И ничего не сказал. Она фыркнула, и этого хватило — воздух чуть разрядился. Она пошла одеваться.

***

В гардеробе все было чужое. На первом крюке висел парадный мундир: темно-синий, почти чёрный, с золотыми вставками на плечах и характерной эмблемой командующего — стилизованное пламя, охваченное кольцом из звёзд. Ниже — повседневный комплект: облегающая форма с отметками доступа, пояс с регуляторами, перчатки в кармашке, даже знак допуска к штурманскому интерфейсу. Всё — идеально по размеру. Всё — не её. Так. Это шутка? Саботаж? Возможно, Эйра сбилась после гиперскачка — и ошибочно подтянула архивный протокол. Или её собственное сознание было изменено, обнулено? Либо же… кто-то активно редактирует воспоминания экипажа. Или реальность. Гермиона глубоко вдохнула. Раскладывала по полкам версию за версией. Самый худший вариант — это не сбой. Это перепись. Подмена на квантовом уровне. И она участвует в этом… или — сопротивляется? Она одевалась медленно. Каждый элемент униформы — как компромисс с чем-то чужим. Она всегда была за порядок, за структуру, за уважение к протоколу. Сейчас же ей предлагали сыграть чужую роль, и всё внутри сжималось от протеста. Форма сидела идеально. Парадная подпись «Г. Грейнджер» была вышита на внутренней стороне манжета. Как будто она её носила всегда. Она застегнула последний ремешок и выпрямилась. Капитан так капитан. На мостике уже был в сборе офицерский состав. Их взгляды скользнули по ней с профессиональным уважением. Ни один не выглядел удивлённым. Как будто это — рутина. Как будто она и была капитаном с самого начала. — Командир, — первым сказал Хирон. — Вы просили доклад к этому часу. Система стабилизирована. Маяк Кассий-Бета активен. Следующий виток — через четыре часа. Азиз кивнул: — Мои — в норме. Медицинский скан чист. Эйра сказала, что твой сон, наконец, не сопровождался отклонениями. — Поздравляю, — с еле уловимой улыбкой добавила Ирен. — Видимо, ты нашла способ... отрегулировать ментальный баланс. Ни малейшего намёка на недоумение. Ни следа Альвареса. И, конечно, был он. Драко стоял чуть поодаль, прислонившись к боковой панели, руки скрещены. Его взгляд медленно скользнул по ней — от ботинок до плеч. Мелькнул уголок губ — еле заметно. — Ну… Ты в этом выглядишь слишком убедительно, чтобы паниковать, Грейнджер. Пауза. — Как будто командуешь нами с рождения. Гермиона почувствовала, как сердце толкнулось куда-то в горло. Но она только подняла бровь. — В следующий раз ты наденешь парадную форму и откомандуешь за меня, раз у тебя столько сарказма с утра. — Только если получу свой знак допуска, капитан. — Он слегка поклонился, как ни в чём не бывало. Экипаж разошёлся по постам, никто даже не оглянулся. Только она стояла посреди моста, чувствуя, как между ней и униформой, между прошлым и настоящим, натягивается тонкая, едва уловимая нить недосказанности.

***

Каюта была погружена в мягкий сумеречный полумрак — единственным источником света оставались голографические панели, мерцающие в воздухе над столом. Тонкие линии уравнений скользили по прозрачным плоскостям, формулы перетекали одна в другую, тексты вспыхивали и исчезали. Гермиона сидела, поджав ногу под себя, локоть упирался в колено, пальцы на виске — в классической позе, когда мозг закипает от концентрации. Пятый час подряд она вчитывалась в материалы: теории множественных миров, дефекты вакуума в пространстве Минковского, волновая функция Вселенной Хартла–Хокинга, квантовая запутанность в масштабах сверхновых... И каждый абзац лишь глубже размывал границу между понятным и возможным. — Это не галлюцинация, — бормотала она себе. — Не сбой памяти. Это на уровне реальности. Реальности, которая... Где-то сбоку щёлкнул стабилизатор кресла. — Знаешь, — подал голос Драко из тени, — я, конечно, восхищаюсь твоим упорством, но может, тебе стоит лечь спать, пока ты не начала видеть Эйнштейна в кофейной гуще? Он сидел в её кресле, небрежно развалившись, с бокалом чего-то горячего в руке, и наблюдал за ней, как за редким видом, которому лучше не мешать, но весело комментировать. Гермиона, не отрываясь от формул, зыркнула на него поверх проекций: — А ты не думал, что мог бы вообще-то помочь? Это аномалия. Выходящая за все рамки... Я даже не знаю, в каких мы сейчас рамках. Я... запуталась. — О, я бы с радостью, но у меня нет степени по квантовой теории струн. Или по извлечению капитанов из временных парадоксов. Или… — он прищурился, — ты же не любишь, когда тебе мешают? Я как бы стараюсь не усугублять. Она выдохнула. Не раздражённо — скорее измотанно. — Я не могу вспомнить его лицо. Альвареса. Я помню, что он был. Вчера. Мы говорили. Его голос, его походка. Но лицо... только силуэт. Пустота. — Лицо без лица? — Драко поставил стакан на пол. — Это уже не ты, Грейнджер. Это — квантовое расщепление наблюдаемого. Или, — он чуть наклонился вперёд, — ты больше не уверена, что видела его на самом деле. — Это и пугает, — прошептала она, прикоснувшись к центральной панели. — Что если мы прошли через точку расслоения? Что если та, первая реальность, от которой всё пошло… больше недоступна? Если я — уже не я, а версия, наслоившаяся на другую? А ты… Она повернулась, глядя прямо ему в глаза: — А ты уверен, что ты существовал в той версии, где я не капитан? Он долго смотрел на неё. И в его взгляде не было уже ни усмешки, ни сарказма. — Уверен, — сказал он наконец. — Но я знаю одно: я бы всё равно нашёл способ оказаться здесь. Она не ответила. Только вернулась к проекциям. На панели снова возникли символы — в этот раз гипотеза квантовой декогеренции. Она медленно повторила про себя: — Если сознание меняется, то и реальность меняется вместе с ним. И тогда поняла: возможно, она помнит Альвареса не потому, что он был, а потому что она верила, что он должен был быть. А теперь… кто-то — или что-то — меняет правила. Она повернулась к нему, к гаснущей в полумраке фигуре в кресле, и в её взгляде было что-то колющее, острое — как у учёного, чьё уравнение отказывается сходиться, но причина этого упрямо ускользает. — Драко… — Она произнесла его имя мягко, но напряжённо, как будто оно было формулой, которую нужно правильно произнести. — А ты… ты ведь тоже помнишь Альвареса, да? Он не сразу ответил. Опёрся локтями на колени, переплёл пальцы. В уголках рта заиграла полуулыбка, но на этот раз она не была насмешкой — скорее, маской, натянутой, чтобы не сказать слишком много. — Да, — сказал он коротко. — Я помню. — Тогда почему ты не удивлён? Почему ведёшь себя так, будто это просто… — Потому что если я дам себе поверить, что наш командир исчез и вся система делает вид, что его никогда не существовало, — он поднял на неё взгляд, холодный и острый, — то я не смогу удержаться от желания разобрать эту реальность по винтикам. А нам, кажется, нужно держаться в хоть каких-то рамках. Ты — капитан. По мнению корабля, по мнению команды, по мнению искусственного интеллекта, у которого не бывает сбоев. Гермиона сжала губы, не зная, что страшнее — его спокойствие или то, что она в этом спокойствии нуждалась. — Но ты ведь точно помнишь его? — медленно уточнила она. — Имя, лицо, то, как он поправлял манжеты — раздражающе. Как вёл брифинги. Как ел слишком много шоколада и прятал обёртки в отсек для пробирок. Всё. — Драко подался вперёд, его голос стал тише. — И я точно помню, как вчера он сказал тебе, что после Кассий-Бета вы оба получите отпуск. Потому что ты выглядишь, как будто тебе нужно сто лет сна. Её сердце сжалось. Слова откликнулись чем-то неосязаемым, личным, как будто где-то глубоко под кожей вспыхнула короткая молния боли. — Тогда... — прошептала она. — Тогда дело не в моей памяти. Он был. — Был, — повторил Драко. — Но, судя по данным, никогда не назначался. Ни на один пост. Ни на один рейс. Ни в один отчёт. Он стёрт, только не просто из архива, Грейнджер, а из текущей конфигурации реальности. Он наклонился ближе. — Кто-то, что-то… вырезал его из ткани событий. Только мы остались за пределами этого переписывания. Она провела ладонью по лицу, как будто могла стереть наваждение. — Значит, это уже не просто "аномалия". Это вмешательство. — Вероятно, — кивнул он. — И если нас двоих это не коснулось — значит, либо мы за пределами уравнения… либо кто-то хочет, чтобы мы это заметили. Она сглотнула. И снова взглянула на гаснущие голограммы. Уравнения больше не казались такими абстрактными. Они напоминали систему — живую, подвижную, и в чьей-то изломанной логике один человек был просто... не нужен. — И тогда, — произнесла она, — мы либо следующая строка в редактировании... — …либо единственные, кто может его отменить, — закончил Драко. — До Кассий-Бета шесть дней, — медленно проговорила Гермиона, взглянув на пульсирующую голограмму карты. — Эйра считает всё штатным. Остальные тоже. Но если на планете действительно эпицентр магического искажения… — То мы спустимся туда, — спокойно сказал Драко. Она резко посмотрела на него: — Даже если это ядро всего происходящего? — Именно поэтому, — отозвался он. — Мы не можем оставить этот узел без проверки. Если это источник — нам нужно понять его природу. Только так можно выработать защиту. Или способ изоляции. — Но не всей группой, — уточнила Гермиона. — Не рисковать экипажем. Минимальный состав. Я возьму Пакса и Ирен. Азиз и Юна — на связи. Ты со мной. — Разумеется. Кто-то должен следить, чтобы ты не попыталась пообниматься с воронкой временного коллапса, — пробормотал он с лёгкой усмешкой. Она только фыркнула, возвращаясь к делу: — До того как войдём в орбиту — каждые шесть часов сверяем наблюдения. Если будет отклонение в траектории, памяти экипажа или показаниях систем — заносим в журнал. — Дублируем на физический носитель. Да, Грейнджер, я понял. — Хорошо. И последнее. Если кто-то из экипажа начнёт проявлять признаки искажения — мы их изолируем. Мягко. — Грейнджер, — Драко откинулся на подлокотник, наблюдая, как Гермиона роется в голограммах, листает схемы, прокручивает расчёты, — ты уверена, что не была капитаном? А то твоя организованность звучит почти неприлично. Она бросила на него резкий взгляд, но в уголках губ мелькнуло едва заметное движение. — Ты тоже иногда говоришь так… будто тоже был капитаном. Или генералом. В какой-нибудь другой реальности. — Может, и был, — прошептал он, — но в этой — я просто твой чёртов наблюдатель. По всем мирам. Во всех версиях. Хоть в параллельных, хоть в проклятых. Но эта твоя структурированность, контроль, пункт за пунктом… Очень возбуждает. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. Даже немного испуган. Представляешь, если бы ты ещё и план эвакуации на случай вторжения написала? — Два. Один — если это пространственный разрыв, второй — если к нам ворвется шипастая сущность из чужой вселенной. Он тихо хохотнул, в глазах блеснул огонёк. Он наблюдал, как Гермиона вновь погружается в голограммы. Текст скользил по её зрачкам, отражался бледными тенями на скулах. Она привычно наклонила голову, убрала кудряшку за ухо — и Драко понял, что сейчас она снова уйдёт в расчёты, в числа, в тьму гипотез, где каждый логический узел ей милее человеческого присутствия. — Ещё секунда, — пробормотал он лениво, почти в её темп дыхания, — и я трахну капитана. Она застыла, текст остановился, как по команде. Медленно, с резким прищуром, она повернулась к нему. — Ты… что сказал? Он пожал плечами, не меняя ленивого тона: — Я предупредил. Если ты не перестанешь сейчас же пытаться восстановить картину мира, мне придётся применить радикальные меры. Например, капитанскую постельную дисциплину. — Это не смешно, — процедила она, но в уголке губ появилась тень улыбки. Она уже слишком хорошо знала этот голос. Лёгкий и угрожающе спокойный. — Я тоже так думаю. Особенно когда ты четвертый час ищешь следы магии в нейтрино. — Не пытайся отвлечь меня... Он медленно поднялся с кресла, приблизился. Указательным пальцем чуть коснулся её локтя — мягко, не настаивая. — Грейнджер. Пять часов без еды, шесть — без отдыха. Если ты не остановишься сейчас, тебя никто не остановит потом. Экипажу не нужен гений в состоянии эмоционального обморока. Она закрыла голограмму. Одна. Вторая. Третья. — Ещё двадцать минут... — Десять, — сказал он, — а потом я нарушу всю твою стройную реальность собственными руками. И поверь, мне плевать, в какой ты сейчас вселенной — ты будешь здесь. Гермиона вздохнула. Глубоко. С вызовом посмотрела в его глаза: — Ты не посмеешь. Драко чуть склонился к её уху, голос стал почти бархатным: — Я уже мысленно составил доклад о твоей непокорности. С картинками. Они снова спали вместе, потому что иное расположение тел казалось нарушением незримого ритуала.