Глава четвёртая. Омуты памяти

      Приглушённые разговоры сливались в белый шум, внутри которого иногда чудились обрывки разных слов. Они отражались от богато украшенных стен, от расписных колонн, от потолка, покрытого изящными завитками старой лепнины, летели мимо экспонатов, минералов, витрин…       Даймон растерялся и огляделся. Ни его группы, ни учительницы рядом не было. Неужели он отвлёкся и отстал, сам того не заметив? Но они же не могли далеко уйти, ведь правда?       Он прошёл мимо скелета с огромными бивнями, мимо чучел белёсых волков размером с половину автомобиля, и оказался в следующей зале.       Сразу же стало тише. Даймон присмотрелся, сощурился: всё окружающее казалось нечётким, но постепенно буквы под вывешенными на стенах картинами собрались в слова, а сами полотна из набора цветных пятен стали узнаваемыми работами и репродукциями оллурийских художников.       — Куда я попал? — спросил Даймон и с трудом себя услышал.       Картины слегка дрожали, как если бы находились за тепловой завесой. Изображённые на них сюжеты местами повторялись, будто переходя от полотна к полотну. Смутная догадка уже готова была окончательно созреть, но тут Дай замер, увидев перед собой резко отличающийся от остальных экспонат.              Это было старинный холст, если верить табличке, возрастом больше семисот лет. Но краска за это время не облупилась, лак не сошёл, а цвета не поблекли. И в сравнении с прочими картинами в этой зале, он выделялся своей завершённостью и постоянностью. Даймон почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Он как будто по-настоящему оказался на том холме, с вершины которого неизвестный художник писал свой шедевр.       Парень видел город, на который падала тень от исполинских крыльев, издали кажущихся чернейшими штормовыми облаками. Он видел, как солнечный свет, испугавшись приближающейся гибели, бежал с блестящих черепиц. Ветер с яростью бил по окнам, волновал лес на обоих берегах, гнал пену на воде. На поле между холмом и поднятыми вратами валялись брошенные стяги сражавшихся армий, а фигурки бегущих вперемешку людей, забывших о разногласиях в этот страшный час, больно били в самую глубь.       Против такой силы, против природного катаклизма — вставших на крыло драконов — ничего не спасёт. Им оставалось только бежать, бросив убеждения, клятвы, присяги… даже город, оказавшийся на пути урагана, поднятого драконьими крыльями.       Даймон поднял глаза.       Вспышкой света, не нашедшей себя ни в отражениях стёкол, ни в водном зеркале, ни в облаках, над городом объявился кавардиал. Живое божество, такое маленькое в сравнении с драконами на заднем плане. Такое незначительное в сравнении с людскими домами.              Похожее на драконов — и одновременно совсем другое. И оно не только изгибала свет — сам холст, где находился кавардиал, выступал над остальной картиной.       А в следующий миг драконов разделил надвое сияющий столб, протянувшийся от кавардиала к горизонту.       Даймон моргнул. Столба не было. Отошёл назад, сощурился — он появился вновь, сверкая, как раскалённый жгут при сварке.       Чья-то рука легла на плечо:       — Так и знал, что найду тебя здесь.       Голос показался знакомым настолько, что зрение снова затуманилось, но Дай пересилил себя и повернулся в сторону подошедшего.       Папа смотрел на него сверху вниз с добродушной улыбкой и едва заметной отстранённостью. Он всегда был таким: даже в кругу семьи Антар не забывал о своей связи со Стихиями и порой забывался. В такие моменты вода в чайнике могла сама по себе вскипеть, а стёкла — покрыться изморозью. В жизни это не мешало, но отчуждённость папы от реального мира Даймон ощущал всегда.       Вот только сейчас отец не был таким. Оллурийский шаман смотрел на сына, словно между ними не было никаких границ, никаких обид или оборванных разговоров. Словно он не расстроился тому, что Даймон отказался идти по его стопам, хотя и согласился с его выбором. Нет. Здешний отец этого как будто не знал.       «А ведь действительно не знает», — вдруг понял парень, почему всё вокруг кажется таким большим.       Он действительно сейчас ещё учился в школе, а всё прочее… приснилось? Неужели Даймон ещё не спас одноклассников от медведя своей Стихией, и это было только маревом ночного кошмара?       Широкая улыбка Алекса с бликами в солнцезащитных очках, совместные авантюры внутри и вне Академии и многое другое — тоже мираж? Но почему от этой мысли так грустно? Нестерпимо печально…       Отец посмотрел на картину.       — С ней связана легенда, — начал он в привычной манере и прервался, глядя вглубь полотна.       — Папа?       — Ах да… Ты ведь знаешь, кто изображён над городом?       — Кавардиал?       — Да. Но ты знаешь его имя?       Даймон помотал головой.       — Сеф Сантори. Так его звали до Обращения.       — Какого обращения?       Отец словно не расслышал вопроса:       — Восемь веков назад мы, оллурийцы, воевали между собой. Если раньше наши мелкие битвы были незаметны с Али-Райно, то в те годы всё изменилось. Причина тому — изобретение пороха. Даже когда шаманов заставляли сражаться, мы не проводили силу Стихий ради зла. Порох же… Войны с его применением приобрели угрожающие черты. Теперь кто-то достаточно сильный и амбициозный мог навязать свою волю всем остальным. Сеф Сантори был обычным человеком. Воином, да, не шаманом, но кто в те годы мог отстоять свою правду, кроме как не воин? Он стал лидером своего города, а потом убедил остальных разделить с ним мечту о мире, где не придётся сражаться друг с другом. Он стремился к тому, чтобы каждый оллуриец видел друг в друге брата. Сейчас говорят, что он действовал неправильно, но опять же, а был ли другой выбор? К чему я… Кавардиалы редко вмешиваются в наши дела. Они пребывают вне нашего представления о добре, зле, справедливости. Я тебя не утомил ещё?       Даймон помотал головой. Антар улыбнулся и потрепал сына по макушке:       — Тогда я сокращу. Союз вольных городов, возглавляемый Сефом Сантори, просуществовал недолго. Крупнейшие государства напали с нескольких сторон и присоединили те земли к своим владениям. А родной город Сефа полностью уничтожили. Терять ему было нечего, и он отплыл в сторону Али Райно.       — Что было потом? — спросил парень, когда пауза затянулась.       — Все посчитали, что Сеф погиб в водах Внутреннего моря. В тот год над ним проносилось много штормов. Но он всё же добрался до острова и добился аудиенции с кавардиалами. Неизвестно, почему они к нему прислушались. Может быть, сыграло роль то, что тиран крупнейшей империи не смог смириться с поражением в очередной войне и решил сделать то, что изображено на картине.       Они оба снова посмотрели на холст. Тревожная тень на горизонте несла за собой одну разруху и запустение.       — Он разбудил драконов? — голос Дая дрогнул.       — Разбудил — не то слово. Скорее, уколол, потратив весь порох своей империи. И, как видишь, это сработало. Но… Оказалось, Сефа не только выслушали. Его посчитали достойным для Обращения.       — То есть?       — Они сделали его равным себе. Предложили стать кавардиалом — и Сеф согласился. А потом он явился перед самой катастрофой и остановил её.       — А что было дальше? Сеф объединил оллурийцев?       — Нет. Это сделали мы сами. Сеф только показал правильность этого пути и потом присоединился к сонму Обращённых. Он жив и сейчас… Скорее всего. И знаешь, Даймон, стать кавардиалом — вершина человеческого потенциала. Присоединиться к тем, кто защищает вселенную — это величайшая честь, которой удостоились только несколько человек за всю историю. Если считать ещё и строителей Али Райно… Около двадцати. Но многие знания той эпохи утеряны. Ты уж прости, здесь я бессилен.       Дай не удержался от смешка. Видеть отца извиняющимся — это было что-то редкое. Папа понимающе кивнул и внезапно положил ладонь сыну на лоб.       Ледяную ладонь, от которой закололо в висках.       — Даймон, проснись, — обеспокоенно сказал Антар.       — Что? — сквозь шум в ушах переспросил парень.       — Проснись, говорю! — Алекс убрал фляжку и похлопал по щекам. — Быстрее! Тут что-то не так!       Каким бы Даймон не был уставшим и ошарашенным от недавнего сновидения, он вскочил на ноги. Скомканный спальник отлетел в сторону.       Из чащи доносился неясный звук. Больше всего он походил на собачье дыхание, но гораздо более сильное. Треск сучьев и веток, шелест крон — Дай бросил резкий взгляд: сосны. Значит этот кто-то очень большой. Очень и очень большой!       Отсветы от костра падали на ближайшие стволы и терялись в чащобе. К тому же ещё и поднявшийся ветер мешал понять, откуда именно раздаются эти хрипы и вздохи.       — Когда началось? — скупо спросил Даймон.       — Только что, — ответил Ал, что-то делая позади. — Сразу разбудил. Сейчас посвечу, секун…       — Стоп, — парень встал в боевую стойку, вытянул указательный и средний палец и обратился внутрь себя.       Чьё-то подавляющее и ужасающее присутствие накатило бешеным приливом. Тьма словно сгустилась, собираясь прыгнуть в огонь, но болезненно зашипела, попав в отсвет монолита.       Из солнечного сплетения повеяло теплом. Оно раскатилось по телу, прогоняя страх и придавая ясность сознанию. Невидимая радужная плёнка собралась на кончиках пальцев, готовая сорваться во мрак.       Даймон едва не взмахнул рукой. Удержался в последний момент, когда услышал напряжённое дыхание Алекса.       Услышал потому, что чужеродное присутствие пропало.       Ради верности парень постоял ещё несколько секунд, но больше во тьме никого не появлялось. Оно ушло.       Даймон опустил руку. Пальцы свободно разжались. Ветерок пробежал по растрёпанным волосам и донёс запах дыма.       — Что это было? — тихо произнёс Ал.       — Не знаю.       Они оба замолчали. Друг сглотнул:       — Сегодня я больше не засну.       — Да я тоже… Пошли к огню, что ли.       И Даймона, и Алекса, судя по блуждающему взгляду, всё ещё потряхивало от случившегося. Казалось даже, будто их обоих одновременно накрыло наваждением. Но следовало признавать: в тайге могли оказаться вещи посерьёзнее, чем волки или медведи. Остаточные следы блуждающих Стихий, например.       Ал глядел в огонь и криво тянул правую щёку в подобие улыбки. Даймон наклонился к спальному мешку — надо было его собрать.              — О чём думаешь? — как бы случайно спросил парень.       Алекс перевёл взгляд на друга и покачал головой:       — А ведь ты даже сейчас не поставил черту. Даймон, даже сейчас! Скажи честно, ты ведь почувствовал угрозу для себя?       В костре треснул сучок. Взметнулись искры к иссиня-чёрному небу.       — Да. И не только для себя. Для нас обоих.       — Тогда почему не поставил?       — Я… Сложно сказать. Но ведь моя магия его отпугнула?       — И?.. А если нет? Даймон, пойми меня правильно, мне кажется, словно с тобой что-то происходит.       Алекс отстранился и на его лицо легла тень. Дай дёрнул плечом, взял палку и пошуровал в огне. Снова искры поднялись над поляной и пропали в сиянии обелиска.       — Со мной всё в порядке, Ал. Я честно. И если бы то чудовище не ушло, я бы провёл черту, невзирая на последствия…       — Что?       — Невзирая на последствия. Да, ты не ослышался.       — Ладно, ладно. Но я всё равно не понял, ты о чём вообще?       — Считай это предчувствием, предостережением, да хоть чем угодно! Моя Стихия отличается от тех, которыми владеют наши шаманы, я тебе уже говорил.       — Да, я помню. «Никто не знает», «особенная» и так далее, — Алекс раздражённо сцепил пальцы в замок, посмотрел на руки и сразу же разжал их. — Короче говоря, почему ты за всё время ни разу не ставил грань? Даже сейчас, когда мы оба были в опасности?       — Ал, ты злишься?       — Нет, с чего ты взял? Мне просто очень интересно послушать твою точку зрения. И заметь, я не сказал «оправдания»! Хотя будь на твоём месте кто другой… Улавливаешь, да.       — Злишься. Извини. Подожди, соберусь с мыслями…       Алекс хмыкнул и качнулся вперёд, снова оказавшись в свете костра. На его лице было написано что-то среднее между мрачным скепсисом и привычной усмешкой.       Дай глубоко вдохнул и попробовал вспомнить тот самый сон, который видел несколько дней назад. В первую секунду парня хватил ледяной озноб: «Забыл!» — но потом из облачной пустоты потихоньку стали возвращаться покрытые изморосью окна, приглушённая мелодия в наушниках, покачивание салона…       — В ночь перед приездом мне не то приснилось, не что привиделось, точно теперь и не скажу, нечто очень необычное. Я точно помню, как автобус подъезжал к перевалу. Стоял туман, густой как… облако. Будь я в самолёте, то из иллюминатора и кончика крыла бы не увидел. На встречке пустота, мы были одни на километры вокруг. Дорога, помню по отражениям фар, блестела. И вот на повороте выскочила фура… Или легковушка? В общем, нас занесло. А за ограждением был обрыв, мы ведь как раз по серпантину взбирались.       — И ты поставил границу?       Даймон поискал, не отрываясь взглядом от костра, фляжку. Нашёл, отпил и выдохнул:       — Не знаю.       Алекс широко раскрыл глаза и наклонил голову набок, но не стал перебивать.       — Следующее, что я помню: как подпрыгнул на сиденье. Автобус стоял на вокзале, мы приехали в Ханнах. Все уже находились снаружи и разбирали свой багаж. Кажется, тогда я пытался понять, что же мне снится: поездка через перевал или родной город. Но поскольку мы оба сейчас здесь и это реальность, то вывод очевиден. Это всё, что я пом… Ан нет, обманул. Ещё была пустота.       Ал дёрнулся:       — Какая ещё пустота?       Даймон пожал плечами:       — Я до сих пор не уверен, провёл ли тогда черту на серпантине. Но чтобы удержать целый автобус на приличной скорости… Сам понимаешь, у моих границ есть предел. Я сейчас уже не тот пацан, который медведя остановил и спёкся, но и сдержать несколько тонн без отката для себя — это как-то слишком.       — Несколько десятков тонн, — друг натянуто улыбнулся, — а ты растёшь…       — Вот только я не знаю, было ли это на самом деле! Даже если мне только приснилось, оно было слишком реалистичным, слишком чётким! Даже сейчас мне кажется, что это настоящие воспоминания, пойми же! — Дай коснулся пальцами висков и поморщился. — В конце концов, я до сих пор помню этот… сон. Притом, что редко их запоминаю.       — Ты там о пустоте заикался.       — А, да, точно. Она… Она возникла сразу же, как автобус выровнялся. Только он отдалился от границы, как всё вокруг пропало. Я оказался в невесомости. Или в свободном падении. Вокруг были только облака и молнии. Точно! И ещё крылатый силуэт.       Алекс усмехнулся своим мыслям и тоже достал бутылку:       — Ну и галюны. А я уж…       — Перья.       Ал поперхнулся:       — Что?!       — У того силуэта крылья были как у птицы, с перьями. Белые в цвет молний позади него, — задумчиво протянул Дай и покрутил бутылку в руках. — И размером… Не, затрудняюсь ответить. Вот теперь точно всё.       Алекс поднялся и потянулся.       — Ни-фи-га себе, — послышался Даймону восхищённый шёпот. — Да что б мне такое снилось!       Он зашагал туда-сюда. Дай провожал его взглядом: на его памяти Ал ещё ни разу не был настолько возбуждённым. То, что буквально десять минут назад он чуть ли не дрожал от напряжения, уже забылось. Впрочем, парень хмыкнул про себя, настроение его друга часто менялось, однако мало кому он это показывал.       На часах тем временем было шесть ночи. Если бы Ал разбудил его позже, как договаривались, то как раз бы можно было собирать лагерь и выходить перед самым рассветом в утреннем полумраке.       Даймон закрыл глаза. Шелест листьев вокруг сменялся тишиной, в которой слышались шаги и потрёскивания из костра, и снова возвращался порывами прохладного ветра. Сегодня должен был быть облачный день, если прогноз матери ещё верный. В конце концов, уже четвёртые сутки пошли.       — Ал, — вдруг вырвалось вслух.       — Что? — друг ходить перестал.       Дай открыл глаза. Небо, похоже, немного посветлело, или это зрение привыкло.       — А тебе что-нибудь снилось?       — Мне? С чего бы?       — Да так, просто. Вспомнил, что я перед тем, как ты меня разбудил, увидел. Наверное, от того, что в тайге спал. Здесь многое напоминает мне о детстве.       — Вот как… хе-хе, — друг сел напротив и снова запустил руку в рюкзак. — Может, перекусим?       — Давай попозже.       — Попозже так попозже, — Ал закрыл карман и лёг на землю. — А снилось ли мне что-нибудь… Знаешь, я уже и забыл, когда в последний раз что-либо вспоминал из того самого. Просто… Снится мне как обычно всякая дрянь. Я и не удивляюсь, — он тряхнул кистью, — и мог бы тебе позавидовать, если честно. Но не думай, что я тут жалуюсь на жизнь. На неё обычно жалуются только те, кому повезло. Серьёзно! То, что от тебя я такого ни разу не слышал, для меня говорит о многом. А тебе повезло. У тебя хотя бы родители живы.       Дай прикусил губу. Алекс… Он крайне редко говорил о своём прошлом, но если начинал…       — Сочувствую, — тихо произнёс парень. — Да что там?.. — белобрысый снова махнул рукой. В дрожащем от пламени воздухе черты его лица смазывались. — Сколько лет прошло… Я совсем пацаном ещё был, когда… Слушай, не мне рассказывать тебе о Гайнандоле, о порядках в Империи, о том, как скрывают неугодную информацию и тех, кто ею владеет. Так что о том теракте ты ничего не узнаешь и ничего не найдёшь, да и я сам не хочу рассказывать. Подробно, во всяком случае.       Он скрестил руки на груди и помолчал, видимо, уйдя в свои мысли.       — Я тогда был пацаном… Выжил только потому, что убийцы отвлеклись на родителей. Отец не зря учил остальных самообороне. Кажется, он даже ранил главаря нападавших. Но это ему не помогло. Да никому не помогло. Сомневаюсь, что кому-либо вообще удастся его убить. Я сам ещё долго не смогу, к слову. Хотя того террориста ещё найти надо и подобраться, а это целых три задачи одинаковой сложности. Дай, не смотри на меня так! Я в народные мстители не записывался, и мой бывший опекун не для того меня спас, чтобы я бесславно самоубился о врага номер один всей разумной жизни… Шучу. А вообще, забудь, что я рассказал. Мне только взваливать на тебя своих призраков осталось.       — Дружба…       — Не в том, чтобы разделять груз своих ошибок с кем-то. А в том, чтобы совершать их с кем-то, — несмотря на то, что огонь мешал увидеть Ала, Дай заметил на его губах улыбку. — А знаешь, я никогда не думал, что возьму и расскажу тебе… Даже в очень общих чертах. Даже когда удостоверился, что ты меня не станешь жалеть. Просто… зачем? Но, видимо, это и есть дружба: доверять и, следовательно, делиться своей жизнью просто так.       И снова стало тихо. По светлеющему небу пролетела птица.       — Может быть, — нарушил молчание Даймон.       Алекс приподнялся на локте и повернулся в его сторону.       — Что-то я разговорился. Сам на себя не похож. Странно, кто же на меня так повлиял? Ты, что ли? — он шутливо погрозил пальцем.       Смех разнёсся над полянкой. Костерок вспыхнул, проглотив очередную ветку.

***

      Потихоньку светлело. В котелке булькала каша, вкусно пахнущая мелко порезанными сосисками. Где-то ухал припозднившийся филин. Верхушки облаков постепенно выделялись на фоне тихого предрассветного небосвода.       Пока завтрак готовился, Даймон отошёл к вчера замеченному ручью. В его голове всё повторялся недавний разговор. Хотя друг и был прав — непрошеной жалости в душе не зародилось — всё-таки лёгкая оскомина вязла на зубах.       Ал редко начинал говорить о своём прошлом. По большому счёту, Даймон вообще почти ничего не знал о том, кем был его друг до Академии, чем занимался, как жил. Можно было догадываться, исходя из того, как Алекс себя ведёт и о чём рассказывает, но чаще всего эти воздушные замки разваливались, стоило только ему что-нибудь проронить о минувшем.       Вот так и сейчас. Кто бы мог сказать, что душа компании, открытый, яркий, доброжелательный, пусть временами и совершенно невыносимый из-за своей язвительности парень на самом деле сирота? Да ещё и те слова о дружбе… Когда ты знаешь только то, каково быть приятелем, часто полагаешь, что это она и есть. Но неужели у Ала не было друзей? Ладно, Дай, замкнутый сам по себе парень, но Ал?       Это было совершенно непонятно. Пилот даже мысленно поблагодарил составителя программы распределения студентов. Если бы не она, всё могло бы выйти иначе. Целенаправленно знакомиться с кем-то, похожим на Алекса, Даймон не собирался. Да и вообще полагал, что ничего из-за разницы характеров не выйдет. Пять лет назад… Пять лет! Сколько времени прошло, на самом деле! Почти четверть жизни!       Возвращаясь к костру, парень осторожно подошёл к тому месту, откуда ночью кто-то на них смотрел из мрака. Присел на корточки, внимательно оглядел кустарники, листья, древесную кору, дотронулся до земли…       Ни единого следа.