Глава шестая. Осколки

      «Что-то… что-то тёплое… и мягкое…»       Тишина.       «Где я? И кто я?»       Если вокруг и была темнота, то она казалась пушистой и мерно покачивающейся.       «Нет. Это не пустота. Не безвременье».       Что-то сдвинулось, коснулось в этой темноте и впиталось внутрь, словно маленькая капелька росы слилась с большей. Перед закрытыми веками замерцали неясные образы.       «Что это?»       Разноцветные вспышки света и тени, быстро сменяющие друг друга. Одни постоянные, другие скоротечные. И… звуки? Какофония, которая кажется смутно понятной, словно она раньше уже встречалась.       Ниточка, протянувшаяся извне к чему-то отдалённо знакомому…       Снова прикосновение. Чувства стали осмысленнее, а какофония сложилась в нечто узнаваемое.       В слова.       Лицо наклонилось к ранке на… и подула.       — У собачки боли, у кошки боли, а у тебя, Дай, не боли.       «Дай? Это… что? Это я?»       Светлые пятна слились в огонёк, который погрузился куда-то внутрь. Дай… Кажется, это слово что-то значило. Нечто важное. Очень важное.       Вновь какофония со всех сторон…       — Даймон Шерент, сколько раз я говорила не отходить от класса?       — Даймё, списать дашь?       — У тебя теперь будет брат…       — Дыши, Даймон! Я не дам тебе умереть!       Последнее чуть не разбило всё, что уже было собрано. Ниточки, погружённые в темноту, ухватили первые попавшиеся обломки и втянулись обратно.       «Я…»       Их прикосновения отдавали то жаром, то холодом, то искрами, то онемением. Так было странно чувствовать, как каждый из кусочков вновь находит себе место где-то внутри, кто…       «Даймон…»       …расколол сам себя, прекратил быть, полностью отдался безмятежности…       «Шерент?»       С шелестом рвущейся бумаги вернулись обычные чувства. По глазам ударил белёсый свет. Во рту страшно пересохло. Сердце билось так медленно, словно не хотело гнать кровь по сосудам.       «Я хочу жить!»       Воздух отдавал сухостью и холодом. Руки… Кажется, они во что-то упирались. Во что-то мерно покачивающееся.       — Даймон! — услышал он чей-то оклик. — Продержись ещё немного! Скоро мы будем в посёлке!       Солёные волосы колкой щёткой царапали лицо и щекотали нос. Так вот что это всё было… Его кто-то нёс на себе.       — Хзхки… — прохрипел парень.              — Рюкзаки? Плевать на них! Сейчас важнее ты! Только держи-и-и…       Голос пропал вместе со всем остальным, и всё вновь погрузилось во мрак.       «Здравствуй, тьма, мой старый друг».

***

      Тишина… Тепло… Бархатистые прикосновения, такие странные, ни на что не похожие. В этот раз всё немного отличалось. Теперь границы собственного «Я» чувствовались яснее, но вместе с этим острее ощущалась пустота там, где раньше было… нечто своё, потерянное.       «Я Даймон Шерент… Но кто я такой? Кто он такой?»       В этой ласковой темноте можно было забыться и забыть обо всём. Провести в ней весь остаток вечности, словно в маминых объятиях. Наверное, это и есть счастье?..       Нет. Если это и счастье, то оно неполное. Пока не все частички «себя» собраны, эти острые сколы продолжат зудеть. А, значит, следовало искать.       «В комнатке, куда меня распределили, висел постер о покорителях космоса. Его… Повесил я? Но почему?»       — Ну как же, это первые пилоты Империи.       Темноволосый парень вздрогнул и обернулся:       — Я сказал это вслух?       Алекс пожал плечами:       — Да мне-то какое дело. Если не нравится, сними. Хотя такая непоследовательность не в твоём духе.       «Непоследовательность? То есть, Даймон Шерент был целеустремлённым? Я был таким?»       Снова общежитие. На ладони лежит яблоко, напоминающее о доме. В садах Ханнаха росли такие…       В комнату вошёл белобрысый студент. Он усмехнулся и посмотрел поверх солнцезащитных очков, которых нигде не снимал:       — И как это понимать?       — Будешь?       — А давай.       Темноволосый сложил пальцы свободной руки горстью и потянул из себя…       …ниточки, которые искали в темноте…       …Границу. Слабозаметная плоскость разделила яблоко на изумительно гладкие и равные дольки. Даймон довольно улыбнулся: «Это было просто. И творчески».       — Э… что ты сейчас сделал? — Алекс заметно недоумевал.       — Ма-а-агия… Шучу. Я ведь не только оллури, но и эспер. Спорю, никогда не видел ничего подобного, верно?       Будущий друг вернул очки на переносицу и попытался скрыть смешки. Не получилось.       — Любишь эффектность, да? Эпатажный слишком? Лучше не спорь, я тебя в этом переплюну, ибо имя мне Пафос и Эпик! — Ал картинно направил палец в сторону сидевшего в кресле товарища. — Ха-ха! Ладно, шучу. Вот именно они мне не нравятся. Так что не надо так больше, пожалуйста. Будь самим собой.       «Самим собой, собой, собой…» — биением сердца отдалось в несуществующих ушах Даймона, наблюдавшего всё это со стороны.       — А твоя сила интересная. Кстати, чем она является?       «Чем? Странно… Я никогда об этом не задумывался всерьёз. Вроде бы людям доступны только четыре из полного Круга?.. Но моя не относится ни к одной из них. Так что же она такое?»       По обволакивающему Даймона бархату пробежала волна. Воображаемый ветер распушил его волосы, погладил по голове незримой ладонью.       «Чем является моя Стихия?»       В конце белого коридора висело громоздкое устройство. Внутри него гудели конденсаторы, катушки создавали магнитные поля, готовые сообщить кусочку металла внутри желоба всю накопленную энергию.       Даймон вздрогнул. Он знал это место, был здесь! Но разве тогда он стоял в самом конце этого коридора, глядя на дуло гаусс-пушки?       — Тест номер двенадцать. Выстрел производится на скорости пять километров в секунду. Вы готовы?       Даймон повернулся к тому, кто у него спрашивал. Это был мужчина с седеющей бородкой и висками в белом халате. И смотрел он на темноволосого юношу в костюме студента имперской Академии с нашивками кадета-пилота. Они оба находились за непроницаемым обзорным окном, но почему-то были видны, как на ладони.       — Да, я готов. Черта уже стоит.       — Уже? В этот раз без вербальной и моторной активации?       — Не люблю показушность. Я готов.              Резкий перепад напряжения в устройстве на другом конце коридора взыграл магнитными полями, прелестными сферами, дугами электронов, и выплюнул стальной снаряд в Даймона.       «Зачем?» — беззвучно выкрикнул парень и недоумённо посмотрел на свою руку. Он остановил пулю точно на проведённой границе, полупрозначной поверхностью преграждающей настоящую мишень: постамент с хрупкий кристаллом.       Визгливый диссонанс расстроенной скрипкой ударил по нервам. Такое уже было, когда…       — И ты согласился?! — Алекс весь кипел от возмущения, сцепив пальцы в замок и глядя на приятеля с насмешкой.       — За кого ты меня принимаешь? — темноволосый студент наливал себе лимонад и не замечал пренебрежительных смешинок во взгляде товарища. — Нет, разумеется. И, кажется, мой вопрос о том, воюет ли с кем Империя, раз меня так целенаправленно хотели завербовать в отряд боевых эсперов, его, кхм, огорчил.       — Вот и хорошо, — Алекс хлопнул парня по плечу. — Это правильное решение! Даймон чихнул — в носу засвербело — и недоумённо взглянул на оторванную ниточку от своей формы.       «Что это сейчас было?»       — Я прошу вас ещё раз хорошо подумать, кадет, — тот самый учёный сидел напротив Даймона, весь покрытый бахромой подобных ниточек. — Эсперы, подобные вам, крайне редки. Во всём Особом корпусе нет никого, кто мог бы сдержать выстрел из гаусс-пушки без внешних проявлений своей силы. А у вас она просто идеальна.       — В досье ведь написано, что я оллуриец? Я изучал этот вопрос — в Корпус берут только норуми.       — Для вас могут сделать исключение. Потребуется только официальное прошение о переводе.       — Со всем уважением, я прилетел в Империю для того, чтобы стать пилотом звездолётов, и никогда не собирался связывать свою жизнь со Стихиями. Все эти свои… сверхъестественные способности я не развивал и развивать не собираюсь!              Эта бахрома раздражала, и неприятие передавалось по связи между Даймоном и этим юным мечтателем. Тонкий писк давил на сознание… И Даймон сделал то, что темноволосый от него не просил.       Он закрыл его призрачными ладонями от этого шума. И сразу стало легче.       «Я всегда охранял его, единственного человека, с которым был связан! Почему он для меня настолько важен?»       — Потому что ты мой друг, Даймон, — подмигул напарнику Алекс, и прыгнул с крыши Академии с костюмом-крылом.       «Это я Даймон!» — вновь попробовал крикнуть парень, но вдруг понял… Что всё это время…       Был…       «Границей?!»       Это всеобъемлющее чувство нельзя сравнить с болью. Неизбывно печальное, глубоко меланхоличное, полное тоски, от которой хотелось выть в голос, пока в лёгких есть воздух, а потом скорчиться и тихо умереть.       «Наконец-то я понял… Наконец-то всё прояснилось! Я — Черта, Граница! Я его Стихия! Осколки его памяти, его личности — вот что я собрал, вот что стало моей частью! Я… Я убил его! Я убил себя!»       Крик, больше похожий на плач, разнёсся в темноте: «Помогите кто-нибудь! Спасите!.. Я не хотел этого! Я не хочу здесь оставаться… один… навсегда…»       Но в уютном мраке не было никого, кто мог бы его услышать.       Не могло быть.       Никогда…       …       Темнота…       Тишина.       Дуновение сквозняка по волосам.       Даймон судорожно вдохнул. Эти телесные ощущения… Неужели он очнулся по-настоящему?       Воздух отчего-то напоминал стерильные боксы медицинских центров, где кадету приходилось бывать перед полётами на симуляторе. Но то, на чём он лежал, было неожиданно твёрдым. Ни тёплым, ни холодным, ни матерчатым, ни каменным. Просто твёрдым.       На ресницах сощуренных глаз висели капельки слёз, причудливо размывая лампы и не давая разглядеть окружающее.       Даймон сел, вытер тыльной стороной ладони глаза и поднял взгляд на…       Он не нашёл слов, чтобы описать увиденное. В его прежней жизни он ни разу не встречался ни с чем подобным. Даже иллюзорные поверхности Границ, которые он ставил, отдалённо напоминали ему знакомые вещи: мыльные пузыри, целлофановые плёнки, стёкла и прочее — однако напротив Дая находилось нечто вне пределов этого.       Вне границ человеческого понимания.       «Но не части Стихии».       В голове резко щёлкнуло, и бесформенные пятна вдруг собрались воедино. Лапа, другая лапа, мощная грудь, грива, вытянутая морда, сочетающая в себе черты и псовых, и кошачьих, лучистый ореол вокруг фигуры, сидящей не то в двух шагах, не то в межзвёздной дали — определить расстояние парень не смог. Глазу не за что было уцепиться на этой лишённой отметин плоскости.       «Что ты такое?» — хотел спросить Дай, но вдруг понял, что… вернее, кого видит.       Это была персонификация его Стихии. Не такая, как он сам, малая проекция, вобравшая в себя своего носителя. Вся Стихия, целиком.       Перед Даймоном предстал Образ, который приходит на зов тех, кто Его ищет.       — Знаешь, Ал, я ненавижу мистику, — парень закрыл книгу и с лёгким презрением посмотрел на обложку. Там было написано «Божественное происхождение видов». — Я считаю, что у всего в мире есть рациональное объяснение. Даже у моих способностей.       Знай бы он, что однажды окажется перед их Источником, сказал бы так? Стал бы смотреть снисходительно на шаманов, которые пытались научить его разговаривать с частичкой той Силы, которая находится везде и нигде?       Воспоминания промелькнули перед глазами парня, сдавив грудь и виски невыносимым стыдом. Даже просто стоять рядом со своей Стихией было невыносимо.       «Но… Если я Граница, то кто она?.. Неужели тоже?»       Мчащийся навстречу медведь, страх за свою жизнь, желание защитить тех, кто дорог…       — Черта!       Резко пронзило руку — выступила кровь.       Ветер ласково поглаживал длинную, до плеч, гриву. Даймон стоял над песочным замком, глядя на то, как ребёнок играет с ведёрком и совком.       Вдруг мальчик встал на ноги, косолапо подбежал к нему и обнял за грудь, зарывшись носом в шерсть:       — Кофка…       — Дайме, снова играешь с воображаемым другом? — мама взяла сына за руки, не замечая, что наполовину погрузилась в…       Взгляд затуманился от странных, непонятных воспоминаний. Они были так похожи на его собственные, но вместе с этим отличались настолько же, как мультфильм отличается от кино.       Такие… насыщенные? Такие… нечеловеческие? Совсем другие.       Младенец сонно шлёпал губами, глядя в потолок нового дома.       Где-то в отдалении звучал взволнованный мужской голос:       — Аня, подожди меня. Не напрягайся.       — Всё в порядке. Просто… Спасибо, Антар. Как там Даймон?       Парень вздрогнул. Он поднял голову и постарался незаметно убрать лапы с игрушки, висящей над головой ребёнка.       — Агукает, — произнесла неразборчивая тень, находящаяся в зыбком мареве. — Ух ты… Иногда мне кажется, будто он что-то видит…       — Скажешь ещё. Или ты о своём?       — Да… А хотя все дети в его возрасте такие. Мне мама рассказывала, я тоже…       Даймон отнял ладони от лица и поглядел на своё отражение. Оно дрожало, раздваиваясь и показывая то пилота-кадета, то нечто очень похожее на тот Образ, который сейчас возвышался над безмолвным пейзажем, но куда, куда меньше и мельче. Всё равно, что сравнить искорку с Солнцем.       Отчего-то это казалось очень важным.       «Хочешь узнать, что сейчас происходит с настоящим Даймоном?»       Парень вздрогнул и посмотрел на Стихию. Та пребывала в неизменности, будто центр здешнего мироздания.       — Хочу! Я должен знать, что со мной! С настоящим мной!       Пол исчез. Даймон чуть не прикусил язык, провалившись в облачную круговерть.       Он уже однажды так падал…       «Я помню это!»       Что-то резко дёрнуло парня за грудь, сбив всё дыхание.       Прямо под ним горело небо северным сиянием, а внизу…       «Драконы! Я снова здесь?! Зачем?»       Промелькнули излучающие смертоносный жар крылья, пасти, в которых любой датчик радиоактивности сошёл бы с ума, молнии, изувеченный мыс и…       Парень снова оказался рядом с Алексом. Янтарь застывшего мгновения медленно тёк где-то снаружи, но внутри всё замерло.       Даймон был… Даймоном. И вместе с этим чувствовал себя вновь воплощением той метафизической Силы, которая тогда пришла на свой же зов.       Кольцо замкнулось, и время вернуло свой ход.       «Алекс, я ведь просто перестану существовать!» ­— вопль двух голосов в унисон ударил по Границе, ставшей сферой, и вытянул её как каплю. Но… Так нельзя! «Я должен держаться!»       Сын шамана, студент Академии, кадет-пилот, эспер… От всего этого Даймон отказывался ради того, чтобы спасти не себя, а друга.       Единственного друга.       «Стихии часто влияют на своих проводников. Получается, это я так повлиял на Даймона? Он был моим единственным проводником, и поэтому сам Дай привязался только к одному человеку?..»       Парня приподняло над землёй.       «Это я? Это правда я?»       — Нет! Это не важно! Если перестать поддерживать Грань сейчас, мы оба умрём! — их мысли звучали в ушах произнесёнными вслух.       «Умрём?»       — Да!       «Но я знаю, что мы не умрём! Почему этого не знаешь ты?»       Даймон моргнул и посмотрел на мир, как Стихия.       Эта Граница была превосходной. Поставленная всего лишь человеком, она полностью отвечала всем подсознательным желаниям своего проводника. Но его разум раскалывался, не в силах справиться с такой нагрузкой.       Алекс… А что он?       Стихия Границы посмотрела в его сторону и ужаснулась.       Эта бахрома, жадно рыщущая во все стороны, голодными глазами смотрящая в сторону умирающего человека, но взятая за горло белоснежными когтями своего владельца — она вызывала настолько острое чувство отторжения, что хотелось зарычать и ограничить её навсегда.       — Слышишь? Я сделаю это, будь уверена, — глухо произнесла Грань в сторону неизвестной Стихии.       А тем временем свет драконов тускнел. Ливень обрушился на мыс, очищая и обновляя природу. Море прекращало волноваться, вновь возвращаясь к сонному спокойствию. Даймон-Грань с нежностью подхватил упавшего Даймона-человека и коснулся его сияющих трещин в разуме.       Их следовало залечить, пока кадет-пилот не погиб. Но сделать это здесь и сейчас? Даймон-Грань не был настолько тесно связан с собой материальным, да и он сам не знал всех своих возможностей… Хотя уже далеко продвинулся в понимании сути. Хотел ли он или нет, но та сила, которой он владел, развивалась вместе с ним.       «Ты выживешь, мой единственный проводник…»       Стихия аккуратно обняла расколотый алмаз его личности и вернулась к себе, погружаясь в спасительный мрак.

***

      Парень открыл глаза. Он вновь был на бесконечной плоскости.       «Вот как оно всё было… Мне показалось, что убил себя настоящего, но на самом деле спас. Однако в процессе я забыл, что на самом деле не Даймон. Или… — он бросил осторожный взгляд на Сущность. — Или я не должен был этого узнать. Но теперь это мне известно и поэтому… Что дальше?»       — Мать! Я могу же к тебе так обратиться?       Стихия безмолвствовала.       «И как с тобой разговаривать?»       — Тогда буду называть тебя Матерью. В конце концов, я ведь твоя уменьшенная копия, когда не Даймон… Скажи, а кроме него у тебя есть ещё кто-нибудь? Ты ведь не одна из четырёх Стихий, доступных людям? И почему ты не показала, что с настоящим Даймоном сейчас происходит? Ты же точно мне это предлагала, я прав? И что это за ужас был у того, кого Даймон называет своим другом? Это что за Стихия, тоже не одна из четырёх? Сколько Стихий вообще существует? Почему именно Даймон стал твоим… нашим проводником? Что в нём такого особенного или это просто совпадение? Случайно ли то, что происходит во вселенной, или нет? А если нет, то какая у меня во всём этом роль? А какая у тебя? Ты меня любишь? А Даймона? А кого-нибудь вообще? Ты вообще меня понимаешь, или я спрашиваю самого себя?       «Сам ведь понимаешь, что последнее верно: и понимает, и спрашиваешь у себя…»       — Какое неловкое чувство, когда твой мысленный диалог начинает напоминать шизофрению.       «Раздвоение личности, не шизофрения. Не совершай глупых ошибок, о которых тебе известно».       — Ну хорошо… И что же? Что мне теперь делать? Если разум Даймона цел, то мне надо его вернуть, а я не знаю, как и куда!       Впервые Даймон понял, каково это, когда все волосы встают дыбом. Очень похоже на разряд тока, пробивающий насквозь от макушки до голеней.       «Мы — Граница».       В этих двух словах он услышал столько разных оттенков, что больше не мог смотреть на Стихию так, как прежде.       Она изменилась. Стала ещё более отстранённой, но вместе с этим и открытой. Парадоксально, непримиримо для человеческого ума.       «Границы есть у всего. Именно границы создают всё многообразие форм вселенной. Мы — Граница…»       Парню стало трудно дышать. Пусть теперь он и понимал, что этот воздух и эти ощущения только иллюзии восприятия, создаваемые цельным человеческим разумом в удобной для него картине мира, эти мысли не могли до него дойти. Передать, облечь в подходящую форму… Значило ограничить настолько, что полностью лишить настоящего смысла.       Он слышал их своей настоящей природой.       «Наш проводник познал многие грани из доступных ему. Он только человек, но он неизбежно преуспеет на пути туда, где находится высшее проявление Нас как Стихии — закон природы и величайшая Граница во вселенной».       Даймон ошеломлённо выдохнул. Он смутно понимал, о чём речь, но это знание было не для него. И унести его с собой он не мог.       «Теперь же, с новым этим пониманием, ты можешь достичь своего Даймона. Верни ему себя».       Парень оглянулся. На мгновение ему показалось, будто возле Стихии стоит ещё одно меньшее подобие, но не успел он разглядеть его черты, как видение пропало.       «Даймон не один мой проводник. Но единственный, кто растёт над своими границами», — и вместе с этими словами пришло чёткое осознание того, что больше Грань ничего не скажет.       — Тогда пришло время увидеть себя настоящего, — с внезапной дрожью пробормотал парень и шагнул в проём, который всё это время скрывался в его тени у самых ног.

***

      Шорох помех на экране. Дождь, чёрными каплями бьющий по лужам. Разрушенные небоскрёбы под жёлтыми облаками. Болезненные зеленоватые тени… Пистолет в руке почти не дрожал.       Я должен сдержать обещание. Я должен убить себя самого прежде, чем превращусь в чудовище.       Этот кошмар был одним из немногих снов, после которых Дай, совсем ещё мальчик, ревел в подушку.       Людей в том мире не осталось. Он был там один, совсем один.       Сейчас Даймон чувствовал нечто похожее. Глядя сверху вниз на тело под больничной простынёй, он снова и снова переживал этот миг во всей его полноте.       Ещё не труп: его сердце билось, грудь поднималась и опускалась, зрачки смотрели в потолок… Но мозг оставался совершенно тусклым. Лишь в самых примитивных отделах ещё что-то мерцало, что не давало человеку на кровати окончательно стать овощем, но…       Сейчас этот Даймон ещё меньше напоминал себя прежнего, чем тот, что завис над ним. Сбоку. Со всех сторон.       А ещё частичке Стихии было по-настоящему страшно. Пускай этот ужас на самом деле принадлежал человеческой части, всё равно, он сковывал и заставлял сомневаться: «А вдруг я ошибся?»       Отступать было некуда. Стихия должна была оставаться Стихией. Человек должен оставаться человеком.       — Всегда что-то приходится делать впервые, не правда ли? — Даймон слабо усмехнулся и собрал пальцы в привычном жесте. — Я всегда придерживался материалистического подхода, и никогда не признавался себе в том, что мои крики перед использованием телекинеза… Стихии, как ни назови… на самом деле очень похожи на заклинания. Но в одном ты совершенно прав — призыв вслух даёт малюсенькую уверенность в себе и контроле над силой.       Белоснежные когти, сжавшие горло…       Парня всего передёрнуло:       — Но не такому, как этот! Ладно, заболтался я. Живи, Даймон, и в следующий раз постарайся обойтись без расщепления рассудка. А теперь…       Он глубоко вдохнул и усмехнулся вновь. Это было даже смешно, повторять привычки проводника.       — Чер…       Яркая линия прошла водоразделом между воспоминаниями Даймона и Грани. Ядро личности, мысленные паттерны, мозговые ритмы — всё это отделялось от совершенно нечеловеческого носителя, на время вобравшего их в себя.       Для Стихии молодого эспера это было таким же простым действием, как провести расчёской по волосами и распутать их. Но сможет ли когда-нибудь подобное сам Дай?.. Вспомнит ли, где был? Станет ли иначе относиться к себе и к своей силе?       — …та!       Потом мыслеформ обрушился на лежащего парня, возвращая собранные воедино осколки на свои места.

***

      Медсестра услышала надрывный кашель и спешно направилась в палату. С этими шаманами всегда так: стоит только отвлечься, как происходят неприятности.       Открыв дверь, она увидела, что молодой парень, который поступил вчера, сидит на кровати и брезгливо разглядывает датчики, подсоединённые к телу.       Медсестра прижала ладонь к груди и метнула взгляд на приборы. Они показывали совершенно здоровую мозговую деятельность.       — Как? — слабо шепнула она и опёрлась о дверной проём. — Как это…       — Как это возможно? — парень повернулся к ней и усмехнулся. — Сам не знаю. Но это теперь не важно… Эй, с вами всё в порядке?.. Врача! Врача! Кто-нибудь, женщине плохо!