Часть 8

Величественный зал Академии, обычно строгий и наполненный эхом фортепианных этюдов, сегодня преобразился до неузнаваемости. Огромные хрустальные люстры, подвешенные к расписному потолку, заливали пространство мягким золотистым светом, отражаясь в идеально отполированном паркете. Стены украшали гирлянды из живых белых роз и серебристого тюля, а вдоль колонн вились тонкие ленты с мерцающими огоньками, создавая ощущение, будто весь зал окутан легкой дымкой.  В центре — сцена, где уже расставляли ноты и настраивали инструменты. По периметру стояли небольшие столики с изящными фуршетными тарелками и бокалами шампанского и вина. Шум. Гул голосов, мягкие переливы музыки, звяканье бокалов, шелест тканей. Бальный зал был полон — людей становилось всё больше, и казалось, пространство дрожит от количества тел, света и ароматов. Гости начали собираться: выпускники в роскошных нарядах, преподаватели в строгих костюмах, студенты из других академий — кто с любопытством, кто с едва скрываемой завистью осматривали зал.  Розэ вошла вместе с Хери. В паре шагов от входа она на мгновение замерла, будто врезавшись в реальность происходящего. Платье, которое выбрала Хери для неё, плотно облегало фигуру. Гладкая, прохладная ткань цвета глубокого сливочного вина струилась вниз, обтягивая талию и бёдра, а высокий вырез по бедру открывал ногу с каждым шагом — не вульгарно, но вызывающе достаточно. Поверх платья - короткий чёрный пиджак, которым она попыталась скрыть грудь. Но даже так, каждый раз, когда она ловила своё отражение в витрине или мимолётном взгляде, внутри всё сжималось — слишком обтягивает, слишком открывает, слишком подчёркивает. Хери сияла рядом — в узком платье цвета расплавленного золота. Оно поблёскивало при каждом её движении, будто текло по телу. Вырез на груди был аккуратным, но спина оставалась полностью открытой. Волосы собраны высоко, серьги — длинные, блестящие. Она была как вспышка, как яркая звезда на фоне приглушённой палитры других гостей. — Не оборачивайся, но там сзади трое — у них платье чисто для галочки. На их фоне мы вообще монашки, — тихо сказала Хери, склонившись к уху Розэ. Розэ не улыбнулась, но уголки губ дрогнули. Она всё ещё чувствовала напряжение в пальцах, в позвоночнике. Телефон в клатче завибрировал. Она достала его с осторожностью.  Чонгук ответил быстро.

«Слева от входа. Где лестница к служебке.»

Розэ прочитала сообщение, стоя у витража. Сердце колотилось в висках. Стало казаться, что это было плохое решение. Все признаки говорили: не иди. Но ноги уже двигались, словно отдельно от неё. Она знала это место — проходили мимо на практиках, когда выносили коробки с химреактивами. Там пахло железом и мокрым камнем. Там почти не было света. И сегодня — не было выбора. Она не хотела идти. Всё внутри сжималось от страха и странного чувства вины. Выйти с бала в одиночестве, в вечернем платье — слишком заметно. Пропасть на десять минут — ещё заметнее. Вернуться с дыханием, сбившимся от бега или… чего-то другого — непоправимо. И всё же она пошла. Шлейф платья шуршал по плитке. Она пересекла вестибюль и выскользнула на улицу, затаив дыхание. Слева — лестница, затем тень. Влажный воздух ударил в лицо, прохлада обожгла кожу. Он уже ждал. Опершись на стену, руки в карманах, он выглядел почти равнодушным. Пряди волос падали на глаза, но не могли скрыть того, как его взгляд медленно, намеренно скользнул по её фигуре - остановившись на разрезе у бедра. Кожа там была бледной, почти сияющей в темноте. Слишком обнажённой. В полумраке Чонгук казался другим. Не лучшим студентом Академии. А тем, кого шёпотом обсуждали за спиной. Тёмным. Опасным. Привлекательным пугающе. — Ты пришла, — произнёс он низко, почти лениво. Розэ остановилась в шаге от него. — Нас могут увидеть, — прошептала она. Чонгук хмыкнул. — Никто сюда не сунется. И прежде чем она успела что-то сказать, где-то рядом послышались шаги. Несколько голосов. Кто-то вышел на улицу — покурить или просто проветриться. Не раздумывая, Розэ метнулась вперёд и встала лицом к холодной стене, пряча лицо в тени, словно надеясь раствориться в мраке и стать невидимой. Чонгук остался стоять неподвижно, как скала, лишь бровь приподнялась, когда он проводил взглядом её движение. Чонгук же в отличие от неё даже не вздрогнул и поднял бровь, наблюдая за её действиями. — Боишься? — голос Чонгука прозвучал опасно близок, и Розэ ощутила его дыхание на своей шее. Розэ почувствовала, как кровь приливает к щекам, а тело покрывается мурашками. В груди сжалось, дыхание будто прервалось. Тело невольно напряглось, мурашки побежали по спине. Чонгук подошёл так близко, что можно было почувствовать даже тепло его тела. Он не делал резких движений — просто остановился в нескольких сантиметрах позади, его голос — ровный и чуть хрипловатый — разрезал тишину. — Трусишка. Смех. Девичий голос: — Точно сюда свернули? — Да нет, показалось. Там темно — кто туда пойдёт вообще? Тени прошли мимо. Не заглянули в угол. Не заметили. И лишь тогда Розэ осторожно сделала шаг в сторону, стараясь не задеть Чонгука, и обернулась. И не успела она вздохнуть, как Чонгук снова встал перед ней. — Кажется, нам стоит поторопиться. Он поднял руки и поставил их по бокам от неё, упираясь ладонями в холодную стену, запирая её между собой и бетонной поверхностью. Пространство исчезло. Воздух сгущался между ними. Розэ затаила дыхание. От недавно возвращённой свободы не осталось и следа. — Ты знала, что так будет, — прошептал он, опуская взгляд на её губы, — разве не так? Губы Чонгука коснулись её медленно, будто проверяя её границы. Но прикосновение было небрежно-знойным, сдержанным только наполовину. Розэ на долю секунды застыла — всё внутри словно обрушилось, сдвинулось, перевернулось. Мир перестал существовать, остался только он. Его вкус. Его запах. Его губы. — Ты не кукла, Пак.. отвечай — прошептал он отстранившись на секунду, прежде чем вновь его губы накрыли её Она не сразу ответила на поцелуй, губы колебались. Чонгук, заметив её нерешительность, не отступил. Его руки, твердые и уверенные, не сжимали, но и не отпускали, удерживая её у стены. Он словно читал её внутреннюю борьбу и решил не дать ей уйти. Поцелуй стал глубже, проникновеннее. Его губы медленно и настойчиво обхватили её, язык слегка коснулся нижней губы, вызывая в Розэ неожиданный отклик. И тут её губы раскрылись навстречу, впуская его ближе, и в этом движении не осталось страха — только желание, только импульс, которому она больше не могла сопротивляться. Чонгук отреагировал мгновенно. В нём что-то изменилось — поцелуй стал жаднее, горячее, как будто её отклик сорвал с него последнюю нить сдержанности. Он подался ближе, его тело прижалось к ней чуть сильнее, ладони на стене дрогнули. Он чувствовал, как нечто в их связи — хрупкое, напряжённое — вдруг отступает. Как гул её эмоций внутри него становится тише. Утихает боль, слабеет тревога. На мгновение — покой. Чонгук, захваченный этим желанным облегчением, забывается полностью. Одна его рука медленно соскользнула со стены, пальцы прошлись вниз, скользнули по её талии и замерли у выреза платья. Он не смотрел — он знал, где тонкая ткань заканчивается, открывая кожу. Пальцы сомкнулись на её бедре — не грубо, но жадно. Мгновенно — словно обожглась — Розэ резко отпрянула, прижимаясь спиной к стене, как можно плотнее. Глаза распахнуты, дыхание сбито, сердце бешено колотится. — Ты можешь не переходить границы? Чонгук замер на мгновение, словно проснулся от внезапного толчка реальности. Его рука медленно отступила с бедра, скользнув обратно вверх к стене, оставляя ледяной след на коже Розэ. Сам Чонгук не ожидал от себя такого — этих чувств, этого желания, этого жара, что разгорелся внутри в момент поцелуя. Они были связаны какой-то судьбоносной связью, вынуждены были быть близки, но не так. — Пока что — достаточно, —  сказал он, опуская руки и делая шаг назад, вновь восстанавливая между ними безопасную дистанцию. В душе Розэ вспыхнула волна стыда и уязвимости. — Не забудь перевести деньги. Она собиралась быстрее уйти, сбежать. Чонгук усмехнулся, медленно. — Деньги? — его голос был тихим, как щелчок затвора перед выстрелом. — Это самое простое.  Она уже разворачивалась, но замерла на полшага. Ошибка. — Хочешь, я заплачу больше? — слова упали ей в спину, обжигая. — Только скажи, сколько стоит не поцелуй. Пауза.  — Ты. Воздух перестал существовать. Она обернулась слишком резко — платье хлестнуло по ноге, каблук звякнул о плитку.  — Ты совсем охренел? Он не отступил. Не моргнул. Просто стоял — воплощение власти, вылепленной в мужской фигуре. — Я просто считаю, — голос Чонгука прозвучал глухо, почти равнодушно, как будто речь шла о чём-то деловом. — Если поцелуй подавляет связь на четыре часа, то… физическая близость может дать больше. День. Неделю. Не знаю. Я готов пойти и на это. Он издевался? Или подталкивал? Или всё сразу? Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Просто заткнись. — Или что? — он шагнул ближе. — Перестанешь продавать мне кусочки себя? Это был удар. Ниже пояса. Метко. — Именно, — выдохнула она. Чонгук замер на секунду, его глаза стали ещё холоднее, если это было возможно. Затем он медленно кивнул — не соглашаясь, а констатируя факт. — Как скажешь, — он повернулся, оставляя её среди осколков их разговора. — Деньги будут на твоём счету. Его последняя фраза перед тем, как он исчез в темноте, прозвучала как приговор: — До следующего раза. Розэ осталась стоять одна. Униженная. Вскипевшая от стыда. В груди клокотало что-то жгучее и грязное. Она ненавидела его. Себя — ещё больше. За то, что не ушла раньше. За то, что всё ещё трясёт. За то, что слова о "цене" были правдой. Потому что деньги нужны. Потому что это — удобно. Потому что это — выгодно. Для неё же. И всё это делало её слабой. Прозрачной. Продажной.