Часть 9

Сцена, освещённая мягким золотистым светом люстр, казалась островом в океане темноты, где каждый зритель — капля в этом море. Первые аккорды оркестра разлились по залу, и представление началось.  Розэ сидела в тени колонны, пальцы судорожно сжимали бокал с вином. Она не хотела смотреть на сцену, но взгляд сам цеплялся за фигуру Чонгука, стоявшего среди других выступающих. Он был безупречен — осанка, взгляд, даже то, как он чуть приподнял подбородок перед началом выступления. Как всегда. Как должно быть. А потом начался вальс.  Пары выстроились в центре зала, и Чонгук с Дженни заняли своё место. Они выглядели… правильно. Она в чёрном платье, которое подчёркивало её хрупкую фигуру, он — в строгом смокинге, который делал его ещё выше, ещё недоступнее. Их движения были отточенными, лёгкими, будто они танцевали вместе всю жизнь.  Розэ почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. 

Они выглядят правильно.

А она? Она сидела здесь, в углу, сжимая бокал так, что пальцы побелели. Вода внутри дрожала — точь-в-точь как её руки. Как её жалкое, ни на что не годное тело. Комок в горле мешал глотать, и это было так по-идиотски — даже с водой справиться не можешь, дебилка.

Я здесь как грязь на паркете. Как пятно на идеальной картине.

Она скользнула взглядом по своему платью. Вдруг оно показалось ей дешёвым, безвкусным, словно с чужого тела.

Вырядилась как дешёвая кукла. Хотела быть соответствующей — вышла посмешищем. Наверное, Чимин уже шепчет кому-то очередную гадость про мой вырез. Все смотрят. Все смеются.

А вальс всё длился. Чонгук и Дженни двигались синхронно, почти нежно. Как будто созданные друг для друга. А в груди Розэ копилось что-то липкое, тёмное.

Он с ней по-настоящему. А со мной — только по необходимости. Только из-за этой чёртовой связи. Без неё я бы осталась пылью на фоне его сияния.

Головокружение накрыло с новой силой. Мысли срывались с цепи:

Я — никто. Полное ничтожество. Посредственность без души. Даже в живописи — просто техничка, которую жалко. Преподаватели ставят мне оценки из жалости.

А потом пришло главное:

Экзамен.. Я завалю. Конечно завалю. Мама скажет, что я зря прожигаю их деньги. Отец не приедет. Он никогда не приезжает. Он слишком занят, чтобы смотреть, как падает его бесполезная дочь.

Розэ не заметила, как её пальцы потянулись к клатчу. Три белые таблетки легли на ладонь. Спасение.

Съешь. Просто съешь. Чтобы заглохло это гниющее внутри. Чтобы перестать быть помехой. Люди живут, влюбляются, сияют — а ты сидишь тут как трещина в витрине.

Она проглотила их. Чувствуя, как острая горечь разрывает горло.

Хери просто притворяется. Ей плевать. Она рядом, потому что удобно. Она врёт и улыбается. А я — как наивная идиотка — глотаю каждое её слово. Как ребёнок, верящий в доброго клоуна. Если бы она действительно знала, какая я — брезгливо отвернулась бы.

— Розэ? Голос вынырнул откуда-то сбоку. Резкий, живой, настоящий. Розэ вздрогнула и подняла голову. Хери стояла рядом. И в её глазах не было ни жалости, ни раздражения. Только растерянность и тревога. — Ты куда пропала? Я уже обыскалась! — Она схватила её за руку. — Боже, ты плохо выглядишь.. Розэ хотела отстраниться, отвернуться, спрятаться. Но пальцы Хери были тёплыми и крепкими. И в этом прикосновении не было фальши. — Я... — голос дрогнул и сорвался. Слишком много всего внутри. — Тсс, ничего. Всё в порядке, — Хери тихо, но твёрдо. — Просто... пойдём, ладно? Там кто-то хочет позвать тебя на танец. Розэ не ответила. Но шагнула следом. Потому что даже в этом хаосе, даже когда казалось, что она разваливается на куски, — чьё-то «я искала тебя» значило больше, чем всё остальное. — Кто? Хери склонила голову, будто обдумывая ответ. Улыбнулась, но её глаза выдали больше — нечто вроде ожидания, как у человека, уверенного, что сделает тебе подарок, который ты сначала не примешь, а потом оценишь. — Увидишь. Она повела Розэ сквозь толпу. Розэ чувствовала на себе взгляды, слышала перешёптывания, но не могла ни остановиться, ни повернуть назад. Таблетки лишь приглушили панику, но не вытеснили её. Всё ещё казалось, что ноги ватные, что лицо перекошено от напряжения, что сейчас она просто рухнет. Они остановились у края танцпола. — Вот, — сказала Хери и отступила в сторону. Перед ней стоял Ким Тэхён. Розэ сделала шаг вперёд, но тут же застыла. Её пальцы дрожали, грудь сжалась так, будто кто-то сжал лёгкие в кулак. Она пыталась вдохнуть, но воздух будто застрял где-то в горле, преградив путь. — Я... не могу, — прошептала она, отводя взгляд, будто боясь, что кто-то увидит её слабость. Но Тэхён не отпустил её руку. — Можешь, — тихо сказал он, но в голосе звучала уверенность. — Просто перестань думать. Он не стал ждать, мягко потянул её за собой. Первые шаги давались Розэ с трудом — ноги казались ватными, а в голове гулко повторялось: «Все смотрят. Видят, как ты дрожишь. Споткнёшься — и начнут смеяться». Но Тэхён, казалось, не замечал её неуверенности. Он вёл её уверенно, чуть крепче сжимая пальцы, когда она пыталась отдалиться. — Вот так, — спокойно произнёс он, словно говорил о самом обычном деле. Она молчала, сосредоточившись на том, чтобы не упасть. — Знаешь, — неожиданно заговорил Тэхён, слегка наклонившись к ней, — в детстве я терпеть не мог вальс. Казался мне он танцем старомодных кукол, а не живых людей. Розэ мельком взглянула на него — в её глазах появилось лёгкое удивление. — А теперь? — тихо спросила она. Тэхён усмехнулся, но улыбка была мягкой, без привычной лукавости. — Теперь я понял — главное не шаги, а с кем ты танцуешь. Его рука на её талии чуть крепче прижалась, направляя в повороте. Розэ послушно сделала шаг, и вдруг — о чудо — не споткнулась. — Видишь? Уже лучше, — сказал он и улыбнулся вновь — но на этот раз это была улыбка понимания, без насмешки. Розэ не ответила, но в груди стало чуть легче. Острая тревога медленно отступала, уступая место чему-то новому — словно кто-то наконец перестал давить на неё. Тэхён словно чувствовал это. Он не торопил, не требовал слов, просто продолжал вести под музыку, бросая изредка лёгкие, ненавязчивые фразы: — Ты такая лёгкая, мне почти не приходится стараться. — Здесь можно чуть медленнее, никто не заметит. — Не смотри вниз, иначе голова закружится. И что удивительно — это действительно работало. Розэ не расслабилась полностью — нет. Но шаги стали увереннее, дыхание — ровнее. Когда Тэхён внезапно крутанул её в неожиданном повороте, она даже не испугалась — лишь широко раскрыла глаза. — Вот так! — рассмеялся он, искренне, почти как ребёнок. — Почти как надо. И в этот момент Розэ поняла одно. Чонгук видел её слабость — и злился. Тэхён видел её слабость — и просто... давал время. Без условий, без требований. Просто давал быть собой. И в тот момент, когда это осознание почти принесло облегчение, Розэ вдруг почувствовала, как что-то резко сжалось в висках. Пульсирующая боль накатила, будто изнутри голову обхватили железные обручи. Она моргнула — раз, другой. Пространство вокруг словно потускнело, огни зала расплылись, музыка стала гулкой, будто играла из-под воды. — Розэ? — голос Тэхёна стал отдалённым, искажённым. — Эй, ты в порядке? — Да. Я поеду домой, — внезапно сказала Розэ, оставив Техёна обескураженным. — Мне подвезти? — Нет. Я сама. Хорошего вечера, Тэхён, — быстро сказала она и почти сразу развернулась, зашагав прочь. Тэхён не стал звать её обратно. На улице было прохладно, воздух был легче, но в висках всё ещё пульсировало. Она глубоко вдохнула. Это была не просто головная боль — это была связь. Та самая, о которой они с Чонгуком ненавидели. Та, что реагировала, когда один из них задыхался внутри. Он злился. И злился настолько сильно, что её сжало изнутри. Розэ достала телефон, собираясь позвонить Хери, но вдруг — знакомый, хрипловатый голос: — Пак Розэ. Она обернулась. У выхода, под светом фонаря, стоял Мин Юнги — парень с её факультета живописи. Они были почти незнакомы. Обменивались лишь вежливыми кивками на совместных занятиях. — Может, пойдёшь к Чонгуку? Ему там херово. — Он рассказал тебе? — Будучи пьяным он и не про такое расскажет, — хмыкнул Юнги. — Просто иди, пожалуйста. Он не умеет звать. — Нет. Юнги тяжело выдохнул, откинув голову назад и уставившись в небо. — Чёрт. Вы, блядь, ничего не знаете о связи. Вы возлюбленные. Это не просто сраная симпатия. Это как встроенная бомба — и чем больше отрицаете, тем больнее взрывает. Розэ молчала. — Вы не сможете полюбить кого-то другого, — добавил он глухо. — Никогда. Можете трахаться с кем угодно, бегать, танцевать, строить видимость свободы — но, сука, в голове всё равно будет только один. Он бросил на неё быстрый, цепкий взгляд. — Почему бы просто не признать очевидное? Розэ резко отвернулась. Голова раскалывалась. — Не собираюсь, — выдохнула она почти беззвучно. Юнги посмотрел на неё, всматриваясь в напряжённый профиль, и на миг замер. В нём мелькнуло что-то вроде усталой смиренности — он понимал, что спорить с ней — всё равно что пытаться удержать ветер рукой. — Ну теперь хоть понятно, почему он там с ума сходит. Юнги замечает, как Розэ хмурится от боли. — Эта связь тебя добьёт, если не выпустишь всё наружу, — сказал он резко, без обиняков. — Пойдёшь к нему — хоть часть этого дерьма спадёт. Чонгук — гордел ивый мудак, но он тебя не отшвырнёт, даже если захочет. Поверь мне. Розэ молчала, чувствуя, как тяжесть внутри растёт. Бежать уже некуда — нужно было что-то делать. — И где он?