Часть 10

- Четвёртый этаж, кабинет ректора, - Ректора? - удивлённо нахмурилась Розэ. Мин слегка дёрнул уголком губ, словно взвешивая, стоит ли говорить правду. - Ректор - его отец. Розэ собралась уходить, и Юнги не смог не добавить: - Если он начнёт строить из себя важную хуйню - дай в рожу, связь не даст ему даже пикнуть. Как только они дошли до нужной двери, Мин обернулся, и ушёл. Розэ не знала, что связь может причинять такую адскую боль. Это было не просто эхо эмоций - будто кто-то вонзил раскалённый прут прямо в мозг и методично ворочал им, смешивая мысли в кровавое месиво. Каждый нерв в теле кричал, требуя прекратить это. Дверь кабинета распахнулась с глухим стуком. Полумрак. Тяжёлый запах виски. И он. Чонгук сидел на краю массивного дубового стола, расстёгнутая рубашка открывала резкие линии ключиц. В пальцах - почти пустой бокал, в глазах - ледяная ярость. — Юнги — болтливое дерьмо, — бросил он, даже не повернув голову. Лёд в голосе сменился ядом. — Что, Тэхёну надоело развлекать тебя своими фокусами? Розэ сжала виски пальцами. Боль пульсировала в такт его словам. — Ты... Постой, голова раскалывается.. — прошептала она, с трудом выпрямляясь. Он наконец поднял на неё взгляд. Губы искривились в нездоровой ухмылке. — О, теперь это почти честно, — Чонгук медленно поднялся, намеренно растягивая каждый жест. — Интересно, а из-за чего: из-за моей злости или от того, что твой новый поклонник не может заткнуть эту дыру в твоей голове? Она шагнула вперёд, не в силах терпеть эту пытку. Руки автоматически потянулись к его плечам — старый, проверенный способ заглушить связь. Но когда их губы соприкоснулись, случилось неожиданное. Боль не утихла. Ни на миг. —... Почему? — выдохнула она, руки всё ещё на его плечах. Чонгук резко потянул её за локоть, сократив дистанцию и заставив её наконец смотреть в его глаза, а не сквозь. — Это всё из-за тебя, такой дуры. Розэ замерла от под его обвиняющим тоном. —  Ты специально танцевала с этим выродком на моих глазах? Или правда нихрена не знаешь о связи? В любом случае из-за тебя я чувствую себя мерзко. — Говори прямо. — Мерзко из-за того, что я тебя ревную. Тебя. И это не исправить одним поцелуем. Розэ отдернула руку. — Вини меня в чём угодно, но не в этом. Я не выбирала эту связь, особенно с тобой, — выплюнула она в порыве нахлынувшей злости. — Конечно. Как и я, — Чонгук встал и обошёл её. Розэ думала, что тот уйдёт. Однако вместо открывающейся двери услышала два щелчка. Он запер дверь на ключ. А когда она повернулась к нем, тот засовывал ключ в карман. — Ты знаешь, что я тебя не выношу? — внезапно его голос стал низким, бархатным, с хрипотцой. — Всё в тебе раздражает. Этот взгляд. Эти длинные молчания. Эта твоя закрытость. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу на своей рубашке. Не глядя — всё ещё смотря в глаза. — Но почему-то я хочу трахнуть тебя до выдоха. И не потому, что ты красива. Ты не мой вкус. Ты вообще... не должна была быть моей проблемой. Вторая пуговица. — Я просто хочу, чтобы стало тихо. Третья. — И если для этого нужно разложить тебя на этом столе — я сделаю это. До тех пор, пока не станет пусто. Ни звука. Ни эмоции. Ни этой грёбаной боли под рёбрами. Чонгук подошёл к ней, толкнул к деревянному столу и подошёл вплотную, прошептав: — Сделай это проще для нас обоих. И вдруг, между пульсом в висках и горечью под языком, в самой глубине этой тишины, Розэ поймала себя на мысли — пугающе холодной, резкой, как лезвие. Он снова использует её. Откровенно, без прикрас. Просто инструмент. Кусок мяса, чтобы заглушить боль. И ведь он даже не пытается это скрыть. Так почему она должна быть другой? Почему каждый раз она становится той, кого ломают? Той, кто молчит, кто глотает обиду и уходит с чувством вины, будто сама виновата в том, что её втоптали в грязь? Почему она не может использовать его в ответ? Не ради него. Не ради связи. А ради себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не чувствовать больше. Ни эту изматывающую, жгучую боль, ни собственную жалость к себе. Если ему плевать — почему ей должно быть не плевать? — Отойди, — произнесла Розэ, когда Чонгук всё ещё стоял перед ней, руки на столе по обе стороны от неё, будто он следил за тем, чтобы она не убежала. — Я согласна, но.. — О, вот это поворот, — сказал Чонгук почти веря, но его рука уже расстёгивала пуговицу на её пиджаке. — Но! — Розэ перехватила его руку, остановив. — Одежда остаётся на мне и ты не трогаешь меня. — Хм. Новые правила в твоём маленьком храме достоинства? — уголок его губ дёрнулся в усмешке. Розэ молчала. Чонгук рассмеялся. Низко, с хрипотцой. Смех, лишённый веселья. — Не проблема. Ложись. Чонгук сжал челюсть, прикусывая внутреннюю сторону щеки, когда Розэ проигнорировала его слова. Медленно, будто между ними ничего не было — ни его голоса, ни жара, ни напряжения — она просто повернулась к нему спиной и опёрлась ладонями о край стола. Движение было холодным. Спокойным. Разрешающим — но не просящим. Это злило. — Вот значит как… — выдохнул он. Он рывком толкнул её вперёд, заставляя наклониться. Её живот коснулся деревянного стола, локти согнулись, грудь упёрлась в прохладную поверхность. Чонгук разглядывая её спину, медленно провёл языком по губе, будто сдерживая что-то более грубое. Пальцы затянули ремень в петлях штанов до звонкого щелчка, как будто сам звук помогал сохранять самообладание. Он приподнимает край платья — не до конца, не раздевая, лишь обнажая чуть больше, чем нужно. Он следовал правилам. Пока что. Ткань белья натягивается под его рукой. Одним движением — вниз. Трусики скользят по её бёдрам и падают к полу. Он держит её за талию — крепко. Щёки Розэ пылали, горячие, словно пламя под кожей. Она старалась дышать ровно, контролировать себя — внутренне успокаивала, словно тихо повторяла мантру. В этот миг в памяти всплыл образ первого — мягкого, нежного, того, кто был влюблён и трепетен. Но сейчас рядом был не он. Здесь — властный Чонгук, жесткий и подавляющий, словно стихия, которая не спрашивает разрешения, а просто берёт. И это… давило. Чонгук, вопреки ожиданиям, вошёл медленно и осторожно — его движения были размеренными, будто проверял каждую реакцию Розэ. Внезапно он остановился, его дыхание рассыпалось по её шее горячим, прерывистым веером. Напряжение в его теле стало почти осязаемым — будто что-то внутри него резко сжалось, натянулось до предела. — Ты… не девственница? — голос звучал глухо, сдавленно, будто слова давили ему горло.  Розэ замерла. Пальцы впились в край стола, суставы побелели.  — Нет, — ответила она ровно, без колебаний.  Тишина.  Потом — резкий, почти звериный выдох. И всё. Осторожность испарилась.  Чонгук вошёл глубже, его толчки стали быстрее, заставив Розэ подавиться стоном. Его руки вцепились в её талию, прижимая к себе. — Тогда к чему эти правила? Как бы Розэ не хотелось признавать этого, но её тело предательски отвечало ему. Боль в висках наконец угомонилась, но теперь её волновало другое — она просто не могла позволить себе стонать под ним. А Чонгук ощущал, как её тело напрягается вокруг него, как она сдерживает себя — и это странно раздражало его. Когда вообще он стал замечать такие детали? И почему теперь это сводило его с ума? По этой причине он до сих пор держался, считай, что был нежен с ней. Одно было ясно — ощущения были острее. У Чонгука временами туманился разум, и он еле сдерживался, чтобы не сорвать это чёртово платье и не пригвоздить её к столу по-настоящему. Его темп участился, и толчки стали резче, глубже. — ..Ахх.., — первый стон предательски сорвался с губ Розэ. И этого было достаточно. Чонгуку, кажется, свело крышу. Он томно вздохнул, и вогнал себя в неё одним резким толчком. А его руки вцепились в её бёдра. — ..Руки..мхм.., — её голос дрогнул, когда он внезапно переплёл их пальцы, прижав её ладони к столу.  Одно было ясно — ощущения были острее. У Чонгука временами туманился разум, и он еле сдерживался, чтобы не сорвать это чёртово платье и не пригвоздить её к столу по-настоящему. Он чувствовал её запах — тонкий, едва уловимый, но манящий, словно шёпот из прошлого. Тепло её тела рядом, пульсирующее и живое, — всё это было до боли знакомо, будто давно забытая мелодия, которую сердце помнит лучше разума. Он наклонился, губы почти касались её уха.  — Ты пахнешь… как что-то моё, — выдохнул он хрипло, будто признание соскользнуло случайно. — Сумасшедствие.