Глава 4. Обратно во тьму

Я захожу на кладбище. Погода ясная, солнце щедро заливает камни и траву. Он сидит там же, на старом камне, и вполголоса, свистом, выводит Wind of Change — легко, почти играючи. Всё тот же — спокойный, радостный, немного рассеянный, как человек, который умеет быть счастливым просто от самого факта существования. — Прости, я ошиблась, — говорю я, — журнал, оказывается, ещё печатают. — Уааау! — радуется он искренне, когда я протягиваю ему журнал. — Красота… спасибо. Он опирается щекой на кулак, как будто держать голову самому тяжело, а другой рукой лениво, но с любопытством листает страницы. — Да не за что, — отвечаю я, ведь это сущий пустяк. Он перелистывает страницы, и временами на его лице появляется то восторг, то лёгкое недоумение — от колонок, от старых снимков, от рекламы. Я смотрю на него и думаю, как же он прекрасен. Свет скользит по его волосам — длинным, тёмно-каштановым, чуть вьющимся, с оттенком меди. Они блестят, когда лучи солнца касаются их, будто огонь играет на воде. Он улыбается. Эта улыбка — тёплая и немного печальная, как будто он знает что-то, чего не скажет. Я ловлю себя на мысли, что хочу знать всё — о его идеях, о том, во что он верил, что любил, что заставляло его смеяться. Какая философия держала его на этой земле? Совпали бы наши взгляды, если бы мы жили в одно время? Он независим, немного далекий. Спокоен, рассудителен, не прячет силу, но и не хвастается ею. В нём нет агрессии — только уверенность, холодная, как сталь на солнце. Он высок — около ста восьмидесяти восьми сантиметров, с широкими плечами, длинными пальцами, лёгкой небрежностью в осанке. Черты лица правильные, почти классические, но живые: высокий лоб, прямой нос, острый подбородок и тонкие губы, которые не умеют скрывать иронии. А глаза… глубокие, зелёно-карие, с оттенком осени. В них будто отражается другой мир — свободный, сильный, упрямый. Я не знаю, кем он был. Музыкантом, мечтателем, вечным странником — не важно. Я знаю одно: он уникален. Такие, наверное, больше не рождаются. — Твой муж дал о себе знать? — спрашивает он, не поднимая взгляда от журнала. — Что? — я будто выныриваю из собственных мыслей. — А... нет, он не писал. — Как часто он тебе пишет? — всё тем же спокойным тоном. — Раз в пару недель, — отвечаю я. Он переворачивает страницу, делает паузу и вдруг спрашивает: — Как вы познакомились? Я замираю. Смотрю на его пальцы, как они лениво перелистывают глянцевую бумагу. Вдруг понимаю, что мне нужно усилие, чтобы вспомнить события десятилетней давности. В голове — длинный коридор оперативной памяти, и я ищу ключи от старых дверей. — Я встретила его, когда мне было… шестнадцать или восемнадцать, точно не помню. Кажется, я всегда его знала. Он работал на том же заводе, что и мой отец. Часто бывал у нас дома. Тогда он только начинал карьеру... Ему было двадцать четыре, может, двадцать пять. Он молчит, выжидает, будто даёт мне пространство. Я достаю сигарету, зажигаю, делаю короткую затяжку. — Мы поженились, когда мне было двадцать, но вместе были с моего восемнадцатилетия. Тогда я была взбалмошной, местами злой, неуравновешенной. У меня были плохие оценки и ни одного друга в школе. Мне хотелось одного — уйти из дома. Я спешила жить. Хотела выбраться из городка, увидеть большой мир, иметь жизнь, как у богачей. И он помог мне. Повлиял на моё взросление: я начала учиться, поступила на юридический, выиграла стипендию в университет. Он слушает молча. На его лице — ни осуждения, ни жалости, только тихое внимание. — Так и пошла жизнь, — продолжаю я. — Десять лет, как-никак. А если вспоминать сейчас, то будто всё это был один короткий миг. Моё прошлое — секунда. Мозг стёр многое. Мы были счастливы первые пару лет, а потом осталась только тоска. Свет на кухне, который никогда не горел. Посуда, стоящая чистой неделями. Холодная постель. Кажется, в нашем браке всегда была зима. Мой друг отрывает взгляд от журнала, чуть щурится. — Как твои родители отнеслись к вашим отношениям? — Никак, — отвечаю я. — Им было всё равно. Отец пил, урабатывался на заводе, бил мать. Денег не хватало. Нас было пятеро. Мама старалась, но бремя брака её сломало. Она не осуждала меня за роман со взрослым мужчиной. Наверное, просто устала — «как я сейчас», — добавляю про себя, и вижу, что он слышит мои мысли. — Ты жила с ним не потому, что любила, — говорит он тихо, и его голос ложится прямо в мои мысли. — А потому что хотела выбраться. Он произносит это так, будто вырвал слова из моих уст. — Уйти, чтобы выжить, — повторяю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Да. Потому что иногда дом — не место, а боль, — отвечает он, и его взгляд будто проходит сквозь меня. Я киваю, не пытаясь спорить. — И если уйти — единственный способ дышать… — начинаю я. — …то и возвращение уже не имеет смысла, — заканчивает он. Мы замолкаем. Лёгкий ветер колышет сухие листья у его ног. В этом шорохе есть жизнь — та, которой он больше не принадлежит. — Ты ведь тоже ушёл, — говорю я. Он усмехается мягко, почти с сожалением. — Не ушёл. Меня унесло. — Ветер? — спрашиваю я, глядя на его волосы, будто это тот самый ветер, что привёл его ко мне. — Судьба, — отвечает он. Он отворачивается, словно слушает что-то за пределами видимого мира. — Знаешь, — говорит он, — всё, что мы ищем потом, — это то, что потеряли в самом начале. — А если потерянное было единственным настоящим? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит. Он смотрит на меня. Его глаза спокойные, почти прозрачные. — Ищи во сне. Или в памяти. Иногда то, что ушло, ждёт нас там. Я отвожу взгляд. Внутри что-то раскрывается, как трещина в старом стекле. — Воспоминания, — шепчу я. — Да, наверное, только они и остались настоящими. — Иди туда, — говорит он тихо, почти шепотом, — там тебя ещё ждут. Я закрываю глаза и сажусь рядом. Спина опирается о камень. В ту же секунду запах хвои сменяется ароматом высохших трав, старого дерева, хлеба и костра. Мир вокруг растворяется. Я вижу узкие окна, деревянный дом и мягкий утренний свет, просачивающийся сквозь занавеску… Я снова вижу сон. Сон о своём прошлом. Мне шесть или семь. Мама привозит меня к бабушке — говорит, что это ненадолго, «пока им с отцом будет легче». Тогда я не понимала, что значит «легче». Наверное, речь шла о деньгах, о выживании, о взрослом мире, где ребёнок — это лишний вес. Бабушка живёт в старом деревянном доме с узкими окнами. Каждый день печёт хлеб. Её руки — сухие, тёплые. Она встаёт рано, топит печь и поёт старые джазовые песни вполголоса, будто боится разбудить саму тишину. А потом однажды она просто не встаёт с кровати. Утро обычное: солнце поздней осени падает на обеденный стол, я сижу на кровати и жду, когда она позовёт на завтрак. Но она молчит. Я зову её, трясу за руку, прошу проснуться. Она лежит спокойно, как будто просто спит. Я думаю, что обидела её, и три дня шепчу извинения, глажу её руку, приношу хлеб и воду, оставляю рядом. На третий день в дом заходит соседка. Она вскрикивает, хватает меня за плечи, уводит. Закрывает дверь. И я понимаю — бабушка не проснётся. Воздух становится густым, сладким и тяжёлым. Я помню этот запах. Он остался во мне навсегда. Тогда я впервые поняла: смерть не холодная. Она тёплая. Она пахнет временем. — Зачем ты это делаешь? — шепчу я, когда возвращаюсь в реальность. — Мне жаль. — Передашь моей бабушке, что я по ней скучаю? — Передам. Позволь показать тебе кое-что. Он ложится на траву и рукой зовёт меня лечь рядом. Смотрит на меня долго, будто хочет увидеть мысли. Потом поднимает руку, медленно, как будто пробует воздух. Сначала я слышу только ветер. Он становится чище, теплее. Листья шелестят в новом ритме — мягко, размеренно, как дыхание живого существа. Где-то далеко откликаются птицы, и их пение складывается в мелодию. Я узнаю её не сразу. Это Бах. Гармония строгая, светлая, как молитва. Музыка разворачивается вокруг меня, как шелковая ткань — прозрачная, блестящая, тёплая. Я перестаю дышать. Все тревоги, все слова, всё тяжёлое растворяется. Между звуками остаётся пространство — чистое, как свет перед рассветом. И там, в этом пространстве, я чувствую бабушку. Чувствую детство. Чувствую, что жива. Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет, поняла ли я. — Вот, — говорит он тихо, — вот как звучит покой. «Покой» — его голос звучит в моей голове снова и снова. Я открываю глаза, смотрю на него. — Я скучала по тебе. — Уже? Мы же недавно виделись, — смеётся он. — Скучала все тридцать лет, — тихо отвечаю я. Он усмехается, но в этой усмешке что-то неловкое, будто он не знает, что делать с моими словами. — Как лестно. А по мужу скучаешь? — он смеётся, но в смехе слышен надлом. — У меня нет причин тосковать по нему, — отвечаю спокойно. — Но у тебя нет причин тосковать и по мне, — говорит он уже тише. — Тем не менее, я это чувствую, — отвечаю я. Он становится серьёзным, поднимается, отворачивается. — Сейчас будет дождь, — говорит он. — Тебе нужно укрыться. Я чувствую первые капли на лице. Секунда — и небо разрывается громом. Дождь льёт стеной. Я иду за ним, не думая, куда. Он ведёт меня в сторону мавзолея. Мы заходим внутрь. Он подходит к окну, смотрит сквозь струи дождя. Гром, удары капель по крыше, всё это будто гипнотизирует его. Он стоит неподвижно. И я вдруг понимаю — он слушает музыку дождя. Я делаю шаг ближе и беру его за руку. Она тёплая, живая, почти человеческая. От этого становится страшнее. Потому что я чувствую: он понял. Понял, что я уже к нему привязалась. А если понял — значит, скоро оттолкнёт. В его глазах на секунду появляется то самое выражение, которое я уже видела у живых — сожаление. — Странно, — говорит он негромко, будто самому себе. — Я умер, но чувствую себя живее всех живых. Ты — одной ногой уже в могиле, и стоит твоему хрупкому сердцу в твоей прекрасной груди остановиться — мы сравняемся... Не стоит разлагаться раньше времени. Умереть можно успеть всегда. — Может быть, ты не больше чем идея в моей голове… образ, — говорю я и чувствую, как дрожит голос. Потому что он здесь. Передо мной. Я чувствую его ладонь, тепло кожи, тяжесть присутствия. Он реальнее всех живых, которых я знала. И от этого моя привязанность растёт, как будто её кормит сама эта тишина. Он отпускает мою руку — не резко, а медленно, как будто не хочет, но должен. — Хм. Идея? — усмехается. — А мне нравится. Думаю, покинув физическое тело, мы все становимся не больше чем воспоминанием. Идеей. — Значит, на той стороне вселенной нет жизни? Это всё? — спрашиваю я, оглядывая его с головы до ног, будто хочу запомнить. — Это то, к чему мы все идём? — Увы, даже я этого не знаю, — тихо отвечает он. — Я здесь и сейчас. Предстал перед тобой. Обнажил душу. Разве остальное важно? — Важно, — говорю я упрямо. — Мне важно знать, что меня ждёт, когда Бог решит, что мне пора возвращаться в иной мир. Даже если ты не хочешь, чтобы я осталась, всё равно настанет день, когда я встану в один ряд с тобой. Голос предательски дрожит, я прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Внутри поднимается тот старый гнев, который я годами засовывала под плиты. — Иначе всё это не имеет смысла, — вырывается у меня. — Я не хочу слоняться вокруг своей могилы десятилетиями. Как… как… — Как я? — мягко перебивает он. Ни злости, ни раздражения. Только тихая ирония и… усталость. — Знаешь, бродить вокруг могилы десятилетиями — не так уж плохо, как кажется. По крайней мере, лучше, чем быть живым и бродить вокруг своей смерти снова и снова. Он говорит это, чтобы разрядить, но я вижу: ему тоже больно. — «пора возвращаться в иной мир», говоришь? — добавляет он. — Мне кажется, ты и сама чувствуешь, где конец нашей истории. Конец идеи — о нас, о тебе, обо мне. Я смотрю ему в глаза — а там то самое огромное, бездонное, что не придумать, не дописать. И в этот момент он делает шаг ко мне. Не торопясь. Как будто подходит к человеку, которого знал очень давно. Он обнимает меня одной рукой, но это объятие такое, будто он собирает меня по частям. Прижимает к груди, как душа к душе. Я слушаю — и слышу тишину внутри него. Он наклоняется и целует меня в лоб. Очень медленно. Почти благословляет. Его поцелуй говорит: «я видел тебя». Поцелуй горячий, в нём нет желания, только признание. Меня накрывает таким спокойствием, что хочется заплакать не от боли, а от того, что кто-то наконец понял. Это был первый и последний раз, когда мы были так близко. Я чувствовала его запах, тяжесть его руки на моей спине, шершавость щетины у линии волос. И в эту секунду я отчётливо поняла: я могла бы отдать всё, чтобы остаться в этом прикосновении, утонуть в нём, жить в нём. Сделать этот миг вечностью. Он отпускает. И когда его рука соскальзывает с моего плеча, внутри снова становится тихо и холодно, как в пустой квартире. — Тебе пора отсюда уходить, — говорит он мягко. — Нет… я не уйду. Дай мне остаться. Не поступай так со мной, — выдыхаю я, и дыхание сбивается, и я слышу, что в голосе уже рыдания. Он отворачивается и идёт к выходу. Я иду за ним. Он останавливается на пороге, оборачивается ещё раз — так, будто хочет запомнить и меня тоже. — Я буду ждать твоих историй, — произносит он. — Расскажешь потом, как там у тебя сложилось. Проживи эту жизнь на всю катушку. За меня. И главное — за себя. Он открывает дверь. Снаружи грохочет гром так, будто рушится небо. Свет вспыхивает, дождь хлещет. И его нет. Следующее, что я помню: я сползаю по стене на холодный пол. Грудь ходит рывками, слёзы не кончаются, тело тяжелеет так, будто само кладбище тянет меня вниз, к себе. Как будто земля говорит: «оставайся». Через какое-то время — час, два— я поднимаюсь. Дождь всё ещё льёт стеной. Я выхожу из мавзолея и иду в его сторону. К его плите. Потому что теперь это единственное место, где он точно был. На камне читаю эпитафию: In loving memory of Clifford Lee Burton Cannot the kingdom of salvation take me home 1962-1986.