Часть 2

***

Чжинри узнает о нем много новых вещей, о наличии которых раньше лишь только подозревала или догадывалась, когда начинает с Ин-Хо бок о бок жить. Первое, Ин-Хо ревнив, но по-хорошему ревнив. Он собственник от мозга костей, и если человек его, то и он человека целиком и полностью. В случае с Чжинри, у него наконец за долгое время совпало в плане крепкой, пускай и преступной, по её мнению, симпатии с обеих сторон. По данной причине надобность в проститутках отпала сама собой, ведь они спали теперь исключительно друг с другом. Она не отрицала с самого начала и не отрицала особенно сейчас — Ин-Хо нравился ей. Очень. Нравился так, как не нравился даже его приёмный младший брат… Джун Хо был милым парнем, очень добрым, верным и отзывчивым, и это был факт, но даже встреть она его и Ин-Хо, уже ставшим вдовцом, Чжинри подозревала, поставь она их рядом и предварительно оцени, все равно бы выбрала второго…вместо первого. И да, ей бы было, возможно, потом немного неловко и даже стыдно перед Джун Хо (а, может, и нет), но своего решения… Чжинри всё равно не поменяла бы. Она была уверена в этом. Второе, он приставил к ней девушку-стрелка, поскольку не доверял своим солдатам и не питал надежд насчёт отсутствия у онных глаз — Чжинри была и есть красивая молодая девушка, а половина из работающих на него парней или мужчин являла собой то ещё зверье в плане манер и отношения к женскому полу. Поэтому он подобрал провинившегося недавно стрелка-женщину и наказал ей присматривать за Чжи, помогая той перемещаться не одной по базе. Естественно, было дано также оповещение, что госпоже Рэ присвоен статус особой гостьи и трогать её никому было нельзя. Девушку, приставленную к ней, звали среди стрелков Одиннадцатой, и она провинилась лишь в том, что не хотела причинять лишней боли людям, заканчивая их страдания на играх одним единым выстрелом. Как итог, ей после за эти «милосердные порывы» угрожали расправой её же коллеги по снайперскому делу с лёгкой руки управляющего, изредка заменяющего самого Ин-Хо. Он был на подхвате, и Чжинри уже через рассказ Одиннадцатой поняла, что не обладал достаточным опытом и гибкостью в решении проблем, какими обладал сам Хван. Хотя едва ли это можно было назвать всегда гибкостью — он, скорее, следовал всего лишь своему видению порядка проведения игр и работы этой системы, и больше ничему. И прививал жёсткую дисциплину, придерживаясь её и заставляя придерживаться той других, чтобы не возникло анархии на пустом месте. В таких местах, где сила и статус значили всё, неудивительно, что приходилось заставлять себя бояться. Тут в буквальном смысле не те шаги вправо или влево приводили к расстрелу. — Я тоже здесь задержалась, чтобы помочь этим людям больше не страдать. Чжи понимает, что Одиннадцать может интерпретировать её слова, как захочет, и вполне себе может сделать это неправильно (а потом передать их либо Ин-Хо, либо тому же управляющему во избежание проблем, если сочтёт это попыткой подстрекательства к мятежу). Тем не менее, видя её взгляды на жизнь и узнав молодую женщину чуть ближе, Чжи чувствует, что та постепенно оттаивает и начинает относиться к ней теплее, а там уже и лояльнее, поэтому страх раскрытия их разговоров вскоре отпадает сам по себе. Ей рядом с Одиннадцатой спокойнее, чем без неё, и потому Чжи позволяет ей и себе большую роскошь — откровенность, чего им обеим давно не хватало. С Ин-Хо же все иначе. Они о многом говорят, но в нужное время и в нужном месте. И о многом до поры до времени молчат. Такова их маленькая игра, и правила её не изменились. Но про случай Одиннадцатой она рассказывает ему сразу же за ужином, — тот проходит в их случае для него шестым приемом пищи, так как Хван до сих пор придерживался её дробного распределения, соблюдая диету для людей с одной почкой, — вставляя аргумент, что отсутствие наказания за такое агрессивное решение проблемы сказывается одновременно и на его авторитете, ведь управляющий принял решение без согласования того с ним. Полномочий поступать так у него не было, и Чжинри посчитала это проколом с его стороны. Ин-Хо, параллельно жуя нежирное запеченное мясо, с едва заметной тёплой сухой подразнивающей улыбкой слушал её, пока не выдал проницательно, что дело было не в его статусе и его поддержке, а в том, что номер 11 успела Чжи понравиться, и потому ей захотелось стрелка защитить. Ин-Хо это не возбранял. Более того, он сам не поощрял нападения среди рабочих и устраивание внутри команд расприй при помощи стравливания, поэтому двое других стрелков были на следующий день устранены, а управляющему вынесен первый выговор. Если будет ещё два, от него просто избавятся, как от мусора. С тех пор помощник Хвана преисполнился особой нелюбовью к его новой девице. Никто не думал, что она будет совать свой нос в происходящее. Её хотели видеть, как симпатичный аксессуар рядом с Ин-Хо, и не более. Ну знаете, как маленькую собачку в сумочке. Просто милое дополнение его и без того солидного образа босса. И как чертовски было приятно не оправдывать ожидания таких людей, являя собой совсем другое «тесто». В тот момент, когда он её послушал и сделал так, как она просила… Чжи почувствовала себя по-настоящему важной для него. Впервые за многие дни даже больше, чем просто постоянная умная любовница, с которой он одной из немногих мог быть собой и говорить, не скрываясь. Возможно, Одиннадцатую тоже именно это в Чжи и привлекло? Обыкновенный человеческий разговор и адекватное отношение…насколько те могли быть вообще возможны в этом опасном месте. Третье, Ин-Хо мог быть строго-заботливым. Если он просил что-то не делать, это не надо было делать не без причины. Чжи поняла это после случая с её изрядно дёргающим ему нервы желанием посмотреть на вип-ов: Ин-Хо попросил за ним в их комнату приёма не идти, поскольку попросту не хотел демонстрировать Чжи, как некий лакомый кусок, тем, кто мог на него нехорошо облизнуться и захотеть себе. С випами разобраться будет куда сложнее, чем с солдатами, и она обязана была это понимать. Но Чжи не была бы собой, не попытайся она сделать так, как хотела того сама. Ей казалось, что он просто не желал её допускать ближе к комнате ставок, чтобы выдерживать информационный барьер между тем, кто мог не просто узнать лишнее, но и хорошенько это задокументировать, а не исходя из волнения за её благополучие внутри стен его неприступного «бастеона». Она все ещё носила в себе желание сдать всю внутреннюю систему здесь с потрохами, просто для этого нужно было больше информации и доказательств — именно по этой причине Чжи все же заявилась в подаренном ей Ин-Хо чёрном платье (единственно смотрящимся попроще другой её новой одежды), надеясь затесаться среди обслуживавшего персонала и хотя бы рассмотреть лица клиентов. Но те, как назло, были в дорогих блестящих масках животных, а ещё её быстро рассекретили, когда один из официантов случайно не вовремя пихнул Чжинри в спину плечом, заставив выйти в середину зала. И Чжи себя среди присутствовавших почувствовала уж точно не самым сильным хищником, когда все взгляды впились в её худое симпатичное тельце и чуть напрягшееся лицо. Надо было всё-таки у вырубленного на входе солдата взять маску. Ну блять! Хвана она тоже не смогла идентифицировать мгновенно — он был в чёрно-сером удлиненном плаще с капюшоном, прячущим волосы, с маской более тёмного цвета на лице, выполненной будто с алмазными гранями и нарочитой рельефностью; и та вне всяких сомнений отлично скрывала истинную внешность прятавшегося за ней человека, искажая даже его голос и делая тот более глубоким, тяжёлым и немного двойным. Учитывая, что Хван говорил ещё и по-английски, от Чжи понадобилось всё её внимание к деталям его поведения, чтобы понять — это был он. Не управляющий, не отвечавшее за протечение развлечений вип-ов отдельное лицо, а Хван Ин-Хо собственной персоной. Чжи помнит, что кто-то спросил, для них ли её привели. Ин-Хо и имел в виду во время их разговоров, что в этом состояла главная загвоздка: как объяснить, что она тут была не для дополнения местных утех? — … Ин-Хо не ответил сразу на поставленный вопрос, отчего Чжинри уже хотела вставить своё слово. Но он опередил её. — Это моя новая помощница. Управляющему было трудно справляться с последней игрой, поэтому я взял её к нам. — О, это та девчонка, что вы на последних играх объявили мёртвой? Как умно. — Второй вип расплылся в заметной улыбке под маской. — А у вас с помощницами тут нельзя?.. Ин-Хо покачал головой, и, Чжи, может, показалось, но он спрашивавшего через маску буквально припечатал ледяным взглядом к его же креслу. По крайней мере, металлические нотки уж точно для убедительности прокрались в его голос. Чжи невольно про себя мысленно нашла это сексуальным: то, как он её защищал даже в такой неприятной, созданной её упёртой и, порой, своенравной натурой ситуации. — Никак нет, господин. Толстый мужчина после этого понуро вздохнул, цыкнув и обведя Чжинри в последний раз жадным взглядом. — Жаль. Не входит, видимо, в тот пакет услуг, что мы здесь оплачиваем, — это было сказано почти с укором и непрямым намёком, обращенным к распорядителю игр. — А почему она без маски? — лукаво протянул четвёртый вип-клиент, подперев щеку пальцами и закинув ногу на ногу. На его лице была маска оленя, Чжи отметила это для себя в первую же секунду, когда вошла. — Ещё не успели составить образ. Она здесь недавно. Будет исправлено. Она не смогла бы уйти оттуда в тот вечер, даже если бы захотела. Точнее, особенно если бы захотела. Пришлось и вправду строить из себя тихую помощницу Хвана, следующую за ним по пятам, ну и…да, безвольно наблюдать проходящие игры прямо с огромного экрана, с которого за этим всем следили ещё и вип-персоны. Она попыталась улизнуть ближе к концу игры, но Хван её удержал жёстко за талию рядом с собой. Мол, сама пришла, сама сюда залезла. Так и смотри. Они после того случая поругались. Он её отчитывал за безответственное отношение к её жизни, за нарочитое игнорирование его просьбы, которая была больше похожа по форме на приказ, а она его упрекала в чрезмерной жестокости. Особенно в плане выбора «наказания» для неё: что Хван сначала заставил её смотреть, а потом ещё и сказал, что она будет время от времени вместе с ним появляться. Видите ли, её присутствие оживляло гостей. — Ты сама сняла с себя гриф защиты, Чжи, я просил тебя не приходить туда, — процедил он не менее недовольно, чем она, когда разговор был окончен. — С последствиями такого потом имеют разбирательства все. Ты не исключение. И сделано его быть теперь не может, ведь ты сама себя им раскрыла, как живую. До твоей выходки об этом знали только я и мой работающий персонал! Но было в этой злости что-то ещё… Будто он и вправду беспокоился за неё. Боялся, что не досмотрел. Что не смог вовремя защитить, а она залезла, куда не надо. Как маленький ребёнок. Чжинри невольно подбешивало, что с высоты своих 47 лет Хван на неё, которой только исполнилось 21, поглядывал, порой, как на какую-то мелкую ребятню: без своего весомого конструктивного мнения, словно с одним лишь наличием ветра в голове. — Я смогу себя защитить, не беспокойся, — процедила она ему в тон не менее недовольно. — Я не настолько слабая, как ты обо мне, видимо, думаешь. — Уже защитила. Так защитила, что мне придётся тебя брать и вправду временами теперь с собой. И Одиннадцатую тоже, чтобы она смотрела за тобой, пока я не смогу. Может, он всё-таки был больше недоволен тем, что она залезла в самую сердцевину его работы? Потому что все ещё не доверял ей? Это было бы более логично, на её взгляд, чем страх того, что кто-то из этих богатых ублюдков попытается ей навредить. Вполне вероятно, что это ещё было завуалированное нежелание ею делиться хоть с кем-либо. Но Хван на такое был, казалось, почти не способен… Чжи так думала, ведь поводов её настолько обосабливать ото всех она, кажется, больше не давала (до этого случая и если не считать вообще первопричину её нахождения здесь). Соответственно, его злость и вправду упиралась, по видимому, в желание огородить её от его работы…чтобы просто защитить. Злиться на него после такого заключения не получалось. А ещё секс после ссоры был особенно хорош, когда она взялась его сначала «растапливать» медленно поцелуями по уставшему лицу, сняв предварительно маску, а потом заставила поддаться своему возрастающему влиянию на него, расслабившись. Да, он не был в её присутствии безволен, но, тем не менее, когда Чжи начинала целовать его сама первой, Ин-Хо не мог долго на неё злиться… Он после брался целовать её в ответ, да так, что из её маленького тела весь дух вышибало. В этих поцелуях, голодных касаниях и напористости было много скрытого жара. Как в холодном огне, пока тот не начинал по-настоящему без специальной жидкости обжигать руки фокусника. Чжи и сама тогда плавилась в ответ — неудивительно, что их маленький скандал закончился на его рабочем столе, на котором Ин-Хо взял её лицом к лицу, усадив на самый край, вздёрнув чёрную юбку и разведя в разные стороны бледные ноги (да ещё и без защиты, что бывало у них далеко не всегда). Глядя в этот момент в его глаза, Чжи думала: стоила ли она всех этих хлопот с ней? Как он сам считал? Он, словно считывая вновь её мысли, не сорвавшиеся с самого кончика девичьего языка, собирал те сам, раскрывая рот Чжи в новом, куда более тягучем и глубоком поцелуе, чем до этого. Это было ответом. Как и каждая последующая приятно жёсткая фрикция внутри неё: Чжинри едва не задыхалась от того, как в таком положении приподнималась её задняя вагинальная стенка, усиливая давление на проникающий в неё член Ин-Хо и само его ощущение внутри. Закусывая губы, она не сдерживала нисколько возросшие заметно по громкости стоны, зная, что Хван хотел бы их как можно дольше послушать. Она ему даже через тот чертов плащ умудрилась оставить царапины на линии плеч, спине и лопатках, настолько Чжи мощно вцеплялась в Хвана, когда он с громкими шлепками кожи об кожу буквально втрахивал её в деревянную ровную поверхность, удерживая в сидячем положении на самом краю стола. В тот вечер, перетекший постепенно в бессонную ночь, он взял её ещё несколько раз уже в спальне на кровати сзади, потом лицом к лицу, подмяв полностью под себя, и в завершении пальцами с языком — в чём Ин-Хо очень был хорош, как выяснилось за время совместного проживания, так это в предоставлении сексуального удовольствия. Его нельзя было назвать в данном плане эгоистом, и он ни разу ещё не отпускал её от себя не удовлетворенной. Он привык получать удовольствие и делиться им. Всё было поровну и честно. И в такие мгновения Чжинри не могла не допускать мыслей, что его первой жене с ним когда-то очень крупно повезло. Четвёртое, она не была похожа на его умершую супругу. От слова совсем. Наоборот, Чжи оказалась её полной противоположностью. Она размышляла об этом в таком ключе, что при её избрании его психика как раз шла от обратного, пытаясь найти новый опыт, который нельзя было бы связать или сравнить ни единым воспоминанием со старым. И Ин-Хо был счастлив, что Чжи была другой. Она не мозолила ему тем старые раны. Они говорили о ней крайне мало. Но говорили. О том, что она отказалась делать аборт, когда был шанс. Как они искали донорскую печень. Как он нехотя брал взятки у бандитов, ощущая себя последним мерзавцем в те моменты, но у него не было иного выбора… Каким мир стал тусклым и бессмысленным без неё. Ин-Хо даже показал ей их общую старую фотографию. Они были на той очень молодыми и счастливыми. Его супруга рядом с ним буквально сияла. У Чжинри сердце сжималось от той разницы, каким он был и каким он стал. Но в то же время она понимала — выход из горя, который Хван для себя потом нашёл, не оправдывался даже такой потерей… Ведь он отнимал на постоянной основе жизни у многих людей. Так было делать нельзя. Чжи осознавала, что дело крылось ещё и в его тайной нелюбви к бандитам и различным маргиналам, с которыми ему приходилось иметь дело ещё будучи полицейским…и оттого искаженное понимание справедливости у Ин-Хо ещё вдвойне давало о себе знать, даже если он сам себе не хотел в этом признаваться. В играх места равенству на самом деле никогда не было. Хван лишь его предполагал, но на опыте реальной практики сам же ссорил игроков создающимися кипящими, как в море акул, условиями. Это была мясорубка по переработке отбросов общества, которая проверяла, кто из неё мог выбраться. И лишь им давала второй шанс. Он был как Дьявол, дающий иллюзию выбора, которого, на самом деле, могло и не быть. И исход изначально знал лишь тот, кто сам предлагал сделку. Ин-Хо на эти её высказывания отвечал лаконично одно — в большинстве своём, многое зависит всё равно от выбора и действий самих людей в игре. Он лишь подливает масла в огонь для зрелищности. Таков уж был этот бизнес. Без этого сюда перестанут вливаться и поступать деньги, ради которых эти люди так собой рискуют. «Мы с тобой в этом плане одинаковы, Чжинри. И ты, и я задействованы в сфере, где от просмотров и не стихающего интереса зрителя зависит буквально всё — разница лишь в масштабе. Так что не делай вид, что не понимаешь меня и того, о чем я тебе говорю. Глубоко внутри тебя твоя рациональная и более приземленная часть отзывается к тому, что я делаю и как». «Оставь уж мне судить, что во мне откликается на тебя, Ин-Хо, а что нет». «Я вижу это по твоим глазам. Тебе это не нравится, ты не хочешь в этом всём участвовать…но ты осознаешь, что оно может работать и существовать только в таком виде». Именно из-за этого понимания Чжинри все ещё надеялась слить информацию отсюда выжившему на последних играх Ки Хуну и остальным игрокам. Потому что она лучше других видела теперь ещё и изнутри, как ужасно всё здесь было устроено. Шесть, Ин-Хо при всём том, что уже было перечислено, не был лишён вовсе эмоций, эмпатии и обычных человеческих желаний. Хорошо разбираясь в этом, он, казалось, безустали следил за сменой вектора внутренних планов самой Чжи. И когда увидел, что тот не изменился, что её решимость никак не ослабла, он…поставил игры на паузу и увёз её на праздники в отпуск на остров Сайпан. Теперь способов и возможностей связаться с другими стало одновременно больше и меньше, ведь Ин-Хо постоянно был рядом с ней. Правда, и думать о чем-то отвлеченном получалось с горем-пополам. Когда они наконец на длительный срок остались друг с другом, потянулась вереница большого количества секса, дорогих подарков, долгих разговоров… Чжинри ощущала, что Ин-Хо будто пытался её задобрить и усыпить её бдительность. А, может, он просто наслаждался моментом рядом с ней, пока мог. Иной раз она вовсе его не понимала, почему он так с ней носится…Неужели она и вправду настолько ему нравилась? Отсюда брала своё начало его забота о ней? Она читала по его глазам невысказанное: «почему ты все ещё хочешь предать меня, Чжинри?». Или то были её собственные домыслы? И Хван ничего такого в свои взгляды, на самом деле, и не вкладывал, а ей все это чудилось из-за борющихся с чудовищной силой чувства долга перед людьми и фантомной вины…перед ним? Чжинри не знала. Но, порой, очень хотела его спросить, догадался ли он о том, что она просила записывать Одиннадцатую для неё на флешку доказательства, которые Чжи вывезла по итогу с базы в отпуск с собой. Чжи гадала, что он сделает, если узнает, что она переправила файлы с ней господину Сону? Чжи отослала флешку до востребования на его имя и подписала конверт изнутри, оставив лаконичное: «поступай как знаешь». Ин-Хо взамен возможного грядущего краха осталась под боком сама Чжинри Рэ, будто бы в качестве насмешливой компенсации… И ей все ещё было интересно, будет ли её достаточно, если все рухнет, для него или же он возьмётся наконец за пистолет, как и должен был в самом начале в её случае? Как бы то ни было, пока Ки Хун не получил флешку и не начал первые серьёзные потуги по публичному раскрытию игры, Чжинри взяла пример с самого Хвана: просто расслабилась и решила наслаждаться последними днями с Ин-Хо рядом, пока тот все не узнал. Семь, Чжинри за всё то время, что провела рядом с ним, несмотря на то, что она не стала жертвовать своими интересами в угоду чувствам, поняла одно — кажется, она полюбила Хвана Ин-Хо, даже если этого вовсе не планировала. На Сайпане это стало окончательно понятно для неё. Восемь, учитывая, что под конец путешествия Ин-Хо протянул ей маленькую чёрную коробку с кольцом внутри той, кажется, полюбила здесь не только одна Чжинри. Она была настоящей занозой и сотворительницей проблем для него и не только, но почему-то…он все ещё цеплялся за неё, как и она стала в какой-то момент цепляться за него бессознательно тоже. Ведь Чжи имела возможность отправить флешку раньше. Правда, имела. И Ин-Хо знал об этом. Самое забавное было в том, что, когда она её отослала, он понадеялся, что она наконец благодаря этому перебесилась и успокоилась к тому моменту со своей затеей (при том продолжать сохранять вид, что он не ведает ни о каких её манипуляциях у него за спиной, становилось от раза к разу всё сложнее и сложнее). Ведь даже с записями игр Ки Хун без неё навряд ли добьётся их полного закрытия. С притоком игроков может стать хуже, набором спонсорских денег — да, возможно. Но игры не прекратятся и не закроются на этом, пока жив тот, кто дергает за ниточки. И тот, кто мог дополнить полную картину следствия, остался в этот раз на его стороне. Без Чжи Ки Хуну с этим делом до конца будет не справиться. Посему Ин-Хо мог оставаться относительно спокоен и продолжать пока просто наблюдать за ситуацией, внося свои коррективы, когда на то возникала необходимость. Когда Чжинри узнает о том, что он обо всем знал, — о её маленьком хитром плане против него, — естественно, она будет злиться. Но едва ли он тогда ей даст куда-то деться от себя с той короткой цепи колец на пальцах, которую они друг на друга по своему желанию навесили. В конце концов, он нашёл способ, как победить и прийти к компромиссу. Пойти на уступки и сделку с совестью Чжинри он не смог, но вот что было интересно…она и вправду любила его. Она не заметила, как это произошло; это чувство выросло из холодных, почти деловых отношений по первости, в которые были вплетены страсть и обоюдный интерес (скрывавшие глубоко за всеми слоями тепло, которого Хван не испытывал уже давным-давно от чьего-то присутствия в своей жизни). Но Ин-Хо точно мог сказать сейчас, что Чжинри была искренней. Неподкупной в своих принципах, но привязанной теперь безоговорочно к нему. И это выросло паразитической проблемой на её целях, вытягивая из них постепенно все соки, однако не убивая при том их до конца. Ин-Хо и сам её любил. И лишь потому он каждый раз так ради неё рисковал. Хван знал, чего он хотел; и он хотел, чтобы она досталась ему одному. И осталась по итогу рядом с ним. А для этого…он готов был пойти ни много ни мало, а на всё. — Ты всё ещё на меня злишься? Они сидели в ресторане, когда обсуждали это. Чжинри, оттирая салфеткой рот от еды, после достала сигарету из портсигара и подожгла её от симпатичной небольшой зажигалки. Волосы её были уложены теперь иначе: они были сильно приглажены и лишь немного изогнуты на самых концах, едва касаясь плеч. Красная помада горела ярким знаменем разительной перемены на её губах, а маленькое чёрное платье с открытыми плечами и спиной сидело на её худой фигуре, как влитое. Взгляд её был спокоен, но вовсе не индифферентным по отношению к нему. — Ты подбил мне тогда крылья, Ин-Хо, но не вырвал их окончательно. Поэтому не думай, что я сдалась. Я лишь взяла…паузу. Чжинри отпила вино из бокала, оставляя на ободке красный отпечаток от помады, и Ин-Хо, усмехаясь, тепло на неё посмотрел. Ответь она иначе, он бы испугался, что что-то в ней тогда сломал. Но её промахи, казалось, только закаляли. Хорошо, что история с острова всплыла с честными ответами лишь сейчас, когда они были в Париже. — Иного ответа я и не ждал. Он взял её за тонкую ладонь, освобожденную от сигареты, подтянул ту к своим губам и поцеловал с той стороны, где на безымянном пальце блестело кольцо. Быть отчасти в конкурирующих отношениях со своей женой в некоторых вопросах освежало…но их делало поистине крепкими понимание того, что за всем этим колючим фасадом скрывалось нечто, заставившее её когда-то ответить ему «да», когда это кольцо было ещё не на её пальце. Оно всё ещё было на месте, это чувство, и хранилось глубоко в её сердце. Хотела того Чжинри или же нет. Чжинри внимательнейшим образом на него в этот момент смотрела. Дым от сигареты отлетал от их столика в сторону, выделяя её потемневший с годами силуэт и делая его только более изящным. Она могла бы попытаться солгать, что ненавидит мужа…но, к сожалению, это было не так. Ненависть было куда более понятное и объяснимое чувство. В отличие от любви. Из всех криминальных единиц, которых Чжи могла со своей аурой, стилем жизни, поведением и внешностью привлечь, Ин-Хо был ещё, наверное, относительно безобидным элементом (по крайней мере, по отношению к ней). Но едва ли это было единственной причиной…почему они вот уже два года как были вместе. Чжинри внезапно намотала его галстук себе на пальцы, притянула через столик Ин-Хо к себе и крепко его поцеловала. Красная помада размазалась у него по губам, а затем и по скулам, когда жена перешла на них, словно отмечая его пятнами крови. Быть может, она всё-таки когда-нибудь разрушит его дело. Быть может, со второго раза у неё всё же это получится. Но пока они были на этой тропе нейтралитета и обоюдной капитуляции, Ин-Хо отказывался браться решать проблему жёстко и радикально. Кто знает, вдруг Чжинри найдёт для него иной смысл жизни, если старый полетит в печь? Этого не мог предсказать ни он, ни даже она, привыкшая иметь запасной план за пазухой. Но главное было другое — они оба этой мысли не противились и перестали её бояться.