Глава 7 Мятая Королева

      Они были где-то за городом. Далеко от камер, бетонных улиц, шума. Пляж — пустой, сырой. Пахнущий водорослями и солью, а еще — тишиной. Только звук волн укрывал это место какой-то дымкой нереальности. Вдали от людей, от глаз, от чужих эмоций и намерений, казалось, этот пляж был на самом краю мира, будто никогда и не видел настоящего человека.              МакТень сидел на перевёрнутой лодке, курил косяк и рассматривал облака, будто пытался найти среди них старого знакомого. Либерио устроился в песке, одна нога вытянута — травма давала о себе знать, но он молчал. Редко так молчал.       Кимико стояла у воды. Спина прямая, ветер бил ей в лицо, волосы — спутанный огонь, телефон у уха. Она кусала пальцы свободной руки, пытаясь избавится от ненавистного заусенца, и с какой-то нервозностью смаковала вкус собственной крови. МакТень прищурился, наблюдая за ней. Затянулся. Выдохнул сигаретный дым в самое небо. — У любви, — сказал он задумчиво, — есть звук. Вот сейчас он трещит где-то между сердцем и горлом.       Либерио взглянул на него с вопросом, но тут оно началось. Кимико вскрикнула. Не имя. Не фраза. Просто — выплеск. Будто кто-то опрокинул на пол ведро полное бензина. Она резко сбросила телефон с уха, начала судорожно нажимать на экран. Один раз. Второй. Третий. — Подожди, — пробормотал МакТень, вскакивая.       Телефон полетел в песок, скользнул почти к самой воде. — Ох, не-не-не, красавица, мы так не договаривались…       Он бросился за ним, поймал у самой линии прибоя, вытянул, подул, и отключил. Кимико ходила туда-сюда. — Дура, дура, дура… Чёрт с тобой, Сатору… чёрт с тобой, с ним, с вами со всеми…       Голос дрожал, глаза блестели, но слёзы не лились. Она не даст им упасть. Даже сейчас. Даже когда всё сгорело. Даже когда сама стала причиной пожара. Либерио поднялся, подошёл. Медленно. Слегка прихрамывая. Она заметила его, остановилась, в глазах — буря. — Не спрашивай, — выдохнула она. — Не спрашивай.       Либерио подошёл ближе. Осторожно. Будто к дикому зверю, который раньше был человеком, но сейчас его лапа к капкане, и зверь в бешенстве. — Что случилось? — спросил он. — Годжо… что он сказал?       Он протянул руку, только коснуться плеча, жест тревоги, попытка успокоить сказать: «Мне жаль.» Но Кимико резко, грубо откинула её. — Не прикасайся ко мне. Без разрешения. Никогда.       Её голос резал. Либерио отшатнулся. Впервые за долгое время он испугался. Не магии, не Кимико. Он испугался её лица. В нём была ярость, но под ней — слом. Кимико отвернулась и отошла в сторону. Продолжая раздирать собственные пальцы ногтями, что давно превратились в настоящие, зазубренные пилы. — Проклятье… Дура! Ублюдок!.. Как он может слышать, он же глух?! Еще и слеп! Шестиглазый недомерок!       Она кричала, вслепую била ногами по песку, будто хотела утопить всю свою боль в этих чёртовых волнах. — Сожгу всё, всё сожгу…       МакТень появился сбоку. Спокойный. Как будто смотрел не на сцену на песке, а на старый ритуал, который уже видел. — Я же говорил, Золь, — произнёс он тихо, глядя в ту сторону, где бушевала Кимико. — Она всё сжигает. И нас с тобой тоже сожжёт. Ты готов гореть?       Он смотрел на Либерио. Серьёзно, но не строго. Как ясновидящий в теле шутника. Либерио долго молчал. Он смотрел: на Кимико, на пламя под кожей, на силу, которая не знала, как быть свободной. Потом — на МакТень, тот стоял, будто держал небо одной рукой. Либерио кивнул. Тихо. — Гореть так гореть. У нас всё равно… больше ничего нет.       Солнце ушло за горизонт. Остался свет — но ненадолго. Небо было бледным, будто выцветшее обещание. МакТень возился с костром, ловко, почти ритуально, каждое движение — будто часть древнего танца. Либерио и Кимико сидели рядом, ветер нежно касался их волос. Ее длинных языков пламени и его песчаных колючек. Песок хрустел под ногами, пламя заплясало. Кимико смотрела на него, словно могла увидеть ответы между языками огня. — У нас есть шанс? — спросил Либерио. — Выбраться отсюда. Исчезнуть.       Она не сразу ответила, огонь отражался в её глазах. — Шанс есть всегда. Но у нас — один на миллион.       Пауза. Треск веток. МакТень подбросил в огонь клочок бумаги, и он вспыхнул, будто сгорело воспоминание. — Сегодня за нами охотятся десятки. Завтра — сотни. Послезавтра — больше. И так будет, пока нас не поймают.       Либерио кивнул и потёр руки. — Можно сдаться… Кому-нибудь. Кому выгодно. Хотя бы попытаться… — Нет, — перебила она. Голос был не резкий, но непреклонный. — Я лучше умру свободной, чем снова позволю кому-то держать меня.       Она повернулась к нему, смотрела прямо. Глаза — как ночь, в которой умерли все ответы. — А ты, Либерио? Готов умереть?       Он смотрел в огонь. Слишком долго, слишком тяжело. Потом улыбнулся так, как преступник перед смертной казнью и ответил. — Мне плевать. От меня даже семья отвернулась. У меня ничего нет. Я умер… ещё тогда, когда Гето отдал мне последний приказ.       Костёр трещал, пляж теперь был совсем тёмным, только оранжевый свет плясал по лицам троих. Либерио сидел, прижав колени к груди, смотрел в пламя, будто пытался увидеть то, что видела там Кимико, но о чем не говорила. — И что теперь? — спросил он. — Куда мы идём?       Кимико вытащила из кармана маленький мешочек. В нём — несколько блестящих металлических жетонов, камень с выгравированным символом и старая бумажная записка. — Нам нужны артефакты. Пару вещей из старых хранилищ. И один предмет, который я не могу назвать. Пока.       Либерио приподнял бровь. — И зачем?       Кимико усмехнулась, грустно. — Чтобы устроить хаос. Настоящий. Чтобы все охотники вцепились друг другу в глотки. Пока они будут рвать друг друга, мы исчезнем. — Пауза, короткая, но режущая изнутри. — А если не получится… Ну, значит мы просто умрём красиво. И потащим всех за собой.       Либерио рассмеялся. Тихо. Хрипло. Но в этом смехе была правда. — Звучит… заманчиво. Странно, как легко это сейчас говорить. — Он замолчал, а потом добавил, уже тише. — Это пугает. То, как сильно мне нравится эта идея.       Кимико посмотрела на него. Глаза — усталые, но в них жила цель. — Это потому что они сломали нас, Либерио. А теперь… мы ломаем их.       МакТень оторвался от угля, который он разглядывал на ладони. Глянул на них с выражением мудрого безумца. — Хаос — это не разрушение, — сказал он. — Это напоминание, что порядок был иллюзией.       Он улыбнулся, широко, как ребёнок, который знает, где лежит динамит. Огонь потухал, но в глазах Кимико разгоралось что-то новое. Она сидела, поджав ноги, глаза блестели от отражения углей, а голос стал низким, спокойным — опытным. — Мне нужны артефакты. Те, в которых живёт зло.       МакТень зашевелился и улыбнулся, словно узнал старого знакомого. Либерио нахмурился. — Ты не боец, Кимико. Эти штуки опасны. Ты сама говорила. — Я и не собираюсь сражаться. Я собираюсь бежать. Слишком быстро, чтобы они поняли, откуда я пришла. — Она выпрямилась. Серьёзная, в её лице — ледяной контроль. — Проклятая энергия… единственное, что я могу делать со своей собственной — укреплять тело. Ускоряться. Выживать. Использовать артефакты.       Пауза.       Она достала из кармана старый клочок бумаги, на нём — неразборчивые, но чёткие символы. — Эти артефакты — ключи. Один из них позволит нам быстро перемещаться по Японии. Очень быстро. Он в хранилище одной семьи. Если ничего не изменилось за 400 лет. — Кто? — спросил Либерио.       Кимико посмотрела на него. — Сэмидзу. — Они не участвуют в политике, на сколько я знаю, довольно закрытый клан. А другие артефакты? — В техникуме. В Токио. Старое хранилище под северным крылом. — Когда я учился, студентам говорили, что там запечатаны «нестабильные» вещи. — Значит, забыли, но я помню, что именно там лежит.       МакТень вытащил из сумки чёрный камень, положил его на ладонь и сказал: — Значит, мы идём на войну через стены. Я за.       Либерио перевёл взгляд с Кимико на костёр. — Мы сначала идём к семье Сэмидзу? — Да. Без этого артефакта мы слишком медленные. Нас поймают ещё до того, как мы доберёмся до ворот техникума. Сначала — скорость. Потом — хаос.       Костёр догорел почти до углей, ночь полностью опустилась. Воздух стал тише, плотнее, словно весь мир замедлил дыхание. Либерио устроился у костра, подложил под голову свёрнутую куртку, накрылся старой тканью, которую нашел в багажнике машины, и заснул, как человек, которому всё равно, где умирать.       МакТень лёг на спину. Курил. Смотрел на звёзды. Напевал что-то — словно заклинание, которое никто не должен понять, но слова уходили в песок.       Кимико лежала в машине на заднем сидении, сжалась в комок и дрожала. То ли от холода, то ли от того, что в ней не стихало. Пальцы сами нашли шею, провели по ней, слишком резко, слишком точно. В памяти — рука Акао. Мерзкая. Скользкая. Оскал. Запах крови. И паника.       Либерио и МакТень разлетелись, как куклы. А она… она снова была одна. Схваченная, без воздуха, без права.       Не снова. Пожалуйста, не снова. Только не это…       Дыхание сбилось, тело начало трясти, мир внутри сжался до одного этого момента. Она снова задыхалась от призрачных пальцев, что с силой сжали горло. А в глазах только улыбка, оскал, стремительно превращающийся в ее клетку.       Она выскочила из машины, песок холодил босые ступни, возвращая чувство реальности. Шаг. Ещё шаг. Тело дрожит, руки сжаты в кулаки. Она подошла к костру. — МакТень… Дай сигарету.       Он не удивился. Протянул пачку, словно ждал, что она вот-вот явится. Она взяла ее с трудом, ведь пальцы все еще дрожали. Он поднёс зажигалку, подкурил и улыбнулся. — Дыши, Золь, — сказал он. — Всё остальное — потом.       Она сделала глубокую затяжку. Села рядом, немного закашлялась с непривычки, положила голову ему на плечо. Смотрела в огонь и медленно… очень медленно… возвращалась в своё тело.       Прошло несколько дней, грязь въелась в ногти и кожу. Пыль осела в лёгких. Усталость, как старая одежда, которую никто не снимает. Машина стояла у обочины, слишком долго, слишком безразлично.       Внутри — Кимико и МакТень. Он закинул ноги на панель, разглядывал сломанный кулон, что болтался у него на шее. Куртка не застёгнута, глаза красные, волосы спутаны. Но он, как всегда, выглядел так, будто только что вышел из божественного видения. Пророк, безумец, человек — что-то из перечисленного или и то, и другое одновременно.       Кимико сидела позади, голова откинута назад, взгляд — в потолок, дыхание — ровное, но внутри — как будто в ней кипит яд. Молчали. За окном, в нескольких метрах от машины, Либерио говорил по телефону. Голос его был нервный, он делал долгие паузы и периодически выдавал поток отборной ругани, от которой Кимико невольно улыбалась.       Кимико не вслушивалась, только смотрела, как он ходит туда-сюда, словно ищет почву под ногами. МакТень хрустнул шеей, протянул руку в бардачок, вытащил какие-то сухари, которые было явно опасно употреблять в пищу. — Знаешь, Золь, — сказал он лениво, — мы слишком долго живём, как персонажи дешёвого роуд-муви. Думаю, скоро будет сцена с перестрелкой. Или с котом, который умеет читать мысли.       Кимико хмыкнула. Слабо, но почти с теплом. Дверь машины открылась, Либерио плюхнулся за руль, упал на него лицом и медленно выдохнул. — Что? — спросила Кимико.       Он не ответил сразу, только выдохнул снова. Глубже, так будто снова хотел выругаться, но сил на слова не было — Наш проводник отказался. Боится. Говорит, слухи ходят, что мы — оружие, вырвавшееся из тюрьмы. Теперь все нас ищут. Буквально. — Пауза. Он поднял голову, глаза — уставшие, злые. — А ещё… Старейшины подняли награду за нас. Особенно за тебя, Кимико.       После слов Либерио повисла тишина. Густая. Нагруженная пеплом. МакТень щёлкнул зажигалкой. Ничего не поджёг, просто щёлкнул. — Ты знаешь… — сказал он, глядя в зеркало заднего вида, словно там кто-то прятался. — Иногда оружие думает, что оно — компас. И начинает показывать не север, а туда, где его сломали. — Он повернул голову к Кимико. — Но ты же не хочешь быть компасом, Золь? Ты хочешь огня. — Он улыбнулся. — И, если честно… это лучше.       Кимико ничего не ответила, просто смотрела вперёд. Слишком спокойно с легкой улыбкой. — Мы теряем темп, — хрипло продолжил Либерио. — Нам нужно избавиться от машины. Полиция близко. За сегодня я наткнулся уже на три патруля. По ощущениям — у нас пять звёзд, как в грёбаной GTA.       МакТень хмыкнул. — Я всегда играл за персонажа без штанов. Больше драйва.       Кимико глубоко вдохнула, внутри лёд, но взгляд — сталь. — Это всё неважно. Главное — добраться до хранилища Сэмидзу. — Она обернулась на них, голос спокойный, но в нём гудела угроза. — Как только мы получим то, что нужно, нас будет почти невозможно поймать. Найдём новую машину — и уходим в тень. На день. Не больше. Мне нужно разработать план. А тебе, Либерио, — найти всё, что можно узнать о Сэмидзу.       Либерио кивнул. Молча. Он чувствовал, что сейчас Кимико — не человек. Не цель. Команда. — Мы двинемся, — сказала она, — когда я скажу. И не секундой позже.       Дом был где-то в глуши, за Токио, за станциями, за картой. На холме с видом на поле, которое давно никто не косил. Они не ломали замок, ключ был под ковриком. Возможно, кто-то просто уехал. В отпуск. В командировку. В другую жизнь.       Машину они бросили за тридцать километров отсюда. Оставили на пустой дороге. Кимико приклеила к рулю маленькую записку.       «Если он найдёт её — пусть читает.»       Когда Либерио вернулся, в доме пахло попкорном, а в гостиной мигал телевизор. На экране — колоссы, бегающие по городам. Кимико сидела на полу в слишком большом худи, елa снеки руками прямо из пачки. МакТень лежал на диване. На нём — белый халат. Волосы собраны в смешной пучок. В одной руке — чипсы, во второй — пульт. — Армин — голос совести, — говорил он. — Леви — бессознательная вина. А титан — бунт против неизбежности. Это, чёрт возьми, не аниме. Это метафизика.       Кимико молча жевала, ее глаза на экране, она будто впервые позволяла себе просто быть. Либерио вошёл, прислонился к стене. Видел их — двух странных, чужих и почему-то единственных. Он достал из кармана сложенный лист и протянул Кимико. — Координаты. Вот где дом Сэмидзу.       Кимико отложила пачку. Развернула бумагу. — Это далеко, — сказала она. — Очень. Но он изолирован. Они не пускают никого. Почти не контактируют с магами. Иногда берут заказы, если к ним приходят с поклоном. — Что ещё? — Их считают странными. Замкнутыми. Недоверчивыми. Мало кто хочет иметь с ними дело.       Пауза. МакТень не отрываясь от экрана произнёс: — Ну, знаешь… В любой деревне ведьму сжигают только тогда, когда она перестаёт улыбаться.       Кимико улыбнулась. Чуть-чуть. Потом снова стала серьёзной. — У нас сутки на подготовку. Завтра мы идём туда.       Дорога шла сквозь поля и старые леса. Асфальт потрескался, небо было серым, а всё вокруг — будто выцветшим. Ветер свистел через трещину в стекле. Они украли минивэн. Старенький. Звенящий всеми болтами. Где-то в глубинке, на заднем дворе чужого дома, под ржавым навесом он ждал их. Словно знал, что им нужен именно он. Он был ржавый, пах бензином и забвением, но он ехал.       На заднем сидении, развалившись как кот, лежал МакТень. Он жевал конфету, читал ценник от чемодана и пел себе под нос что-то то ли религиозное, то ли из далеких мест, которые не существуют в этой реальности.       Кимико сидела на переднем пассажирском. Голова на стекле, глаза — в дороге, руки в карманах кожаной куртки, потрескавшейся и старой. Пахнущей чем-то пыльным и настоящим. Платье на ней было красное, слишком короткое, слишком яркое, слишком живое. Оно явно предназначалось для клубов или очень удачных свиданий. На ногах — «огородные» ботинки. Стёртые. Тяжёлые. Грязные, словно сама земля решила поехать с ней. Её образ бросался в глаза, как окровавленный флаг на белом фоне. Либерио, впервые за весь день, улыбался, словно увидел сон. — Это платье… — сказал он, не глядя, — оно… ну… смелое.       Кимико пожала плечами. — Это было лучшее, что у неё было. Я решила, что украду смелость вместе с тканью.       МакТень рассмеялся. — Смелость — не в красном. Смелость — в том, что ты не боишься выглядеть, как конец света, при этом продолжая ехать. Платье подчёркивает шрамы на твоих ногах и это прекрасно. А кожаная куртка… Даже если на ней убили человека — всё равно стиль. — Он вытащил сигарету. Не закурил. Просто держал. — Ты выглядишь, как королева. Только мятая, злая. И с красивой грудью.       Кимико усмехнулась ласково, немного развернулась и коснулась его кончиками пальцев, словно говоря «Спасибо». Либерио бросил ещё один взгляд в сторону, на этот раз — чуть дольше.       Даже огонь, обёрнутый в чужую одежду, всё равно горит.       Дорога кончилась, просто исчезла, словно мир решил: дальше — не для всех. Они бросили минивэн у старой заправки, которую забросили уже, наверное, много лет назад. Зашли в лес и несколько часов пробирались по сырой земле, между молчаливыми деревьями, словно сквозь чьи-то воспоминания.       Они почти не разговаривали, только хруст веток под ногами, дыхание и редкие фразы. И когда между листвой показались ворота, Кимико остановилась. Ворота были высокими, тёмными, вросшими в землю. Словно из тех времен, из которых пришла сама Кимико. Деревья вокруг почернели, от них как и от земли вокруг веяло холодом. Никаких охранников, никаких ловушек. Но они чувствовали, что ворота видели их, и им это не нравилось.       Кимико обернулась. Взгляд — как лезвие. Спокойный. Чистый. — Слушайте внимательно, — сказала она. — Что бы ни случилось — не спасайте меня.       Либерио нахмурился. — Что? — Ваша задача — артефакт. Найти. Забрать. Исчезнуть. Поняли? С остальным буду разбираться я. — Кимико, подожди, ты… — Ты сам согласился за мной идти. Сам согласился делать то, что я скажу. Так что заткнись и делай, или все зря.       Он замолчал не сразу, но сердце сжалось. МакТень медленно кивнул. Улыбнулся в бороду. И сказал. — Иногда огонь сам выбирает, что сжечь первым. И иногда он выбирает себя. И тогда всё остальное остаётся в живых.       Кимико ничего не ответила. Просто посмотрела на них — и пошла вперёд. Ворота стояли, как судьи, как молчаливое «нет», как испытание. Когда они подошли вплотную, МакТень произнёс: — Мы станем первыми чужаками, кто выйдет отсюда живыми. Или последними, кто войдёт.       Ворота не открылись, они просто стояли, словно дерево давно решило: здесь не место для живых. Из-за створок вышел человек. Длинный, тонкий, словно его вырезали из кости. Копьё в его руках — тонкое, как он сам, и точно такое же проклятое. Он не выглядел сильным, но воздух вокруг него дрожал.       Он остановился. — Уходите, — сказал он. — Здесь чужим не рады.       Он говорил без ярости, без истерики, словно просто сообщал закон природы. Кимико вышла из тени. Красное платье, чёрная куртка, ветер в волосах. В её голосе не было крика. Только холод. — Меня зовут Оомори Кимико. Если ты не откроешь ворота, я сожгу их. А тебя предварительно насажу на пики наверху. — Слишком круто для человека, который не умеет сражаться, — прошептал Либерио, повернувшись туда, где стоял МакТень.       МакТень просто хмыкнул, засунув ладони в рукава бардового пиджака, одновременно соглашаясь с тем, что сказал Либерио, но не до конца.       Мужчина с копьем не пошатнулся, но в глазах что-то дёрнулось. Он посмотрел на неё иначе. Будто узнал, но не поверил. Осторожно подошёл к воротам, провёл рукой по древесине, словно просил разрешения. Тишина растянулась и ворота медленно, почти со вздохом распахнулись. Он отступил в сторону без поклона, но было признание в каком-то из движений мускулов на его лице. — Пройди, — сказал он.       Кимико шагнула, прошла мимо него, словно это её дом. — Проведи нас к главному, — сказала она.       Они шли вглубь, мимо заброшенных аллей, мимо пустых фонарей, мимо садов, где когда-то что-то росло, а теперь — только тени. Особняк возник как приговор. Старый, мёртвый на вид, но живущий, потому что не может умереть.       Они зашли. Пол под ногами скрипел, доски гнилые, мягкие в некоторых местах, словно впитали слишком много шагов, которые шли не туда. Пахло смертью, не трупами, а старой, затхлой смертью, которая привыкла быть здесь. Кимико огляделась. Стены дышали тяжело, пыль не была забыта — она была священной. Этот дом не любят. Его терпят, и он терпит в ответ. Она почувствовала жалость: к дереву, к окну, к тишине, которую никто не называл по имени.       Их провели в зал. Просторный. Холодный. По центру — коврик. На нём сидел мужчина весь в чёрном. Лицо — жесткое, как камень. Глаза — хитрые. В нём не было силы, но была власть — и это пугало сильнее. Он медитировал. Ноги подогнуты, руки на коленях. Тишина тянулась к нему.       В углу — девочка. Лет десяти, такая же поза, такая же тишина, но глаза открыты. Мокрые ресницы. Кимико задержала на ней взгляд, уголок губ дёрнулся вверх, как бы говоря: «Привет!». Она знала это состояние, молчание, которое приучили не нарушать. Девочка не отреагировала, только зрачки еле заметно расширились в черных глазах. Она словно боялась быть замеченной.       Мужчина открыл глаза. — Яоши Сэмидзу, — представился он. — Глава клана. Вы опоздали.       Голос — сухой. Твёрдый. Без приветствия, но без угрозы. Просто факт. Кимико сделала шаг вперёд. — Ваш дом окружён болотами. Они, как и вы, не любят чужаков.