Глава 9 Не люди

      Особняк клана Сэмидзу был не таким, как у других старых родов. Никакой показной роскоши, только камень, дерево и глухие стены. Всё было правильно, безупречно, но пыльно. Они ждали в центральной зале, когда глава клана Сэмидзу закончит с рутиной и снова вернется к ним. МакТень рассматривал потолок, Либерио стоял, не прикасаясь ни к чему, а Кимико сидела. Прямая. Невозмутимая. Словно она и была этим домом.       Двери отворились.       Глава клана Сэмидзу — Яоши — вошёл. Медленно. В том же черном кимоно, с лицом, которое никогда не просило прощения. Он поклонился. Легко. Без души. — Признаюсь, я удивлён. Не ожидал гостей, особенно вас, Кимико-доно. Могу спросить, с какой целью вы пришли?       Он говорил мягко, но голос был… влажный. Как плёнка на стакане с ядом. Кимико молчала секунду, потом — улыбнулась. — Мы здесь за тем, что мне принадлежит. По договору между моим именем и кланом Сэмидзу.       Яоши сделал вид, что задумался. — Ах… договор. Это было… четыреста лет назад. — Он чуть склонил голову. — Времена меняются. Люди — тоже. — Договор не расторгался, — спокойно сказала Кимико. — Ни мной. Ни вашим кланом. А значит, сколько бы времени не прошло, он всё ещё действителен.       Тишина растянулась, как нить между лезвиями. Яоши медленно выдохнул, улыбнулся, как улыбаются старые кукловоды, когда понимают, что ниточки дрожат не у них в руках. — Очень хорошо. Мы чтим долг. Мои люди подготовят для вас комнату.       Он повернулся к одному из слуг, тот молча поклонился и исчез. — Прошу, чувствуйте себя как дома, Кимико-доно. Клан Сэмидзу всегда рад тем, кого не может отвергнуть.       Комнату им выделили быстро. Слишком быстро. Слишком… маленькую. Когда Либерио спросил, можно ли расселиться, Кимико только глянула на него и сказала: — Нет.       Он больше не спрашивал. МакТень устроился на полу. Распластался на одеяле, словно собирался спать в форме падающей звезды. Либерио бросил куртку на подоконник. Кимико стояла у стены. Прислушивалась к дому. Потом села быстро и чётко, как будто всё уже знала. — Не отходите от меня. Ни на шаг.       МакТень приподнял бровь. Либерио сел ближе. — Что ты задумала? — спросил он. — Ничего. Пока. Буду действовать по ситуации. Четыреста лет назад у меня были достаточно неплохие отношения с этим кланом. Но сейчас они другие, что-то в них изменилось.       Вежливость в доме Сэмидзу была как чёрная плёнка на воде: ровная, блестящая, но стоило прикоснуться — и пошли волны. Члены клана говорили мало, смотрели — ещё меньше. Всегда с лёгким наклоном головы, будто извинялись за само своё присутствие, но в воздухе висела неприязнь. Глухая. Тёплая. Старая. Как заплесневелая ткань. Кимико чувствовала это сразу. Он — Яоши, единственный, кто действительно знал, зачем они здесь и почему нельзя от них избавиться.       В первые сутки в доме Кимико увидела её трижды. Девочку, лет десяти. Бледную, с взъерошенными волосами, с чёрными глазами, в которых не было детства. Она появлялась у поворотов, за дверями, у лестниц. Смотрела и убегала. Кимико пару раз пыталась заговорить. — Привет. Ты… Айри, да?       Но та только сжимала пальцы, делала шаг назад и исчезала, словно впитывалась в стены. Она всегда возвращалась, Кимико чувствовала её взгляд. Из-за угла. С лестницы. Из-за занавески. Единственный ребёнок в доме. Единственный, кто смотрит — и не лжёт, а значит… она знает. Что-то. Что-то важное.       Хранилище, в которое направились на следующий день все трое и глава клана, находилось под самым старым крылом. Каменные ступени, узкий проход, воздух сухой, но будто с привкусом ржавчины. Яоши вёл их молча. Шёл впереди, словно гид в музее мёртвых. — Здесь собрано всё, что наш клан считает ценным, — сказал он, не оборачиваясь. — Некоторые из этих вещей старше меня на века.       Кимико чувствовала, не просто магию, а что-то неестественное. Чуждое. Холодное. Они шли мимо полок, где лежали предметы, которые не должны были дышать — но дышали. Амулеты, шары, бронзовые зеркала, клинки с выгравированными словами на неизвестном языке. Кимико замедлялась. Смотрела. Эти артефакты были сделаны уже после заточения Кимико и были ей не знакомы. Они были совсем не похожи на те, что обычно создавались кланом Сэмидзу, от них веяло смертью, гнилью, тьмой.       Наверно, — думала Кимико, — из-за них дом отравлен.       МакТень ткнул пальцем в странную коробку, она зашевелилась. — Не трогай, — бросила Кимико. — Я и не собирался. Я просто хотел, чтобы она почувствовала любовь.       Они подошли к центральной нише. В ней, на пьедестале, лежал прямоугольный артефакт. Темно-серый, покрытый витиеватыми узорами и иероглифами, которые шевелились, если смотреть слишком долго.       «Сикайкан» — 四界間       («Между четырьмя сторонами»).       Артефакт выглядел скромно. Почти… неважно. Но от него веяло дорогой и скоростью, и простором, как от карты, которая может согнуться — и перенести. Кимико подошла ближе её рука дрогнула. — Этот, — сказал Яоши. Голос был ровным. — Его ты хочешь?       Кимико кивнула. Медленно. Сдержанно. — Да.       Она остановилась напротив артефакта.       Сикайкан       Четыре стороны, одна точка выхода. Внутри — древняя магия прорыва. Прыжок сквозь пространство, уход от погони. Побег. Кимико медленно протянула руку, но не к артефакту, к Либерио. Касание пальцев едва заметное. Он вздрогнул и чуть повернул голову, взглянул краем глаза. Она не смотрела на него, только вперед, но Либерио понял.       Это он.       Либерио шагнул ближе, наклонился. Он рассматривал артефакт внимательно, пальцы чуть дрожали. Он пытался запомнить каждый узор, каждый шов и с каждым вдохом тревога Кимико вползала в него. Стала его тревогой. Стала его телом. МакТень молчал, но его взгляд не был рассеянным. Он смотрел не на артефакт, а на людей, стоящих за ними. Клан Сэмидзу. Они молчат, улыбаются, но что-то в их лицах… Что-то не движется. Что-то вывернуто. Неестественно ровное. — Я приглашаю вас на ужин, — произнёс Яоши. — Простая еда, но… приготовленная с почтением.       Кимико напряглась. Не шевельнулась, но напряглась. Она кивнула, ни одной лишней эмоции. — Мы придём.       Все трое были рады избавиться от сообщества Яоши. «Дела клана,» — сказал он и ушел, позволив наслаждаться удобствами и красотой поместья. Особняк казался вымершим. Они шли по нему медленно, словно по музею, где экспонаты слишком молчат. Члены клана Сэмидзу почти не попадались им на глаза. Слишком тихо, слишком пусто. Как будто все ушли, или прячутся, или смотрят из-за стен. — Гулять полезно, — сказал МакТень, раскинув руки. — Движение — жизнь. Я много ходил и хожу. Поэтому в свои шестьдесят один выгляжу на тридцать три. Если не вглядываться.       Либерио смотрел по сторонам. — Мы просто… ходим кругами? — Смотри, — сказала Кимико. — И запоминай.       Идти без цели — не значит быть потерянным, иногда это самый точный путь. Они проходили залы, длинные коридоры, открытые комнаты. Мебель — слишком старая, книги — слишком чистые. И тут Кимико заметила её — мелькнула за углом. Айри. Такая же бледная, слишком неподвижная, тень ребёнка. Кимико сделала шаг. Девочка рванула вперёд. Босые ноги по полу, сквозь поворот, сквозь тень, сквозь открытую дверь. Кимико шла за ней. Ещё комната, ещё коридор. Айри мелькнула и снова исчезла. И вдруг… она стояла у двери. Дверь была не как остальные, тёмное дерево. Старая. Укреплённая. Как будто весь дом был построен вокруг неё. Кимико замедлилась. Айри посмотрела на неё, потом — на дверь. И в её взгляде была мольба, как будто говорила: «Посмотри.»       И она убежала, словно позволив — и предупредив. Кимико подошла, положила руку на ручку. Металл обжёг ладонь, не горячий, холодный, как кислота. Она не шевельнулась, только вдохнула, будто перед криком. Дёрнула раз. Два. Три. Заперто. Прислонилась ухом, тишина. Но… нет. Не тишина. Бульканье. Медленное, вязкое. Шепот. Очень далёкий. Как будто кто-то говорит, но рот его залит водой и голос прорастает сквозь неё.       Ужин. Стол был длинный, потёртый, со следами пыли, которые пытались стереть, но справились с этой задачей не до конца. На него подали лучшее, что, видимо, мог предложить клан: тонкие ломтики рыбы, овощи, соусы, свежие рулетики с уткой и что-то, напоминающее варёное мясо, — бесформенное, но с тонким ароматом.       МакТень набросился первый. Словно это был его день рождения или последний ужин на земле. — О-о-о, мисо, я скучал по тебе, как по влюблённой императрице, — заявил он, вгрызаясь в тофу.       Либерио старался, он правда старался. Держал палочки, даже делал вид, что ест аккуратно. Но временами забывался и хватал руками. Члены клана Сэмидзу смотрели на них, как на собак за столом. Сдержанно, но с отчётливым презрением. Только Яоши ел без эмоций. Как автомат, как человек, который ждёт. Кимико ела как по учебнику. Чётко. Ровно. Словно ничего не происходило, хотя её желудок ревел.       Первым заговорил Яоши. Голос был ровным. Почти тёплым, как древесный дым, в котором что-то прячется. — Не каждый день на пороге появляется человек, о котором говорили только в легендах. — Он поднял взгляд на Кимико. Медленно. — Могу я спросить, как именно вы… вернулись?       Кимико взглянула на него через чашку чая. Поставила её на блюдце. — Меня запечатал Тога Годжо. И я вернулась, когда печать была разрушена. — Интересно… Кто посмел разрушить такую технику? — Сатору Годжо.       Пауза. Стол стал чуть тише. Как будто все звуки выдохли. Яоши замолчал, взгляд его почернел, но не дрогнул. Он сделал глоток и сказал, не глядя в её сторону: — Ваше появление… поставило магическое сообщество на уши. Даже до нас слухи дошли быстрее, чем обычно. — Он повернулся к ней. Медленно. Насмешливо. — Вы знаете, мало кто понимает, чем именно вы являетесь.       Кимико хмыкнула, тихо, коротко, но в голосе звенел яд. — Сомневаюсь, что даже вы, Яоши-доно, по-настоящему понимаете, что я такое.       Её взгляд скользнул по его лицу — не как по человеку, а как по фигуре в шахматах. На миг лицо Яоши дрогнуло. Его челюсть напряглась, но он не ответил. Он взял со стола чашку с саке. Поставил обратно, не глядя. Рука прошла мимо. Пауза, громкая, тяжелая, и он снова заговорил. — Тогда, может, вы сами мне скажете. Что вы такое на самом деле?       Кимико посмотрела в свою чашку: там отражался свет лампы, словно в чае плавало солнце. — Тога называл меня пластичным материалом. — МакТень тихо прыснул со своей стороны стола, Кимико продолжила, будто читая чью-то старую речь: — Он говорил, что из меня можно выковать меч, что будет рубить головы. Или перо, чтобы писать самые красивые слова на свете. Или опору, чтобы держать стены, когда дом шатается.       Яоши выпрямился. В голосе — лед: — А что же из вас получилось, Кимико-доно? Меч? Перо? Или… опора?       Кимико не ответила сразу. Её взгляд стал почти мягким. Почти наивным. Почти. — А вам… что бы больше подошло?       Кимико усмехнулась, в её голосе — загадка и издёвка, и, возможно, правда. И в этот момент, как по нотам, прозвучал голос МакТеня. Он вздохнул, отложил чашу, и с видом просветлённого монаха сказал: — А я думаю, она просто ключ. Не от двери. От дома, который сгорел, но всё ещё скрипит по ночам.       В комнате повисла напряжённая тишина. Все обернулись. Яоши взглянул на МакТеня. Не просто взгляд, а жгучий, холодный. Словно если бы взгляд был техникой, МакТень бы уже исчез. МакТень, впрочем, продолжал ковыряться в варёной редьке. Как будто только что не сказал ничего странного.       Яоши поставил чашу. Тихо. Словно завершил ритуал. Он не смотрел на Кимико, но говорил, будто все столетия встали за его спиной. — В нашем клане есть история, старее, чем я. Старее, чем этот дом. Говорят, однажды, в самую чёрную ночь, клан Сэмидзу умирал. Не от проклятия, не от болезни, от предательства.       Он выдохнул. Медленно. — Мы были мастера. Скромные, но делали то, что другим не удавалось. Наши артефакты были словно сердца, запертые в форме. Мы не искали ни власти, ни богатства, ни признания. Мы искали тишину. Мир, где дети могут смеяться и не бояться тени. Он поднял глаза. Голос стал тише, почти как шёпот между двумя мирами. — Но маги, те, кто клялся защищать, решили нас уничтожить. Из зависти ли, из жажды завладеть нашими секретами. Истина нам уже доподлинно не известна. И однажды ночью они снова пришли. Потому что всегда так делали, находили нас, как бы хорошо мы не прятались. Горели дома. Кричали дети. Мать держала сына, но тот уже не дышал. Это была настоящая резня, словно на скотобойне. Эту резню мы до сих пор носим в наших сердцах, даже спустя века.       Пауза. Яоши словно пытался сдержать крик, что застрял у него между грудью и горлом. — А потом, когда казалось, что все кончено, явилась Оомори Кимико. В белом кимоно и верхом на рыжей кобыле из далеких, несуществующих краев. Тень — длиннее гор, а за ней — весь клан Годжо, с шестиглазым в самом центре. Он посмотрел на Кимико. Глаза были не злыми, не обвиняющими, а уставшими. — Оомори Кимико спасла клан. Без слов. Без требований. Зачем — никто не знал, клан никогда не имел дело с Оомори Кимико или с кланом Годжо. И мы… мы присягнули. Вам. Вашей крови. Вашему имени. Клану Годжо. Потому что только вы пришли просто потому, что могли. Начались золотые времена. Артефакты стали чудесами, еще лучше чем прежде. Мы росли. Мы были нужны. Он сжал кулак. — А потом… вы исчезли. Не сразу пришла тьма, не сразу ушло солнце, но мы верили, вы вернётесь. Потому что обещали. Пауза. — И потом, когда пришли другие. Мы ждали. Клан Годжо не пришел, они сделали вид, будто забыли о нас. Никто не пришёл. Мы едва выжили, от нас осталась шепчущая пыль. Артефакты — в уголь, мастера — в прах.       Он посмотрел в чашу. — А теперь вы здесь, приходите в наш дом спустя четыреста лет, после всего и просите, нет, требуете артефакт, потому что у вас был какой-то договор. Договор, который вы растоптали, оставив нас на растерзание.       Яоши закончил. Тишина повисла, словно воздух в комнате вдруг стал вязким. Все ждали ответа. Кимико продолжала есть. Размеренно. Холодно. Как будто слушала не историю, а отчёт по бухгалтерии. Яоши, не мигая, смотрел ей в лицо. Хотя бы жалость. Хоть тень вины. Хоть тень… чего-то человеческого. Но в её взгляде — только сталь. Холодная. Чистая. Уверенная.       Кимико доела очередной кусочек, издала негромкий, почти интимный стон удовольствия и подняла бровь. — Что это у вас за приправы?       Гул. Неловкое движение за спиной у Яоши. Кто-то уронил палочки. Кимико откинулась чуть назад. Смотрела на тарелку, будто изучала карту военных походов. — Вкус знакомый. Я будто снова попала домой.       Яоши с трудом подавил раздражение. Челюсть сжалась, палочки в его руке затрещали. — Мы… выращиваем травы в саду. Базилик. Укроп. Орегано. И… кое-что ещё. — Мм. Не базилик, — сказала она с улыбкой. — Определённо не он, но вкус… узнаю.       Пауза. — Мизэки так готовила.       Комната замерла. — Фаворитка Тоги. И… моя любовница.       Кто-то ахнул. Где-то звякнула чаша. Кимико задумчиво играла палочками. — После ссор… она всегда готовила еду с этим вкусом. Говорила: «Хочешь уйти — уходи. Но сначала поешь.» Интересно, как эта приправа сюда попала.       Она повела плечами, будто сбрасывая воспоминание. — Впрочем, неважно, как она называется. — Улыбка. — Главное — я рада снова её попробовать. Напоминает мне дом и любимую женщину.       Тишина стала сверкающей. Как лезвие на солнце. Кимико сделала ещё глоток, не поднимая глаз. — Жаль только, что я её убила.       Гул. Шёпот. Половицы скрипнули. Через секунду — тело Либерио упало на стол. Глухой звук. Он не пошевелился. Кимико повернулась в сторону МакТеня и ее взгляд выжидающе застыл, пока они не встретились глазами.       МакТень всё ещё жевал, но уже медленно, с театральной вальяжностью. Она склонила голову. Очень легко. МакТень вздохнул, закатил глаза и с ленивой грацией рухнул лицом в салат.       В столовой повисла жуткая тишина. Но это была не тишина паники, а тень согласия. Тень «Всё идёт так, как должно». Яоши, не торопясь, поставил чашу и улыбнулся. Один из мужчин, тех, кто подавал еду, подошёл к МакТеню. Молча. Без интереса. Он схватил его за волосы, откинул голову назад: лицо, перепачканное в соусе и масле, выглядело смиренно и отвратительно живым. Мужчина изучал. Долго. Вглядывался, будто искал что-то под кожей. Потом — разжал пальцы. Голова МакТеня с глухим шлепком упала обратно в салат. Морковь разлетелась. Кимико медленно поднесла чашу с водой к губам. Сделала глоток и поставила на стол. — Будьте аккуратнее, — сказала она спокойно, — с моими друзьями.       Яоши усмехнулся. Широко. Словно победа постучала в дверь и зашла в комнату. — Я не знал, что нет смысла подсыпать вам травы, Кимико-доно.       Кимико кивнула. Почти одобрительно. — За все годы мне довелось вкусить столько трав, ядов, порошков и зелий, что теперь они пьянят меня как летнее вино. Туманят чуть-чуть, но не гасят.       Она положила палочки. Смотрела на него — ровно. С интересом. — Что дальше?       Яоши выпрямился. — Ваши друзья… неплохо подойдут. Может быть, не выдающиеся артефакты, но… полезные. — Он откинулся на спинку сидения, взгляд его стал блестящим.— А вы станете тем, чем были для клана Годжо. Только я буду обращаться с вами лучше, чем Тога Годжо. Обещаю. — Он прищурился, голос стал почти ласковым. — Вам не придётся спать со мной или с моими женщинами. Вы просто будете делать то, что нужно. И будете послушной.       Кимико улыбнулась. Не лицо, а лезвие. Легко. Мягко. Опасно. — Я дам вам возможность. Последнюю. Отдайте мне артефакт, отпустите меня и моих друзей.       Пауза. Тишина. Яоши только улыбнулся, в ответ он сложил руки и начал говорить спокойно. Как читают правило, которое давно не обсуждается. — Никто из вас не уйдёт отсюда. Это… традиция. Много лет мы не выпускаем тех, кто переступил порог без приглашения. — Он чуть улыбнулся и добавил, словно пряча яд за мёдом: — Хотя, если бы даже и не было такого правила, я всё равно не отпустил бы вас, Кимико-доно.       Тяжесть тишины. Из-за спины к ней приблизилась женщина в строгом кимоно. Волосы убраны высоко, глаза полны презрения, как будто Кимико была собакой. В руках у неё стальной ошейник. Он излучал ту самую чужую, тянущую, сырую проклятую энергию, что Кимико чувствовала в глубинах хранилища. Она обернулась, посмотрела и широко улыбнулась. Почти флирт. Почти смех. Почти… угроза. Она медленно закинула волосы за плечи. Откинула голову. Оголила шею. Демонстративно. Смотрела в глаза женщине. — Ну давай. Надень его.       Голос — как у кошки, которая загнала льва в угол. Женщина шагнула вперёд. Резко. Грубо. Ошейник — в воздух. Щелчок замка — резкий. И в этот момент внутри Кимико что-то взорвалось. Огонь. Ярость. Пламя — не во вне, а внутри. Она начала смеяться. Сначала — тихо. Потом — громче. Смешок превратился в смех. Хриплый. Звонкий. Дикий. Лихорадочный. Словно смеялась не она, а то, что сдерживалось слишком долго и теперь пошло наружу.       Ошейник сжимал словно зубы на горле. Сначала — жжение, потом — тяжесть. Как будто что-то тянуло вниз её голову, пригибая, ломая, но Кимико стояла. Прямо. Ровно. Смотрела в лица тех, кто думал, что победил. Жалкая штука. Подделка. Псевдо-печать для псевдо-власти. Собачий ошейник с током, чтобы лающая тварь замолчала. Чтобы пугать болью. Чтобы убить при попытке бежать, но это было ничто. Ничто в сравнении с тем, что она уже носила. Печать Тоги. Она всё ещё там. Зияет на спине, словно незаживающая дыра. Контракт. Не бумажный. Не магический. А… внутренний. Кровяной. Не разрываемый. Даже сейчас — больше боли было в прошлом.       МакТень и Либерио были уведены. Без слов. Без прощаний, словно вырезаны из кадра. Кимико не сопротивлялась. Позволила себя проводить, по длинному коридору под взглядами, в которых была не победа, а предвкушение.       Комната, в которую ее привели, была небольшой, дверь заперта, старое окно тоже, а воздух — сжат. Кимико стояла посреди, не садилась, просто стояла и тишина трещала.Потому что она думала. Слушала. Считывала.       Они старались. Клан Сэмидзу подражал клану Годжо, как дети, копирующие умершего отца. Они носили белое, говорили витиеватыми словами. Принесли свитки, схемы, структуры. Будто могли заменить собой легенду. Кимико не выпускали из комнаты. Дни шли. Медленно. Густо. Слуги приносили бумаги. Чертежи. Планы. Просили совета. Указаний. — Ты должна помочь, — говорил Яоши. — Ты должна говорить от нашего имени. В Совете. Среди кланов.       Ошейник сжимался, если она отказывалась. Резко. Ярко. Как клык. Он бил её проклятой энергией, словно струей изнутри. Поначалу она стонала, сгибалась и падала. Потом — привыкла. Боль — просто форма звука. Тела. Крик без слов. А у неё уже нет слов, которые можно было бы отдать им. Она говорила «нет».       Снова.       Снова.       Снова.       И каждый раз — толчок, разряд, дым. Потом — тишина. Они лишили её еды.       День.       Два.       Три.       Она пила из кувшина, ела бумагу, смеялась. Яоши приходил сам. Часто. Слишком часто. Он был тенью Тоги, но без величия. Только с голодом. Он говорил, пытался убедить, склонить, напугать. В конце Яоши кричал, всегда. — Ты больше не голос Годжо. Ты теперь — голос Сэмидзу и ты будешь делать то, что я тебе приказываю.       Кимико смеялась сквозь кровь, сквозь стиснутые зубы, сквозь шепот лезвия в горле. — Никто больше не может меня ранить. Ты не умеешь. Ты не тот.       Он бил её, ломал ей пальцы, хватался за ее горло в попытке лишить воздуха. Он уходил — сладко, словно бог, с ложной победой на лице. Она оставалась. Одна. С ошейником и со смехом, что заставлял всех, кто его слышит, содрогаться.       Кимико не знала точно, где Либерио, где МакТень. Все что она знала: «Они живы. Пока еще, да.». Она чувствовала это, как сердце чувствует ямку на дороге за долю секунды до падения. У нее было немного времени, но этого было достаточно, чтобы вспыхнуть и сжечь.       Айри начала приходить. Сначала ночами, в полусне. Кимико слышала шорох у двери и легкий скрип половиц. Через узкую щель в двери вползало что-то — ещё не созревшие ягоды, крошки, кусочки хлеба, обглоданная рыбья шкурка. Иногда — пыльное. Иногда — с кусочками краски, с опилками, с грязью. Она ела. Всё. До последнего. Маленькие, тонкие пальцы с усилием толкали еду внутрь, словно кричали:       «Живи.»       Кимико сидела в углу. Смотрела. Шептала: — Айри.       Тихо. Без надежды, но с чем-то старым, как сама жизнь. Сначала Айри молчала. Потом — всхлипывала. Однажды сказала: — Ешь. Пожалуйста. Я… вернусь.       Она приходила — не к пленнице. Она приходила к Надежде.       Однажды Айри пришла другой, будто слом, что был в ней все это время, пытался заставить ее кричать, а не только красться ночами по темным коридорам. Сквозь щель в медленно дышащей двери вошёл тонкий, тёплый, липкий кусочек шоколадки. Он был старым, пыльным, покрытым нитками и, кажется, волосами. Было в этом что-то до боли знакомым.       Кимико сразу поняла. Айри прятала его, этот шоколад был её самым последним и ценным сокровищем. Но она открыла тайник и отдала всё, что у нее было. В этот раз Айри не убежала. Она просто сидела на корточках, с той стороны проклятой двери. Не смотрела в замочную скважину или в щель. Она смотрела сквозь старую древесину и будто действительно видела там Кимико, что прильнула к шершавой поверхности, что прислушивалась к дыханию своей маленькой спасительницы. — Айри, — прошептала Кимико. — Поговори со мной.       Пауза. Айри плакала беззвучно, но Кимико слышала, как слёзы падают на камень. — Они забрали маму. Они… заставляют меня… спускаться туда. Я не хочу.       Кимико замерла. — Это скоро закончится. Подожди немного. Я возьму тебя за руку и выведу отсюда. Скоро. А пока… спрячься.       В коридоре послышались шаги чужие и опасные. Айри вскочила и побежала прочь, почти не оставляя за собой звука.       Кимико осталась одна. С шоколадкой в руке. Она смотрела на неё. Долго. На грязную, побелевшую от времени, теплую, деформированную от того, что ее долго держали в руках, днями, не решаясь наконец съесть. Потом Кимико провела по ней кончиками пальцев стряхивая нитки и волоски, еще немного осмотрела маленькое «сокровище». Она почувствовала пыль на языке и съела.       На следующее утро он пришёл, как всегда. Тихий скрип двери. Запах его духов — резкий, как старая кожа и гниющий гранат. Кимико сидела у стены. Руки на коленях. Глаза закрыты. Он хотел что-то сказать — начать очередную речь победителя. Но она вскрикнула, резко, слишком, так, что плечи Яоши подпрыгнули, а глаза округлились. Она упала к его ногам и закричала заливаясь горячими слезами. — Пожалуйста. Я… не могу больше. Пожалуйста, остановись…       Кимико схватила его за подол кимоно. Уцепилась пальцами — как за последний шанс быть человеком. — Я всё сделаю. Всё, что ты скажешь. Только… прекрати.       Слёзы катились по её лицу. Беззвучные, чистые, слишком настоящие. Она смотрела вверх, глаза опустошённые, голос — надломленный, в теле — только дрожь. Яоши замер, а потом — улыбнулся. Все внутри него ликовало. Он наконец сломал ее, наконец сделал это, хотя надежда уже угасала. Он Тога Годжо, нет он лучше, чем тот и его клан, теперь имя Сэмидзу станет громче, сильнее.       После этого Кимико стала «послушной». Она старалась, была тихой, вежливой, покорной. Слуги приносили еду. Она ела. Благодарила, она стала часто благодарить, словно изголодавшаяся собака, виляющая хвостом за брошенную ей кость.       Слёзы всё ещё были, но теперь они были правильными. Она читала бумаги, изучала чертежи. Писала пометки. Всегда в сопровождении той самой женщины, той что надела на нее ошейник. Она смотрела, следила всегда, даже когда Кимико шла справить нужду, та стояла у двери, как проклятие с руками. — Вот этот артефакт, он может стать основой для выступления на Совете. Этот усилит проклятую структуру, если доработать гравировку. А вот эти документы станут для нас плацдармом, который заставит старейшин слушать нас.       Кимико говорила уверенно. Точно. Словно снова стала голосом, и женщина только кивала. Всегда кивала. Однажды Кимико уговорила Яоши. — Мой господин, вы должны позволить мне встретится с мастерами. Если я не пойму, как вы их делаете, я не смогу помочь их доработать. Я ваш голос, вы сами хотели этого, так позвольте мне делать мою работу до конца.       Он сомневался. Недолго. Кимико покорно опустила голову. — Я не могу бежать. Ошейник. Я боюсь его.       Яоши улыбался, ему нравилось наблюдать за этим сломом, он наконец приведет свой клан к величию и безопасности, которую они заслужили, и он согласился.       Теперь Кимико и ее надзирательница стояли у той самой двери. Тяжёлой и тёмной. Построенной в центре дома. Айри смотрела на неё тогда. Словно просила:       «Открой. Войди.»       Кимико смотрела на дверь не как на преграду, а как на сердце. Пульсирующее. Живое. Заражённое. И она знала: внутри лежит правда. Дверь отворили двумя ключами. Щелчки — как судебный приговор. Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий влажным камнем, железом и… чем-то мёртвым.       Надзирательница кивнула, и Кимико пошла первой. Без слов. Без взгляда. Лестница вниз — старая, неровные ступени, стенки влажные, свет старых ламп дрожащий. Они шли долго, слишком долго, словно уходили не в подвал, а в ад. Наконец — дверь, деревянная, открытая, и тени внутри дышали.       Помещение было огромное, тишина тут стояла такая, словно сами камни в стенах стонут, а проклятая энергия такая темная и вязкая, что Кимико казалось, будто она захлебывается в соленых водах. Пол был выложен проклятыми символами, не для защиты, а для удержания.       Мастера сидели на подиумах. Сгорбленные, странно молчаливые. Смотрели не на Кимико — а сквозь неё. Они что-то вырезали. Складывали. Смешивали и дальше, за ними, стены. Стены, в которых были окна, а за окнами — тела.       Люди. Их были десятки. Обнажённые, подвешенные, с множеством трубок, внутривенных сосудов, магических щупалец. Внутри них шевелилось нечто, от чего Кимико начало мутить, а цвет лица из бледно-розового стал оливковым, почти зеленым. Некоторые стучали в стекло. Слабо. Еле. Один — улыбался. Другой — молился. Третья — просто спала. — Это… инкубаторы, — сказала женщина. — Мы выращиваем проклятия в живом теле. Контролируем. Когда они созревают — извлекаем. Превращаем в артефакт. Некоторые… выживают.       Кимико стояла. Прямая. Внутри — буря. Огонь. Крик. Желание вырвать, разбить, сжечь. Но снаружи — лёд. Стекло. Невозмутимость. Она сделала шаг вперёд, смотрела на одну из камер. Там была женщина. Волосы, как у Айри, руки с застарелыми шрамами, внутри живота движение.       Кимико закрыла глаза.       Ты увидела, Золь. Теперь ты знаешь, что именно надо сжечь.       Она открыла глаза и сказала: — Позовите мастера главного. Мне нужно поговорить с ним о новой схеме извлечения.       Снова коридоры, кабинеты. Хранилище. Холод. Запах металла и пыли. Пространство, где каждая полка, как чужой склеп. Кимико шла между рядами, надзирательница следом, как всегда молча и бдительно. Словно собака, но с глазами хозяйки. Кимико брала артефакты. Один. Второй. Свитки. Документы. Печати. Каждую вещь — осторожно. Руками. Без магии. Когда руки были забиты до предела, она кивнула. — В кабинет. Там будем работать.       Женщина только фыркнула и развернулась, они пошли по коридору. У входа в зал совета — огромная дверь. Символ дома. Сердце ритуалов. Кимико спотыкается. Резко. Реально. Она падает на колени. — Прости, прости, прости…       Артефакты разлетаются. Связки бумаг скользят по полу. Печати катятся к порогу. Женщина морщится. Взбешена. — Подними всё. Быстро.       Кимико судорожно хватается за бумаги. Волосы падают на лицо. Плечи дрожат. Её руки скользят по полу. Между пальцами — гравировка двери. Между печатями — легкий, почти незаметный след магии. Женщина делает шаг вперёд. — Ты же бесполезная…       Щелчок. Подзатыльник. Резкий. Глухой. Кимико не отвечает. Она вжимается в пол, собирает всё, сломанная, смирившаяся. Женщина толкает её в спину. — Вставай. Пошли.       Кимико поднимается. Медленно. Собирает всё в охапку. Низко склоняется. Они уходят. А за их спинами… на камне, там, где Кимико упала, осталась не грязь. А тонкая, почти невидимая линия — начало барьера.       Они вошли в кабинет. Ничего особенного, окна закрыты, стены деревянные, стол, пара кресел. Там они будут «ждать мастера». Кимико села. Сложила бумаги, положила артефакты, улыбнулась своей тюремщице. — Хочешь чаю?       Кимико заваривала чай, тихо и методично. Словно ритуал — не для вкуса, а для чего-то древнего. На столе перед ней артефакты, печати, документы. Всё разложено аккуратно, с любовью, которую она не чувствовала. Надзирательница ходила по комнате короткими шагами из стороны в сторону. Как зверь в клетке, уверенный в своём хищничестве. Кимико подала ей чашу. — Осторожно. Горячий. — Улыбка вежливая. Почти тронутая уважением.       Чай был мягким, тёплым, знакомым, последним. И вот, шаг, подножка, слишком тонкая, чтобы заметить. Тело надзирательницы летит вперёд. Локти в стол. Грудь — в чай. Брызги. Кипяток. И проклятые документы — в луже.       Кимико взвизгивает. — Что ты сделала?! Ты что наделала?!       Она срывается в истерику. — Эти бумаги! Эти печати! Яоши убьёт нас! Меня! Тебя!       Голос дрожит. Тонет. Нарастает. Надзирательница бледнеет и бросается к подоконнику. Раздвигает бумаги, кладёт на дерево. Подставляя каждую страницу под нежные лучи закатного солнца. — Держи это! Не слипай! Ты знаешь, что будет!       Кимико суетится, трясёт руками, срывается в плачь, истерику. И всё ближе. Шаг. Ещё шаг. Она за спиной женщины. И толкает.       Надзирательница, та самая женщина, что осмелилась надеть на Кимико ошейник, летит вниз, словно мешок костей, словно кукла без нитей. На долю секунды — тишина. А потом — глухой, жирный хруст.       Хррр… щщЩЕЛК.       Тело замирает на камнях. Вывернутое и невозможно сломанное. На какие же прекрасные вещи способен всего лишь третий этаж. Пальцы в крови. Одна нога под невозможным углом. Голова женщины повёрнута к небу. Шея — разорвана. Глаза — пустые. Но губы шевелятся, как будто кричат без звука, как будто просят.       Кимико смотрит из окна. Улыбка чуть-чуть. Совсем чуть, на краю губ.       Одна — упала. Другая — встала.       В этот момент в кронах дерева — движение. Айри. Сжалась в ветвях и смотрит. Её глаза огромные, испуганные. Она снова притаилась, как всегда. Она увидела. Всё, но не убежала. Кимико повернулась, вытянула руку, в ладони — заколка.       Ключ.       Она показала её Айри и метнула. Заколка врезалась в ветви. Айри едва не упала — но поймала. Сжимала в кулаке, как подарок, как приказ, как надежду и прыгнула вниз. С ветки на ветку, по коре, одним ловким прыжком на землю и побежала. Словно маленький зверек, что несет в остреньких зубках свою первую добычу. Она бежит прочь, но не в никуда, она знает, кому нужна заколка, знает, о ком думала Кимико когда бросала ее в руки Айри.       Кимико осталась у окна, смотрела, как исчезает в зелени ее маленькая, отчаянная соратница и шептала: — Пора.       Кимико выжидала, сидела на краю кресла, чудовищно покойная. Она наслаждалась хрипом и бульканьем доносившимся снизу, словно это была симфония гениального композитора, а не мелодия агонии.       Какая чудесно долгая и мучительная смерть.       Внутри Кимико буря, но снаружи только дыхание. Она знала: Айри уже бежит. Заколка у неё, Либерио получит её, откроет замок своей темницы. Он успеет сделать то, что должен. Успеет, если она продержится.        Пока — тянуть время. Пока — быть куском льда. Пока — не вспыхнуть.       В дверь врывается Яоши, а за ним — трое мастеров. Глаза горят, плечи напряжены, они знают. Он видит окно, пустоту за ним и тело на земле, обезображенное, сломанное, с застывшим ужасом на посиневшем лице. — Ты.       Слово — как удар. Кимико поднимается, слишком медленно, слишком мирно. — Это было не…       Разряд в горло, ошейник вжегся в плоть, словно раскаленный метал. Кимико падает, сквозь зубы вырывается хрип, пена, боль, темнота.       Очнулась она уже в зале. В главной комнате с высокими стенами, золотой тканью, что годы назад потеряла свой цвет. Вокруг ряды лиц. Они были там все. Весь клан Сэмидзу, но ее не было.       Молодец девочка.       У Кимико — синяк под глазом и кровь на губе, порванная бровь кровоточит, а правый глаз почти не открывается. Они били её. Кто-то сдержанно. Кто-то — нет. Чтобы «вразумить». Чтобы добиться ответа. Чтобы наказать. Она стояла в центре, против десятков, против их шепота, их крика, их боли, их гнева. — Она убила её! — Она шпионка! — Она должна поплатится! — Молчать! — рявкнул Яоши.       Он подошёл ближе. Смотрел ей в лицо. — Почему ты это сделала?!       Кимико вытерла кровь с подбородка. — Она предатель.       Тишина. — Я видела. Она пыталась передать кому-то бумаги. Открыть путь наружу. Я хотела спасти тебя, Яоши-доно.       Пауза. Шепот. — Это ложь. — Она врёт. — Но… а вдруг? — Это бред, она просто чудовище! Убийца! — Ты что, не веришь ей? Она пришла из прошлого. Они тогда знали, кто враг. — А ты уверен, что это не ты?       Раздор. Голоса. Лицо Яоши бледнеет. Он теряет их, он слышит это. Кимико смотрит в пол, но улыбается. Чуть-чуть.       Продолжай. Ещё чуть-чуть. Дай Либерио дойти. Пусть МакТень доберёт с полок, и пусть начнётся. Тогда… ты встанешь. Тогда ты встанешь в полный рост.       Резкий всплеск, мощный поток. Проклятая энергия ударила, как взрыв в тишине. Кто-то взвизгнул, другой — выронил свиток. Яоши обернулся, мастера замерли, люди клана не смели шевельнутся. Хранилище артефактов открыто. Никто из них не ушёл. Никто. — Кто… — Кто открыл?! — Там был барьер! — Все здесь…       Шёпот. Страх. Кто-то бросился к двери. — Быстро! Найти его!       Он врезался в невидимую стену. Треск. Писк. Звон костей. Его тело откатилось назад. Он заорал. Тот самый мужчина, тонкий, как и его проклятое копье. — Что это?! Кто поставил барьер?!       Другой бросился следом. — В сторону! Я разберусь!       Он тоже ударился, на этот раз — челюстью, кровь на полу расползалась алой кляксой. Вся комната — в ловушке. Нет, сама комната и есть ловушка. Они внутри и не выйдут. Вокруг паника, крик, ругань. Кто-то пытается разрушить барьер, но слишком поздно, ведь это барьер, что они хранили в артефакте, который был создан их кланом. Его не сломать. Барьер не большой, размером в одну комнату, но настолько хорош, что разве что маги особого уровня способны заметить его, но никто из них не понял: они были слишком ослеплены горем, и кто-то использовал этот барьер против них.       Кимико ползла по полу, медленно, четко прямо, почти не касаясь хаотично мельтешащих ног вокруг нее. Она смотрела только в одну точку. Окно. Там свет луны, шелест листьев, запах сырой земли, она идет туда, на волю, она не отклонится от курса.       Она была тенью, грязной, рванной, но не замеченной. Все были заняты собой. Она дотянулась до подоконника, подтянулась, вывалилась через окно. Первый этаж, мягко, даже слишком. Плечо — хрустнуло. Нога — подогнулась. Грудь — ревёт от боли. Она лежала на земле, мокрая, вся в пыли с туманом в глазах, но абсолютно счастливая. Кимико взглянула на полную луну, на звезды, на тусклую дорожку Млечного Пути и начала гореть.       Она встала, медленно, по миллиметру, по гвоздю под кожу, подошла к окну. Внутри — они. Все. Запертые. В клетке. В панике. В ярости. В страхе. Кимико смотрела на них, как они бегают от стены к стене, судорожно пытаясь найти выход. Звери, совсем обезумевшие от паники, переставшие мыслить, потерявшие души. Она улыбалась. Широко, злобно, с наслаждением, смакуя каждый вскрик. Кимико стояла там и просто ждала, когда хоть кто-то обернется и увидит ее. Ждала, пока они поймут. И тогда… сожжёт.       Сначала её просто видели. Там, за окном. Фигура, прямая, грязная, кровь на щеке, губа разбита, правый глаз заплыл, на лбу кровь. Но стояла и улыбалась. Улыбка не человеческая. Слишком прямая, лишком холодная, слишком весёлая. — Это… — Она! — Она там!       Сначала шёпот, потом крик, а после толпа в ужасе рванула к окнам. Яоши подошёл первым, протянул руку, но пальцы наткнулись на барьер. Такой идеальный, родной, совершенная работа его клана. Щелчок. Искра. Отдача. Скрежет. — Барьер…       Голоса взрываются. — Она нас заперла!       Яоши стучит кулаком по воздуху — напрасно, как в камень. Кимико смеётся, сначала — хихиканье, потом — хохот. Дикий, злобный, как у ведьмы из старых диснеевских мультфильмов. Она откидывает волосы. И говорит. Голос ровный, чистый и каждое слово, как пепел. — Я не думала, что ты окажешься таким идиотом, Яоши, но ты меня удивил. Ты оказался ещё глупее, ещё завистливее, ещё жалче. Ты поверил, что можешь сломать меня? Меня? Ты действительно подумал, что можешь стать Тогой Годжо?       Пауза. В зале — тишина, натянутая как кожа. — Я давала тебе шанс. Всё, что тебе нужно было — отдать мне Сикайкан и отпустить нас. Всё. Только это. Ты мог спасти свой клан, но ты захотел больше. Захотел власти. Славы. Моего страха. Моей боли. Меня. И теперь ты получишь прах.       Яоши заорал. — Убейте её! Сломайте барьер! Включите ошейник!       Он активировал печать, ошейник на шее Кимико вспыхнул и потух. Кимико ухмыльнулась. — Барьеры, Яоши-доно, работают в обе стороны. Ты не можешь убить меня, пока сам — в клетке. Я изучила твои артефакты. Знаешь, те, что делал твой клан четыреста лет назад… ох, они были восхитительны. Благодаря им я смогла поставить этот барьер. Незаметно. Точно. Без следов. Но те, что ты делаешь сейчас, мерзость. Они не имеют права на существование. Как и ваш клан.       Яоши кричал, кто-то бил по барьеру кулаками, кто-то магией. Мастера метались, как мыши, запертые в горящей кладовой. А она стояла. У окна. И вдруг её голос изменился. Стал ниже, тише, как пепел, шевелящийся в костре. — Знаете… когда-то клан Сэмидзу был моим другом. Когда другие плевали на вас, я встала щитом. Я привела за собой Годжо, чтобы вы жили. Чтобы вы были светом. Мне жаль, что я не пришла, когда была нужна. Когда вы умирали. Медленно. Изнутри. Мне жаль. Но то, что я вижу сейчас, не клан, не люди. Животные. Паразиты. Обглоданный остов памяти, прячущийся за именем. Знаете, я обещала, что сожгу. Сожгу всех. Так что… Горите!       Кимико медленно вытащила из кармана печать. Старую и потемневшую, с живой резьбой, пульсирующей. Она посмотрела на неё, словно на старого врага или старого союзника. Активировала. Символ на печати вспыхнул. Огнём. Проклятой энергией. Болью. И она бросила её в окно. Секунда тишины. Секунда — дыхания. И потом…       ОГОНЬ.       Не вспышка.       ВЗРЫВ.       СТЕНА.       ПОЛОЖЕНИЕ КОНЦА.       Окно вылетело с треском. Волна жара ударила в лицо. Рванула ей волосы. Обожгла щёки. Кимико не отпрянула. Внутри зала — АД. Крики. Нечеловеческие. Хриплые. На надорванных глотках. Кто-то упал на колени. Заполз под стол. Загорелся. Завыл. Забился. Другой пытался спасти брата, но тот уже горел. Пахло мясом. Волосами. Мочой. Виной. Кожа лопалась. Люди ползли, тянулись к стенам, царапали барьер, умоляли. — ПОМОГИ! — ПОЖАЛУЙСТА! — ПОЖАЛУЙСТА…       Кимико стояла. Смотрела. Спокойно. Глаза отражали пламя и больше — ничего. Она прошептала, едва слышно, но достаточно, чтобы ее услышал ветер. — Сожгу. Всех. Сожгу.       Кимико стояла ещё долго. Дольше, чем горело мясо. Дольше, чем кричали. Дольше, чем кто-либо внутри был жив. Она стояла и смотрела, как огонь лизал стены, как падали балки, как проваливались крыши. Дом клана Сэмидзу превращался в костяной холм. В прах с именем, которое останется тут навсегда. И Кимико наслаждалась. Губы чуть дрожали. Как у ребёнка, которому дали ту самую конфету. Как у художника, смотрящего на завершённый холст. Как у ведьмы, что выжгла проклятие изнутри. Это было великое очищение. Страшное и бесконечно правильное.       Когда она пошла прочь, утро только пробиралось в небо. Свет — молочный, бескровный, как покаяние. У ворот она увидела её.       Айри.       Девочка сидела на земле, колени прижаты к груди, глаза — в огне. Не отражение. Созвучие. Кимико подошла. Медленно. Без слов. Села на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне. Айри не отводила взгляда. Не плакала. Не дрожала. Просто смотрела. Словно не знала — что чувствовать.       Радость?       Грусть?       Освобождение?       Ужас?       Всё — сразу. Ничего — полностью.       Кимико сказала: — Прости меня.       Тихо. Не как взрослый. Не как убийца. Просто как человек. На секунду. Айри ничего не ответила. Просто посмотрела на пламя и села на землю рядом. Они сидели вдвоём. Как две точки на краю мира. Огонь потрескивал. Дым поднимался. Небо светлело. Спустя время Айри спросила: — Мама?       Кимико опустила голову. — Она… почти мертва. Там, внизу… если подвал выстоит, ты можешь попробовать. Но… Я не верю, что можно вернуть то, что уже разложилось изнутри.       Айри только кивнула. Один раз и больше не было слов. Они сидели. До самого рассвета. Пока мир не стал светлее.       В воротах показались две фигуры. Бежали, запыхавшись, словно только закончили марафон. Пыль под ногами. Свет от луны бледный. Либерио и МакТень. Седые от пепла. Глаза — как луны от паники. На спине у Либерио — мешок. У МакТеня улыбка и ожег на щеке. Они увидели Кимико и Айри и побежали еще быстрее. Хотели схватить, прижать, сказать «живы» — но замерли.       Кимико была вся в крови. Под заплывшим глазом сиял синяк, бровь и губы в кровь. Рука перевязана куском какой-то ткани, но она стояла там перед ними, прямая, не сломленная. — Чёрт… — прошептал Либерио. — Они с тобой… так?..       МакТень присвистнул. — Ну, Золь… Ты как всегда: или в золоте, или в крови. И всегда — в одиночестве. Ну почти.       Кимико усмехнулась. Сухо. — Я вроде говорила вам не спасать меня. — Мы и не спасали, — пожал плечами Либерио. — Мы… проверяли, жива ли ты ещё.       МакТень фыркнул. — Я просто хотел посмотреть на костёр.       Они развернулись, уже собирались уходить, но Айри схватила Кимико за рукав. — Пожалуйста… Возьми меня с собой. Я не хочу быть здесь. Мне некуда идти.       Кимико замерла. Она повернулась в сторону своей маленькой подруги и ее сердце сжалось, до ужаса больно. Худая, бледная. Воплощение печали. Айри стояла перед ней вся в золе, с мокрым от слез лицом. — Нет. Рядом со мной детям не место.       Айри задрожала. Заплакала сильнее. МакТень покачал головой. — Да… Горящие дороги — не для маленьких ног. Там не прорастает ни детство, ни сон. Только следы, и всё в углях.       Кимико шагнула к Айри. Медленно. Села на корточки, делая вид, что каждое движение не причиняет ей боль. Обняла за плечи. Тихо. — Сюда скоро явится человек. Его зовут Сатору Годжо. Он мой… друг. Он добрый. Он сильный. Он… справится. Скажи ему, что ты была тут со мной. Скажи ему, что я прошу его помочь тебе. Он поймёт.       Айри кивала. Слёзы по щекам. Рот дрожал, но она пыталась быть стойкой. — Он точно придёт? — Обязательно.       МакТень опустился на колени. Хрустнул спиной. — Поехали, королева огня.       Кимико, не оглядываясь, запрыгнула ему на спину. — Только не тряси меня. У меня сломано всё, — буркнула она. — Ничего, — отозвался МакТень. — У нас у всех что-то сломано.       Либерио шёл за ними. Смотрел в спину. В небо. Кимико не оглянулась. Не сказала «прощай». Айри осталась у ворот. Маленькая. На фоне пепельного неба. А впереди был путь. И следующий костёр.