Глава 11 Не свидание

      Они вернулись в Токио. Тихо, на цыпочках, сквозь трещины, пока маги искали их за пределами города, Кимико, Либерио и МакТень снова ступили туда, где всё началось. МакТень провёл их на чердак одного жилого дома. Старое здание, потрескавшиеся стены. Дверь скрипит так, будто плачет. — Я тут обычно зимую, — сказал он, разворачивая старый матрас. — Уютненько, не правда ли? Всё что нужно: вид на асфальт и доступ к отчаянию.       Комната была крошечной и пыльной. С одним кривым матрасом, старым пледом и видом на город, где никто не знал, что пепел уже под ногами.       Кимико почти не спала, она сидела у окна. Сломанные пальцы — в повязке. МакТень из подручных материалов соорудил что-то, что едва ли можно было назвать гипсом, но он назвал это «временным божественным щитом». — Даже у разрушенных рук должна быть пауза, — сказал он, обматывая её ладонь. — Чтобы понять, за что стоит хвататься дальше.       Либерио всё чаще уходил. Он искал Гето, словно если найдёт его — всё остальное станет на свои места. Возвращаясь, он тяжело вздыхал, и все понимали, что они всё ещё слишком далеки от Гето.       Кимико оставалась с МакТенем, а МакТень остался с ней. Он не задавал лишних вопросов, он просто был, чистил лезвия, курил, ругался на голубей. И в какой-то момент положил перед ней телефон. — Почти утонул. Но, знаешь, даже вещи, которые хотят сдохнуть, не всегда умеют.       Он ушёл и больше не вернулся к этой теме.       Телефон лежал у неё на коленях, тёплый от ладоней, молчаливый. Кимико смотрела на него, словно он мог взорваться или засветиться, или превратиться в цепь. Она не включала его, просто держала, словно искала в нём ответ на вопрос, который боялась задать.       Кимико сидела у окна, на чердаке пахло пылью, проклятой энергией и кофейным воздухом МакТеня. Снаружи город жил. Шумел. Мигал неоном. А внутри всё застыло. Она смотрела на экран, пустой, чёрный, будто зеркало, отражающее ее изувеченное лицо.       Если нажму — он услышит мой голос. Тот, которого он лишил меня, а я хранила его в себе, как шрам под кожей.       Она вспомнила, как подростком, Сатору с сияющей глупой улыбкой рассказывал ей пошлые анекдоты. А она хохотала. До слёз. Вспомнила сны, в которых она могла только слушать, но не отвечать. Он рассказывал ей о старейшинах. «Ублюдки с интеллектом уровня золотой рыбки,» — говорил он. Рассказывал об учениках: «Панда перспективный, Маки тоже — даже больше, но она меня иногда пугает, как Мегуми, нет, больше чем Мегуми, она вообще без тормозов». А еще он часто говорил о своей тоске: «К Нанами или Сёко с этим не пойдешь. Да ни к кому принципе. Хорошо хоть у меня есть ты, моя маленькая, молчаливая, но самая раздражающая фантазия».       Кимико казалось, что у нее был друг, а она этого не поняла. Четыреста лет Кимико провела будучи безмолвным древом в саду клана, а потом явился он: беловолосый, шестиглазый, взбалмошный балагур, и на некоторое время разделил с ней ее одиночество, а она разделила с ним его.       «Заткнись!» — не унимаясь, звучало в ее голове, печать, которую неосторожно он поставил и лишил голоса. Не намеренное, но предательство. Что если однажды он поймет, как работает печать Тоги? Что если однажды захочет ее подчинить? Ему нужно будет только произносить слова, и она будет сидеть, пока он не разрешит встать, голодать, пока он не даст, как собаке, команду есть. Что если он сделает это, а она в ответ его сожжет? — Не надоело пялиться в коробочку? — голос МакТеня прозвучал неожиданно мягко. Он присел рядом с ней у окна. В руках — его самодельный кофе в железной кружке. — Знаешь, в 1982-м в Греции я выронил свою душу в автомат для газировки. Там был лимонад и любовь.       Кимико не повернула головы. Он продолжил: — Иногда, чтобы вытащить монету из автомата, надо ударить по нему хорошенько. Но есть такие автоматы… если тронешь — снесут тебе руку. Так что, девочка-огонь, сожжёшь ты или согреешь — только ты и узнаешь. Но на кнопку нажми.       Он встал. Как всегда — тихо. Словно воздух расступался сам. — Я внизу, если решишь, что хочешь послушать философию о пластике и вечной любви. У меня ещё осталась закуска 1994-го.       Он ушёл, а Кимико осталась. С телефоном. С собой. С ним.       Если он всё ещё помнит моё имя — я отвечу. А если нет… тогда я нажму ещё сильнее и всё сгорит.       Она смотрела на экран палец дрожал. Губы сжаты. Кулаки стиснуты.       Не делай этого. Не звони. Не давай ему шанса разочаровать тебя. Не давай себе шанса захотеть остаться.       Но её пальцы уже нашли кнопку. «Сатору». Последний исходящий. Кимико нажала, словно вырывала из себя кость.       Гудки.       Один.       Второй.       Третий.       Сердце билось в горле. Кимико отвела телефон, положила на колени. Будто хотела притвориться, что это не она. Но рука осталась прижата к груди. Там, где раньше билось… что-то похожее на веру. И тут — щелчок. Соединение. И знакомый голос. Улыбка. Улыбка, которую она знала. — …Ты? Или это голос моей вины? Потому что если да, ты могла бы хотя бы шептать. Мне тяжело на слуху держать весь список своих ошибок.       Кимико молчала. Дышала. Слишком громко. Слишком часто. Он услышал её. Даже в молчании. — Значит, ты ещё дышишь. И если уж ты звонишь. Значит, ты еще не решила меня убить. Пока.       Пауза. Длинная. Жгущая. Она открыла рот, но не сказала ничего. Слово застряло в горле, словно кость прошлого. — Скажи что-нибудь, Кими… Или, если не хочешь, просто слушай. Я всё равно буду говорить. — Он снова вздохнул. Мягко. Слишком мягко. — Ты в порядке? — он вдруг осёкся и, судя по звуку, хлопнул себя по лбу. — Нет, конечно. Глупый вопрос. Ты не бываешь в порядке. Но ты живёшь. Значит, я не всё просрал.       Она всё ещё молчала. В уголке глаза что-то дрогнуло, но она вытерла, не давая слезе родиться.       Господи, как же ты звучишь. Как я тебя помню. Как ты звучал в снах.       Голос Сатору стал ниже. Чуть тише. Чуть ближе. — Ты нашла то, что искала? — Он замолчал на секунду. — Или всё ещё убегаешь?       Она хотела сказать: Я не знаю, чего я ищу. Я просто бегу, пока не станет слишком темно, чтобы увидеть, от кого я прячусь.       Но она сказала: — Я… — её голос дрогнул, — ещё не закончила. — Тогда… закончи.       Она не повесила трубку, как ей хотелось, но и не ответила. Они просто дышали. Одна в углу чердака, другой — в одиночестве под лампой. И между ними — 400 лет, два телефона и надежда, которая не умирает, хотя старается из всех сил.       Тишина. Он ждал, не перебивая, не подгоняя. Просто слушал её дыхание. Как когда-то во снах, когда она была рядом и не могла говорить. Кимико закрыла глаза. Пальцы всё ещё дрожали. Боль в костяшках сливалась с чем-то другим. — Можешь… — её голос был едва слышен, — можешь рассказать анекдот?       Сатору замолчал. А потом — усмехнулся. — Есть у меня одна шутка про то, как в баре сидят проклятье, маг и бомж. Начинается как анекдот. Заканчивается — как моя жизнь.       Она хрипло рассмеялась. По-настоящему, слишком быстро, слишком отчаянно. Он слышал, как она закрывает рот ладонью — попытка сдержать этот смех, как если бы он был слишком личным. — Продолжай, — прошептала она. — Что, правда? Я думал, ты скажешь «иди к чёрту», а потом сожжёшь мою сим-карту через барьер. — Я могла бы. — Она почти улыбалась. — Но хочу, чтобы ты говорил.       Он молчал, а потом сказал мягко: — Хорошо. Буду говорить. Сколько ты захочешь.       Она выдохнула. — Я не знаю, что делать.       Он ответил сразу. Чётко. — Не надо знать. Просто не вешай трубку.       И она не вешала, просто молчала. А он говорил о чём-то глупом. О Мегуми. О конфетах. О том, как Айри укусила Мегуми за лодыжку, подумав, что тот хочет забрать у нее пирожное. Которое, между прочим, она украла у Сатору. О том, как Панда плюхнулся на Инумаки, и теперь тот ходит с огромной шишкой на лбу. О том, как Маки недавно посмотрела на него так, что у Сатору пробежал холодок по спине, и теперь он старается не попадаться ей на глаза. А еще что Сёко завела новую привычку и зачем-то подкидывает недокуренные сигареты ему в карманы.       А Кимико, она просто слушала, словно училась быть живой. И в этом голосе, между анекдотами и паузами, она снова узнавала того мальчишку, который когда-то позвал ее в свой сон и заговорил с ней. — Ты всё ещё там? — мягко спросил он.       Голос Сатору дрожал не от волнения, а от того, что за этим голосом стояло слишком много. — Я… — замялась она. — Просто пытаюсь не развалиться по частям. — Главное, что ты есть.       Молчание. Он не торопит. Она не убегает. Просто тишина, в которой можно дышать. Хоть немного. — Ты знаешь, я всегда говорил слишком много, — усмехнулся он. — Но с тобой, наверное, это единственный способ не развалиться. — Тогда… продолжай, — сказала она. Тихо, почти шепотом. Словно если сказать громче, что-то испортится. — Я думаю о тебе, — признался он. — Чаще, чем должен. Но это не важно. Важно, чтобы ты знала: я помню. Всё. И если бы мог… я бы хотел увидеть тебя. Просто увидеть. Без разговоров. Без объяснений. Только тебя.       Кимико стиснула пальцы, чувствуя, как гудит сломанная кость. — Не знаю, получится ли. — Я не прошу сейчас. — Он сделал вдох. — Просто… если вдруг ты решишь, что хочешь — я буду. Там, где скажешь.       Она не ответила. Просто слушала и чувствовала, как в груди что-то медленно оживает. Страх? Надежда? Желание?       Он замолчал, а потом добавил: — Наверное, поэтому я всё ещё здесь. Потому что только дураки бегут навстречу страху, а я… я хочу дождаться тебя. Не как мага. Не как угрозу. Как тебя.       Её голос едва дрожал. — Я не вешаю трубку, — сказала она. — Тогда я буду рядом. До тех пор, пока ты не захочешь говорить. Или встретиться. Или… просто молчать вместе.       И они молчали. Мягко. Осторожно. Словно впервые учились дышать в одном темпе. А потом, резко, словно рвя все, что до этого Кимико сдерживала внутри себя, выдохнула: — Парк Янака. У центрального входа. Через час. Будь там.       И положила трубку.       Щелчок. Экран потух. Тишина навалилась так, будто телефон был последней связью с реальностью. Сердце врезалось в рёбра. Ладони вспотели. Грудь сдавило.       Что ты сделала?! Что ты, чёрт побери, сделала?!       Кимико вскочила. Комната захлопнулась вокруг неё, как клетка. Она прошлась туда-сюда, потом снова. Ноги не слушались. Руки дрожали. Воздуха стало слишком много и слишком мало одновременно. — Нет, нет, нет… — бормотала она, начиная метаться по чердаку. — Зачем, зачем я это…       Он придёт. Господи. Он реально придёт.       Она остановилась, глядя в окно, как будто оттуда могла увидеть последствия своего решения. В этот момент дверь скрипнула. МакТень. С сигаретой, с банкой странного напитка, в одном тапке и с какой-то новой историей в глазах. — Так, стоп, — сказал он, оглядывая комнату. — Мы уже на стадии экзорцизма или ещё нет?       Кимико резко обернулась к нему: — Это всё ты! — Ого. Я знал, что виноват в гибели Клеопатры, но это новенькое. — Это из-за тебя я ему позвонила! — почти крикнула она. Голос дрожал. — Я просто сказал тебе нажать кнопку, девочка-огонь. Мы не договаривались, что ты активируешь режим самоуничтожения. — Ты сказал, что я должна выбрать. Я выбрала. А теперь хочу умереть. — Стой. — МакТень подошёл ближе, убрал сигарету. — Так. Глубокий вдох. Ты звонила этому своему дружку шестиглазому или разбудила древнего бога?       Она усмехнулась сквозь злость. Почти всхлипнула. — Сложно сказать. Возможно, он и то, и другое.       МакТень кивнул с пониманием. — Тогда бери мою куртку и духи 90-х. Один раз в жизни выглядим как победа.       Кимико зажмурилась, уткнулась в стены пальцами. — Я не могу. Я не могу туда идти. — Но ты уже идёшь, — сказал он. — Потому что если бы не шла, не паниковала бы как девчонка на первом свидании с судьбой.       Она посмотрела на него. — А если он разрушит всё? — Тогда я помогу тебе собрать новое, — МакТень пожал плечами. — Или хотя бы посажу цветы на пепле. — Я не пойду, — сказала Кимико, остановившись посреди комнаты, как будто земля под ней провалилась. — Посмотри на меня.       МакТень, который уже наполовину запихнул в карман пачку мятных сигарет, поднял взгляд. — Смотрю, — сказал он. — Прекрасна, как конец света. — У меня лицо в синяках. Переломанные пальцы. Я выгляжу, как привидение с помойки. Я не могу пойти к нему в таком виде. — А ты хотела в вечернем платье и на каблуках? — Я хотя бы хотела не выглядеть как голодный проклятый, сбежавший из фильтрационной ямы!       Он усмехнулся. — Пф. Ты забыла, за что постоянно цепляется шестиглазый идиот. В леди совершенство? Нет. В пепел и огонь. — Мне нужно хоть что-то нормальное. Одежда. Лицо. Собираться надо, не паниковать! — Окей, — сказал он, встал, отряхнулся и протянул руку. — Тогда пошли. Сейчас всё порешаем. У меня есть план. Гениальный, как молоток. И не менее надёжный.       Она долго смотрела на его протянутую руку, как будто в ней был ключ от клетки. А потом всё-таки вложила в неё свою.       Они вышли. Тихо, незаметно, петляя по дворам, словно две тени на фоне просыпающегося города. Прошли через три квартала, миновали пустой киоск с мороженым, обломанную арку, усыпанную голубями, и свернули в переулок, где пахло мылом и жареным тофу. — Вот, — сказал МакТень, остановившись. — Судьба.       Кимико подняла глаза. Над ними, на натянутых верёвках между балконами, развевалось бельё. Простыни, майки, а среди них — жёлтое платье. Тонкое, струящееся, словно свет. — Ты не серьёзно, — прошептала она. — Я всегда серьёзен, когда дело касается моды и вторжения на личную территорию. — Это глупость. — Это миссия с высоким уровнем этического колебания. Кроме того, — он указал на балкон, — там никого. Старушка ушла кормить кота. Или призраков.       Кимико всматривалась в платье, как в обещание. — Оно… красивое. — Идёт тебе. Уже вижу. Всё решено.       Он нашёл старую лестницу, наклонил её к стене, кивнул. — Лезешь ты. Я слишком красив, чтобы падать.       Она поднялась. Сердце колотилось, но не от страха. От безумия. От того, что делает что-то, что не имеет смысла. И, возможно, впервые за долгое время — именно это и было правильно.       Жёлтое платье оказалось удивительно лёгким. Как дыхание. Она сбежала вниз, держа его как сокровище. — Вот видишь, — сказал МакТень. — Мы тебя переоденем, расчешем и нанесём тонким слоем уверенности. — А если я всё испорчу? — прошептала она.       Он пожал плечами. — Тогда ты будешь самой красивой катастрофой на этой стороне Токио, — сказал МакТень. Он вздохнул и огляделся. — Так, нужна финальная деталь.       Через пару минут он вернулся с добычей. — Та-даа! — торжественно заявил он, держа в руках сломанный гребень. — Нашёл в мусорке у салона красоты. Половина зубьев на месте. Почти антиквариат.       Кимико закатила глаза, но платье всё ещё прижимала к груди, будто оно могло защитить её от самой себя. — Мы правда сейчас этим… будем? — Да. Потому что ты не пойдёшь к нему, как вихрь войны. Ты пойдёшь как… тишина перед бурей. И, желательно, без гнезда на голове.       Они устроились в тени, в узком переулке между двух домов. Асфальт под ногами был холодным, город за их спинами — шумным и далёким. Кимико села на корточки, колени к груди, платье сжато в пальцах. МакТень встал за ней, аккуратно распутывая её волосы. Сломанный гребень хрустел, но не сдавался. — Ты ведёшь себя так, будто у тебя сегодня первое свидание, — пробормотал он, аккуратно проходясь по длинной пряди. — Это не свидание, — отрезала Кимико. — Конечно, — кивнул он с видом глубокой покорности. — Просто дружеская встреча с парнем, который может свести тебя с ума, если ты на него долго посмотришь. Очень по-дружески.       Она молчала. Лицо было каменным, но уши чуть покраснели. — …А как они вообще проходят? Эти… свидания? Сейчас.       МакТень усмехнулся, словно ждал этого вопроса. — Ну, обычно, ты приходишь. Один приносит цветы, другой делает вид, что не ждал. Потом вы ужинаете — желательно, не в подземелье и не в заброшенном доме. Говорите глупости. Пьёте что-то теплое. Иногда кто-то дарит что-то: значок, перчатки, свои страхи в красивой упаковке. Потом смотрите на звёзды, делаете вид, что не боитесь друг друга. И если повезёт — в конце есть момент, когда всё замирает. Воздух, время, ты. И один из вас тянется вперёд. И не убегает.       Кимико сидела тихо, позволяя себе на секунду представить всё это. Цветы. Тепло. Звёзды. Тишину, в которой никто не боится быть собой. — Звучит… — Безумно? — Нереально. — А ты попробуй, — сказал он, осторожно расправляя последнюю прядь. — Вдруг окажется, что ты тоже умеешь быть частью чего-то… мягкого.       Она кивнула. Один раз. Чуть-чуть. И больше ничего не сказала.       Они вернулись на чердак, как заговорщики. Смеясь, запыхавшись, с платьем, которое казалось святыней. МакТень первым вскочил на старый матрас и раскинул руки, как дирижёр перед финальной симфонией. — Время великого преображения, девочка-огонь!       Кимико, закатив глаза, уже стаскивала с себя лохмотья, прячась за старой вешалкой с куртками. — Только не начинай речь про красоту из пепла. — Поздно! — воскликнул он, таская по чердаку какие-то тряпки и куски материи, словно колдун, собирающий заклинание. — Ты — моя муза. Моя царица уличного гламура. Моё проклятое золото.       Платье лёгло по телу неожиданно хорошо, Кимико понравилось, хоть она и не понимала, что платье выглядит слишком старомодно. Возможно, та пожилая женщина, у которой они украли платье, использовала его как ночнушку или просто как-то, в чем можно пройтись до ближайшего магазина. Жёлтое, тёплое, как свет перед рассветом. Она застыла перед зеркальным обломком старой рамы и не узнала себя. — Быстрее, — сказала она, не глядя на МакТеня. — Времени почти нет.       Они метались по комнате: МакТень пытался расчесать её заново — гребень разваливался в руках, Кимико в спешке пыталась оттереть с лица грязь, выбивая пыль из волос, стирая следы ночи. И тут — щелчок двери. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — голос Либерио прозвучал, как выстрел.       Он стоял в дверях. Потный, уставший, с вечно нахмуренным лицом. Его взгляд метался между Кимико в платье и МакТенем с полураспущенным куском бинта в зубах. — Репетиция свадьбы, — не оборачиваясь, бросил МакТень. — Или пришествия нового армагедона. Пока не определились. — Не смешно. Что происходит?       Кимико всё ещё стояла у зеркала. Не отвечала. — У неё встреча, — сказал МакТень, аккуратно поправляя платье у плеча. — С тем самым. — С кем «тем самым»? — Либерио сделал шаг вперёд. — …Ты шутишь?       МакТень пожал плечами: — Свидание с Сатору Годжо. В парке. Через… — он глянул на часы, — двадцать три минуты.       Либерио замер, как будто его ударили. — Это не свидание, — автоматически отрезала Кимико, даже не поворачиваясь. — Да, конечно, — усмехнулся МакТень. — Просто обмен взглядами и возможный конец эпохи. — Это безумие! — голос Либерио сорвался. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?! Он сдаст тебя Совету! Он использует тебя! Он может…       Он осёкся. Взгляд — на Кимико. На её платье. На её плечи, напряжённые до предела. — …Ты можешь не вернуться, — добавил он тише.       МакТень подошёл ближе, положил руку Либерио на плечо. — Она вернётся. — Ты не знаешь этого! — взорвался тот. — Мы не знаем, что у него в голове!       МакТень кивнул. — Мы не знаем. Но она знает. Или хотя бы хочет узнать.       Кимико так и не вступила в разговор. Она стояла у окна, глядя на город. Мелькание неона в стекле отражалось в её глазах. Мысли были где-то далеко. Там, где старые страхи и новые чувства сталкивались лоб в лоб. — Я нашёл его.       Тишина. Плотная, режущая. Кимико медленно обернулась. — Что? — Я нашёл Гето, — повторил Либерио. Спокойно, чётко. Как будто каждое слово было гвоздём. — Мой человек… он будет ждать нас завтра. Он знает, где ублюдок сейчас прячется.       Чердак будто замер. Даже МакТень перестал вертеться и застыл, со сбитым гребнем в руке. Кимико подошла к Либерио. Медленно. Встала прямо перед ним. Глаза — в глаза. Искала. Смотрела. Проверяла. — Ты уверен? — прошептала она. — Абсолютно.       Кимико не отступила. Не мигая, продолжала смотреть. А потом — улыбнулась. Нервно. Тонко. Как победитель, который уже слышит триумф, но знает, что перед ним ещё битва. — Завтра, — сказала она. — Завтра, — подтвердил Либерио.       Она развернулась и прошла к окну. Смотрела на улицу, но уже не видела её как раньше. Теперь всё вибрировало. Цель, настоящая, осязаемая, стала ближе. И внутри что-то запело. Не страх. Нет. Жажда. Жажда настичь. — Это всё меняет, — тихо сказал Либерио. — Нет, — ответила Кимико, не отводя взгляда. — Это только добавляет огня.