Обучение традициям

Утро началось с резкого света — он пробивался сквозь тонкие щели в дощатом потолке. Я не сразу поняла, где нахожусь. Все казалось сном, пока дверь чердака не отворилась, скрипнув, и в проеме не появилась та самая старушка. В руках она держала таз с теплой водой и свёрток с одеждой. — Вставай, дитя, — сказала она. — Надо привести тебя в порядок. Я покорно вышла из угла. Старушка поставила таз на пол, приподняла рукав моего грязного кимоно и начала тереть мне руки влажной тряпкой. Вода была тёплой, но в ее жестах не было ни нежности, ни заботы — лишь механичность, как будто я была не человеком, а вещью, которой давно пора было вытереть пыль. В этот момент в комнату вошла женщина. Я узнала ее сразу — высокая, сдержанная, с волосами, собранными в идеальный узел. Это была она… «матушка» — та, чей дом это теперь был. Она смерила меня взглядом, морщиница появилась на ее лбу, как будто я была чем-то, что ей подкинули без предупреждения. Она подошла ближе и достала из-за пояса два вида обуви — одни это были высокие деревянные гэта, другие — мягкие дзори, с тканевыми ремешками. — Слушай внимательно, девочка, — сказала она, протягивая мне обувь. — Эти надевай, когда выходишь из дома. Эти — для дома. Мы не показываем босые ноги, как дикие обезьяны. Она присела на корточки, легко, небрежно, и начала сама натягивать мне дзори. — Запомни: это дом гейш. Здесь мы не продаём тело, — её голос стал тверже, — мы дарим искусство. Мы — лицо культуры. Ты теперь часть общины. Молчи и учись. Внимание — твой главный инструмент. Я стояла перед ней, не шевелясь. Всё во мне будто сжалось. Я не знала, что со мной будет дальше, но эти слова звучали как приговор, как граница между моей прежней жизнью и этой. — А теперь — за работу, — сказала она, поднимаясь. — Покажу тебе сад. Там много дел. Мы спустились вниз, и я оказалась в длинном коридоре, освещенном мягким утренним светом. Матушка шла впереди, изредка бросая мне взгляды через плечо. Мы прошли мимо комнаты с закрытой раздвижной дверью, и матушка вдруг остановилась, приложив палец к губам: — Тихо, Хацумомо спит. И по тому, как она это сказала, я сразу поняла — имя Хацумомо здесь произносилось с осторожностью. Словно тень, от которой лучше держаться подальше. Умэ и Аки не спеша несли ведро с водой через узкий коридор, стены которого казались ещё более давящими в тени утреннего света. Каждое движение было как повторяющаяся молчаливая рутина. Умэ едва ли могла удержать волну мыслей, что бурлили внутри. Взгляд её был пуст, но в душе зреяло напряжение. Она едва ли осознавала, что ей предстоит сделать. Мысленно она надеялась на чудо, но чудо требовало другого. — Аки, — шепотом спросила Умэ, — как мне выбраться отсюда и найти брата? Аки посмотрела на неё из-под своих длинных волос, как-то укрывая их слабыми движениями. В её взгляде было что-то странное, что заставляло Умэ чувствовать, что девочка, скорее всего, сама не ожидала такого вопроса. — Ты не можешь выбраться отсюда, — тихо ответила она, слегка оглянувшись, чтобы удостовериться, что их не слышат. — Без разрешения ты не выйдешь из охайо. Здесь много домов, и все они как лабиринт. Умэ невольно остановилась на пару шагов, но тут же продолжила идти, поняв, что, если бы она застыла, то стала бы заметной и вызвала подозрения. — Много домов? — спросила она, едва сдерживая тревогу в голосе. Аки молча кивнула, и они продолжили подниматься на крышу. Шаги эхом отдавались на деревянных ступенях, пока они не оказались на самой вершине, где стояло огромное ведро, наполненное водой. Когда Умэ подняла взгляд, её глаза застались на множестве крыш, которые простирались перед ней. Это были крыши других домов, похожих на этот, одинаково низкие и мрачные, как птицы, запертые в клетке, не имеющей выхода. Вся картина казалась ей бесконечной — как если бы она находилась в центре города, в котором нет ни начала, ни конца. Умэ стояла, вдыхая влажный воздух, и все вокруг стало казаться туманным, мрак сливался с реальностью, поглощая её мыслями. Отдельный момент, который можно было бы считать спасением, теперь был закрыт, как стена между ней и свободой. Её брат… где он теперь? Смог бы он выбраться? И могла ли она, несмотря на всё, найти способ вернуться? — Не переживай так сильно, — добавила Аки с мягким, но пронизывающим взглядом. — Ты привыкнешь. Тебе нужно только научиться быть тенью. Умэ опустила взгляд. В её душе что-то дрогнуло, но надежда всё ещё была. Пока Умэ и Аки продолжали свои работы в саду, складывая вёдра с водой и аккуратно расставляя растения, разговор между ними невольно стал темой, которую не могло скрыть тихое шуршание листвы. Аки, собирая несколько веток и укладывая их в корзину, скинув голову, понизила голос: — Ты знаешь, что я слышала? Всю ночь в комнате Хацумомо был мужчина. Ты представляешь? Умэ, склонившись над травой, затаила дыхание, ловя каждое слово. Эта новость была как нож в её сердце, но она не могла выразить ни удивления, ни тревоги. — Мужчина? — прошептала Умэ, слегка поворачивая голову, чтобы быть уверенной, что они не слышат. — Как так? Почему? Аки посмотрела на неё с хитрым взглядом, словно пытаясь разгадать её реакцию. — Она сказала матушке что была в чайном домике. В этот момент дверь резко распахнулась, и звук был столь громким, что Умэ инстинктивно замерла, словно пойманная на месте. Из комнаты вышла сама Хацумомо. Она скользила по коридору с грацией, будто каждое её движение было заранее прописано в книге правил. — А нельзя ли чуть потише? — её голос был строгим и низким, как шелест скользящей змеи. Она остановилась прямо у двери, осматривая их обоих, словно под микроскопом. Умэ почувствовала, как от напряжения её тело напряглось, а сердце стало биться быстрее. Хацумомо пронзительно взглянула на неё, не скрывая своего презрения. Затем её глаза остановились на Умэ, и она шагнула вперёд, склонившись, чтобы поднять подбородок девочки, взгляд её был холодным и высокомерным. — Это и есть новенькая? — Хацумомо посмотрела на неё, и её губы растянулись в лёгкой усмешке. — Воняет рыбой, — сказала она с презрением, отпуская подбородок Умэ. С этими словами она нахмурилась, и её пальцы слегка шлёпнули Умэ по щекам. Умэ почувствовала, как щёки распалились от удара, но держала взгляд, чтобы не показать ни страха, ни слёз. — Не подходи ко мне близко, — добавила Хацумомо, — не трогай мои вещи и не заходи в мою комнату. От тебя воняет рыбой. Её слова были как камни, отброшенные в лицо. Но Хацумомо даже не дождалась ответа и с высокомерным взглядом обернулась, продолжая свой путь. Усмехнувшись, она не обратила больше внимания на Умэ, продолжая двигаться по коридору в своей безупречной походке. Умэ стояла, обдумывая слова Хацумомо. Словно разорвавшаяся связь с реальностью, она почувствовала горечь в своём сердце. С каждым шагом, который она делала, всё больше осознавала, что в этом доме её никто не будет защищать, и нужно будет научиться не только выживать, но и избегать их презрительных взглядов. Старушка и Умэ сидели за столом, раскладывая ткани для кимоно, каждую складку и каждый уголок аккуратно расправляя. Умэ едва касалась шелковистых тканей, чувствуя, как их гладкая поверхность проскальзывает между пальцами, но старушка рядом была готова прокомментировать каждое её движение, не давая забыть, как важно это занятие. Старушка посмотрела на Умэ, её глаза были полны иронии и недоброжелательности. — Матушка терпит Хацумомо, — сказала она, скользнув взглядом на ткани, — потому что она приносит хорошие деньги. Не забывай это. Умэ вздрогнула, услышав эти слова, но, не успев ответить, старушка продолжила, рассказывая истории, в которых была её неприязнь и почтение одновременно. — Она платит за твою еду и одежду. К двадцати годам она отработала свою цену. Неслыханное дело, — старушка усмехнулась, и её смех был немного зловещим. — С тех пор она славится во всём районе, хе-хе-хе. Умэ тихо кивнула, её мысли были где-то далеко, где-то в том мире, который она только начинала понимать. Но вот её взгляд остановился на шелковой ткани, которую она держала в руках. Вопрос пришёл сам собой, несмотря на её робость: — Это всё её? Старушка тут же засмеялась, а её смех был насыщен презрением и удивлением, как будто Умэ только что задала самый глупый вопрос. — Нет, конечно, это собственность нас всех. Мы все здесь живём для этого, для того, чтобы работать, чтобы платить за своё существование, — старушка ответила, и её голос стал почти угрожающим. — Каждое кимоно, каждый кусочек ткани — это наша работа. Наша жизнь. Взяла ткань из рук Умэ и с гордостью показала узоры на материале, аккуратно разравнивая его. Старушка скользила руками по ткани, словно подчеркивая каждую деталь, каждую ниточку, каждую прорисованную линию. — На такое кимоно из шелка надо работать всю жизнь, — сказала старушка, её голос был полон важности. — Ты понимаешь, что это значит, девочка? Это не просто ткань, это наша душа. Старушка передала Умэ уже собранные ткани, которые она аккуратно складывала, и девушка, несла их в специальную комнату, где хранились все такие материалы. Старушка следовала за ней, и её голос прозвучал за спиной: — Для истинной Гейши нужна красивая одежда, как для истинного художника — кисти. Если она не одевается как подобает, она уже не гейша. Умэ остановилась, услышав её слова. Эти слова были не просто наставлением, а утверждением её места в этом доме. Будь ты Гейшей, и каждый твой шаг, каждая ткань, каждый кимоно должны быть безупречными. Умэ снова ощутила всю тяжесть своей новой жизни, с её непреклонными требованиями и жёсткими правилами. Старушка по-прежнему следила за ней, и взгляд её был полон того же непонимания, что и раньше — как будто она была частью этого жестокого, но очень устроенного мира, в который Умэ только начинала вступать. Умэ подняла ткани и направилась по лестнице в комнату, где их обычно хранили. Множество шагов и тихий скрип старой деревянной лестницы сопровождали её, когда она медленно поднималась. В голове Умэ крутились мысли — её жизнь изменилась настолько быстро, что она едва успевала понять, что происходит. Пока она ставила ткани на верхнюю полку, старушка стояла у дверей, наблюдая за её движениями. Старушка вдруг нарушила тишину своим голосом, который был наполнен каким-то загадочным спокойствием. — У меня есть для тебя новость, — сказала она, её глаза ярко сверкнули, словно готовясь выдать что-то важное. — Матушка решила отдать тебя в школу. Очень скоро ты сама станешь гейшей. Умэ замерла, даже не осознавая, как её сердце замедлило свой ритм. Школа… гейша. Это было что-то новое, что-то, что она не понимала. В её глазах отразился страх, и одновременно неясное предчувствие. Всё происходило слишком быстро, и теперь, когда старушка сказала это, она поняла, что ей не просто предстоит научиться быть частью этого мира, но и стать частью того, чего она совсем не ожидала. — Школа? Я… я не знала, что это нужно, — прошептала Умэ, её голос звучал почти растерянно. Старушка на мгновение посмотрела на неё с интересом, затем ответила с хитрым и немного зловещим улыбком: — Ты скоро поймешь. Не переживай, это всё нужно. Ты будешь учиться, и как только ты закончишь, твои глаза станут не только твоим достоинством, но и твоей силой. Ты станешь одной из нас. Слово «нас» повисло в воздухе, и Умэ ощутила, как оно проникает в её сознание. Как бы она ни сопротивлялась, как бы ни пыталась понять, она не могла избавиться от мысли, что её жизнь уже не принадлежит ей самой. Всё было решено за неё. — Что я должна буду делать в школе? — спросила она, чувствуя, как в её груди накапливается тревога. Старушка тихо рассмеялась, и её смех был каким-то хищным, почти издевательским. — Ты научишься танцевать, петь, разговаривать так, как этого требуют от гейш. Всё, что ты сделаешь, будет направлено на то, чтобы стать идеальной. Ты научишься быть непревзойдённой, — старушка добавила с улыбкой, которая казалась далёкой и холодной. Умэ почувствовала, как её живот сжался от волнения, но она не знала, что может ответить. Всё её существо сопротивлялось тому, что она услышала, но, в то же время, она понимала, что выбора у неё нет. Она должна была пройти этот путь. — Ты пойдёшь в школу на следующей неделе , — сказала старушка, заканчивая свой рассказ. — Так что будь готова. Скоро начнётся твой новый путь.