Отравленная доброта

Поздно вечером в доме царила тишина — даже бумажные стены, казалось, уснули, убаюканные монотонным шорохом дождя. Но внезапно раздались громкие шаги и неуверенный, пьяный смех. Умэ уже собиралась лечь спать, когда раздался стук в дверь. Она поспешно отворила — и на пороге появилась Хацумомо, покачиваясь, прижимая к себе другую гейшу, такую же нетрезвую и раскрасневшуюся. — Тихо, тихо! — прошептала подруга, не в силах сдержать хихиканье. — Хацумомо, с такой громкостью ты привлечёшь демонов. Разве ты не слышала? Сегодня в соседнем охая пропала девочка! — Ой, демоны, — пропела Хацумомо, грациозно поднимаясь по ступеням, как будто и не шаталась вовсе. — Если бы демоны и пришли, они бы мимо прошли. Я слишком прекрасна, чтобы быть съеденной! Меня можно только любить… или боготворить, — она сделала театральный жест, чуть не потеряв равновесие. Подруги прыснули от смеха, и, сдерживая их, Умэ прикрыла дверь и оглянулась на темные комнаты. Когда они вошли в дом, воздух наполнился ароматом саке и благовоний, оставшихся с вечерней службы. Они шагали по коридору, слегка виляя, как будто танцуя на зыбком мосту. — Ты слышала, что сказал Накаока-сан? — спросила подруга гейша, и в её голосе прозвучал вызов. — Он теперь интересуется той… — но не успела она договорить, как Хацумомо остановилась. В её лице что-то переменилось. — Повтори, — прошипела она, резко обернувшись. Подруга испуганно замерла. — Я… я просто… не хотела обидеть, Хацумомо-сан. — Больше не смей называть это имя в моем доме, — сказала она с почти звериной яростью в голосе. — Поняла? — Простите, — только и прошептала та, опустив голову. В тишине, которую нарушал лишь стук их шагов, они дошли до комнаты Хацумомо. Та распахнула дверь, прошла внутрь и, достав свернутую ткань из комода, аккуратно развернула её на полу. В мягком свете бумажного фонаря засверкало кимоно — глубокого фиолетового цвета, с вышивкой в виде золотых журавлей, парящих над волнами. Оно будто дышало роскошью. Комната наполнилась золотистым светом лампы, и фиолетовое кимоно на полу словно зажило собственной жизнью, мягко переливаясь в темноте. Хацумомо с нежностью, почти любовно провела пальцами по ткани, наслаждаясь её шелковистой поверхностью. — Узнаёшь? — с лукавым блеском в глазах обратилась она к своей подруге. Та подалась вперёд, затаив дыхание. — Это же… кимоно Сэтсуко-сан? — её голос стал почти шёпотом. — Из Охайо Камэдо? Но как ты…? — Подкупила прислугу, — равнодушно ответила Хацумомо, как будто речь шла о покупке риса. — Деньги, как ты знаешь, открывают любые двери. Даже шкафы. Она разложила кимоно, выпрямила его складки — как будто готовилась к ритуалу. Затем, отодвинув подушку, вынула коробочку с чернилами и положила рядом две кисти. — Устроим немного веселья, — усмехнулась она, передав кисть подруге. — Хочешь расписать её? Может, чёрный журавль вместо золотого? Подруга взяла кисть, но рука её дрожала. — Хацумомо… если Сэтсуко узнает… — Узнает? — с притворным удивлением переспросила та, присев на пятки. — Ты думаешь, я оставлю след? Я не настолько глупа. Это всего лишь игра. Когда подруга продолжала колебаться, взгляд Хацумомо скользнул в угол комнаты, где затаилась Умэ, надеясь, что её не заметят. — А вот и наша маленькая птичка, — с ласковым, но ледяным голосом позвала она. — Иди сюда, Умэ. Та нерешительно подошла, вжимая подбородок в плечи, будто желая спрятаться от взгляда хозяйки. Хацумомо усадила её рядом и вложила в руки кисть. — Помнишь, ты говорила, что докажешь мне свою преданность? Умэ молчала, глядя на чернильную кисть, как на змею. Та дрожала в её руках, оставляя каплю на колене. — Нарисуй что-нибудь, — тихо, почти певуче произнесла Хацумомо. — Всего лишь точка. Вот здесь… — она указала на край подола. — Не бойся. Это будет наша маленькая тайна. Умэ дрожала, но в глазах Хацумомо не было ни намёка на возможность отказа. И она, не в силах ослушаться, поставила крошечную точку. Смех Хацумомо взорвал тишину комнаты — искренний, довольный и тревожно зловещий. — Молодец, — сказала она, взяв девочку за руки. — А теперь — давай вместе. Она обвела её ладонями кисть и повела её по ткани, оставляя тёмные следы на золотых журавлях. — Вот так, смотри, как красиво, — в её голосе звенела странная, колючая радость. — Видишь как просто и весело? Комната наполнилась запахом чернил, шелеста шелка и звоном её довольного смеха. А у Умэ внутри всё сжималось, будто что-то безвозвратно рушилось. И всё же она продолжала следовать её руке. Свёрнутое кимоно было тяжёлым не только от ткани — оно словно несло в себе грех, чужую вину, которую теперь тащила на себе Умэ. Обвёрнутое аккуратно, как будто ничего не произошло, оно лежало в её руках, но каждый шаг казался всё тяжелее. Хацумомо и её подруга наблюдали из тени верхнего балкона, то и дело хихикая, прикрывая губы рукавами. — Иди, иди, — прошептала Хацумомо, — птичка должна летать… Умэ шла, почти не дыша. Пройдя переулок, она поднялась на крыльцо Охайо Камэдо, дрожа от страха. Она села на колени у порога, поставила свёрток и, не поднимая головы, уже собиралась встать и убежать, как дверь перед ней отворилась. На пороге стояла женщина с высокой осанкой, чьё лицо, казалось, излучало свет. Величественная, как богиня с картин, она не сказала ни слова, только пристально посмотрела вниз, на девочку. В этот взгляд было вложено всё: и вопрос, и упрёк, и непонимание. Умэ вскрикнула от страха, поднялась и, не оглядываясь, побежала прочь, слёзы слепили ей глаза. За её спиной осталась тяжёлая тишина. ⸻ На следующий день напряжение висело в воздухе как перед бурей. Умэ стояла у сада, опустив голову. Матушка, нахмуренная, сжала в руках веер, словно желая ударить не им, а словами: — Ты хоть представляешь, сколько стоит кимоно Сэтсуко-сан? — её голос резал. — Это не игрушка, не тряпка! Ты опозорила наш Охайо, нашу честь. Ты — вор! Ты… деревенская глупышка! Умэ стояла, не в силах даже заплакать. Сердце билось где-то в горле. Матушка выхватила сикаябо — бамбуковую палку для наказаний — и ударила по колену. Умэ вскрикнула, подогнув ноги. — Не только опозорила, но и врала! — продолжала матушка, снова и снова ударяя. — Ты думаешь, Хацумомо стала великой просто так? Да ты даже не заслуживаешь носить её сломанные сандалии! Подошла старушка, хромая, с тревогой на лице: — Позволь мне, матушка. Я… сама накажу её. Она ещё слишком мала, не понимала, что делает. Матушка сердито вздохнула и махнула рукой: — Как знаешь. Только чтобы я больше не слышала о ней ни слова. Старушка жестом велела Умэ пройти с ней. В саду она велела ей ложится на живот: — Ложись. Придётся немного побить. Иначе матушка подумает, что я тебя жалею — тогда она вернётся сама. Потерпи, милая. Я сделаю, как можно мягче… Умэ, вся в слезах, легла на живот, стиснув зубы. И всё же каждый удар палки отзывался болью не только в теле, но и в сердце. За окном звучал звон вечернего ветра, смешиваясь с её криками. В кабинете, в другом конце дома, матушка сидела за бумагами, затянулась из длинной трубки и, не дрогнув, повернула ручку радио, увеличив громкость. Заиграла традиционная мелодия — будто бы заглушая не наказание, а стыд, расползающийся по дому, как пятно туши на рисовой бумаге. После наказания Умэ лежала в саду на холодной земле, промокшей после утреннего дождя. Тело ныло, одежда прилипла к коже, но сильнее боли было только чувство обиды и одиночества. Она не плакала — слёзы уже высохли, оставив после себя только красные глаза и немой вопрос: за что? Из тени, как всегда, неспешно появилась Хацумомо. Она грациозно ступала, держа в руках веер, которым лениво обмахивалась, и с самодовольной улыбкой наклонилась над девочкой. — Я же сказала — пробраться незаметно, — её голос капал, как яд. — А теперь весь район гудит о “вредной рыбке из деревни”. Умэ с усилием подняла голову, глядя на Хацумомо снизу вверх: — Я… сдержала обещание… — с трудом выговорила она. — А теперь… скажите… где мой брат? Хацумомо хмыкнула и прикрыла веер: — Живёт он в доме «Сираюки». Знаешь такой? Он в квартале Сэкино. Там мальчики работают, доставляют уголь и воду. Там он. Точно. Наступил вечер, и тучи вновь затянули небо. Мелкий дождь моросил с серого горизонта. Хацумомо выходила на приём к богатым клиентам — в своём лучшем кимоно, с волосами, уложенными как у богини. Умэ шла позади, держа над ней зонт. Она промокала вся, от макушки до пят, но никто не обращал внимания. У Хацумомо не должно быть тени, только сияние. У входа в чайный дом Хацумомо, не взглянув даже на девочку, сказала: — Жди. Я могу быть долго. И скрылась за дверью, где смех, музыка и запах благовоний смешивались в пьянящую атмосферу взрослых игр. Умэ осталась снаружи, под дождём, наедине со своими мыслями. Несколько минут она просто стояла, потом закусила губу, оглянулась и побежала прочь. Дом Сираюки… Квартал Сэкино… Она спрашивала у прохожих, у лавочников, у носильщиков. Её голос дрожал, одежда прилипала, ноги сбивались в кровь. Наконец она нашла ворота. Стучала, звала — но никто не открывал. Дождь усиливался. Она уже хотела уйти, когда услышала знакомый голос. — Я сказал — я успею к утру! — грубо выкрикнул мужчина. Из-за угла появился Гютаро. Взрослее, исхудавший, с синяками под глазами и тяжёлым грузом на плечах. Мужчина, ругаясь, ушёл прочь, а Гютаро опустил взгляд. И тут он увидел её. — …Умэ? — прошептал он, как будто не верил своим глазам. Они бросились друг к другу и прижались крепко, почти не дыша. В этот момент всё исчезло — и дождь, и боль, и тьма. Остались только они. — Я так искал тебя… я думал, тебя увезли далеко, — его голос дрожал. — Но теперь ты здесь… — Гютаро… — она смотрела на него с отчаянием. — Я видела, как тебя… Он покачал головой: — Ш-ш… Слушай. Завтра, когда солнце сядет — приходи на мост через реку. Я накопил денег. Мы сбежим. Вместе. Обещаю. Умэ кивнула, сжав его руки, но в ту же секунду послышались шаги и голос: — Гютаро! Где ты там? Он испуганно оглянулся и резко толкнул Умэ в сторону: — Уходи! Сейчас! Если увидят — всё пропало! Она замерла, но взгляд брата был строг, как у взрослого. Он уже не был мальчиком. — Беги, Умэ! И она побежала обратно, в темноту улиц, промокшая, дрожащая, но с сердцем, которое впервые за долгое время билось от надежды. Я бежала обратно из Страюки, сердце грохотало, как барабан. Когда знакомые фонари окейи показались в темноте, я впервые за весь день вздохнула с облегчением. Внутри было тихо, как будто ничего не произошло. Я на цыпочках прошла в прихожую, опустилась на колени и, вытирая пот со лба и шеи, пыталась унять дрожь в теле. Я уже начала верить, что мой побег остался незамеченным, как вдруг заметила — дверь в комнату прислуги была приоткрыта. Это было странно. Обычно ее держали плотно закрытой, особенно в ночное время. Щель была узкая, но тянула прохладой, как будто внутри кто-то оставил окно открытым. Я затаила дыхание. Оттуда доносились какие-то звуки — тихие, липкие, прерывистые. Я на секунду надеялась, что это просто крыса, шарящая по остаткам еды. В худшем случае — это могла быть Хацумомо. И тогда мое возвращение в окейю становилось самой глупой ошибкой в моей жизни. Я пригнулась и осторожно проползла по коридору, сердце стучало уже не в груди, а в ушах. С трудом приблизившись к двери, я заглянула в щель. В тусклом свете почти ничего не было видно. Лишь нечто бледное и подрагивающее — я решила, что это крыса, жующая что-то, сидя верхом на… я не сразу поняла, на чём. По бокам от нее лежали два темных свертка — я машинально подумала, что это рулоны ткани. Я уже потянулась, чтобы прикрыть дверь, как вдруг услышала женский стон. Мороз пробежал по спине. В следующее мгновение из тени поднялась голова. Это была Хацумомо. Ее взгляд прямо встретился с моим. Я отпрянула от двери, как будто обожглась. То, что я приняла за ткань, оказалось ее ногами, а «крыса» — бледной рукой ее любовника, высунувшейся из рукава. — Что случилось? — услышала я мужской голос из-за двери. — Здесь кто-то есть? — Все в порядке, — прошептала Хацумомо. Пауза. — Я сказал… здесь кто-то есть? — Да нет здесь никого, — отозвалась Хацумомо с легкой усмешкой. — Мне тоже показалось, будто кто-то был, но, наверное, просто ветер. Я замерла в темноте, затаив дыхание. Мне было совершенно ясно: Хацумомо видела меня. Она просто не хотела, чтобы ее любовник узнал об этом. Я медленно поползла обратно к холлу, чувствуя себя так, словно на меня обрушился целый дом. Из комнаты еще какое-то время доносились стоны и шорохи, но вскоре всё стихло. Когда Хацумомо и ее гость вышли в коридор, он вдруг остановился и уставился прямо на меня. — Этой девочки раньше не было здесь, когда мы входили, — сказал он. — Не обращай внимания, — ответила Хацумомо спокойно. — Она сегодня ушла из окейи без разрешения. Я потом с ней разберусь. — Кто-то следил за нами, — произнес он с раздражением. — Зачем ты мне врешь? — Накаока-сан… — сказала она, голос ее стал мягким, почти умоляющим. — Вы просто раздражены. Завтра будет новый день… — Я не хочу тебя больше видеть. — Я ждала вас весь вечер, — продолжала она, — и готова прийти хоть на дно реки, если вы скажете. — Я нигде не хочу с тобой встречаться. Моя жена теперь следит за каждым моим шагом. — Тогда приходите сюда. У нас есть комната прислуги… — Если тебе нравится, когда за тобой подглядывают — пожалуйста, — сказал он. — Но я иду домой. Мне это всё надоело. — Накаока -сан… пожалуйста, — тихо прошептала она, едва сдерживая дрожь. — Обещайте, что вы придете… хоть когда-нибудь. — Я уже говорил тебе — однажды я просто не приду. Звук хлопнувшей двери отразился в моем животе, как удар. Хацумомо стояла неподвижно, будто окаменев, затем медленно повернулась ко мне, смахивая со щеки слезу. — Ну что, маленькая Умэ, — проговорила она, — навестила братика? — Пожалуйста, не надо, Хацумомо, — сказала я. — А потом вернулась и начала подглядывать за мной? Ее голос стал резким. От крика проснулась одна из старших служанок, приподнялась, но тут же получила от Хацумомо окрик: — Иди спать, старая ведьма! Та лишь покачала головой и снова легла. — Хацумомо-сан, — попыталась я объясниться, — я сделаю всё, что вы скажете… Мне не хочется, чтобы матушка расстроилась. — Конечно, сделаешь, — усмехнулась она. — Но у тебя будут проблемы. Скажи честно — ты встречалась с братом? Строили планы о побеге, да? — Нет… я… я просто относила сямисэн… — Это заняло у тебя больше часа. Неужели ты считаешь меня дурой? Я молчала, не зная, как оправдаться. Тогда Хацумомо ушла наверх. Когда вернулась, в ее руке блестели деньги — больше, чем я когда-либо видела. — Ты ведь хочешь убежать, да? Что ж, хорошая мысль. Чем скорее ты исчезнешь, тем лучше. Возьми. Я стояла, не двигаясь, и тогда она сама затолкала деньги мне за пояс. А потом произошло нечто странное — она стала похлопывать меня по голове, словно мать. В её взгляде была странная мягкость. И всё же это выглядело фальшиво, как если бы лиса решила притвориться кошкой. Внезапно она схватила меня за волосы и резко дернула, так что я вскрикнула от боли и едва не упала. Второй рывок — и я уже не могла удержать слёзы. Она тащила меня по коридору, крича на всю окейю. — Матушка! — позвала она, стуча в дверь. — Матушка, проснитесь! Матушка появилась быстро, раздражённая, завязывая пояс на ходу. — Что здесь происходит? — Эта девчонка! Она украла мои украшения! Она начала меня избивать. Я сжалась на полу, крича и умоляя остановиться. Старушка и матушка с трудом оттащили её от меня. — О матушка, — заговорила она, — я видела, как Умэ разговаривала с мужчиной на аллее. Вернувшись, обнаружила, что моя шкатулка с драгоценностями вскрыта. Я выбежала — и увидела, как она передает что-то мужчине. Она собиралась сбежать. Вот её благодарность за всё, что вы для неё сделали! — Хватит, — тихо сказала матушка. — Иди и проверь, что пропало. Когда мы остались вдвоём, я посмотрела на неё снизу, сквозь слёзы. — Матушка… это всё неправда. Хацумомо была в комнате прислуги со своим любовником. Он её разозлил… она вымещает злость на мне. Я ничего у неё не брала. Матушка молчала. Я не знала — слушает она меня или нет. Вскоре вернулась Хацумомо, вытирая глаза. — Пропала моя изумрудная брошь, — произнесла она печально, с надрывом. — Та самая… Это она продала её. Моё украшение! Кто дал ей право?