Показать ей этот мир заново | Итэр

　　　　　Щелчок. И подталкиваемая легким ветерком фотография оказывается у Итэра в руках. Он аккуратно и бережливо трясет той — на плёнке проясняется довольно-таки простая композиция. Пара соек, желтое дерево гинкго и пиро-попрыгунья, которая крупным планом попала в кадр. Конечно, путешественник потом разобрался с ней во избежание неприятностей, но несмотря на это... Снимок вышел то, что надо. 　　　　　Гильдия непременно оценит старания. 　　　　　А Паймон обрадуется золотой море. В конце концов... Его новые поручения связаны именно с этой забавой? Фотографии, снимки и круговерть блестящей фотопленки. Люди, цветы, насекомые и даже хиличурлы. Если пристальнее присмотреться к деталям объектива... То этот мир, определенно — один огромный цветастый пазл. Итэру нравилось собирать его по кусочкам — лишь бы никакая Паймон не жужжала над ухом и не говорила, как лучше. Путешественник и не думал, что такое простое и до боли обыкновенное занятие... Будет таить в себе что-то большее, чем просто зафиксированная реальность — секунда в секунду — на бумаге. 　　　　　Щелчок. А на фотокамере теперь нелепо красуется пробегающая ящерица, которая так тщетно пыталась спрятаться в кустах шелковицы. Щелчок за щелчком — и на снимках красуется почти что весь Тейват — от Мондштадта до Инадзумы; все-все его наимельчайшие подробности во всей их мимолетной красе. И даже парочка подводных регионов — ракушки, вишапы глубин, говорящие грибы и вообще... Даже то, что Итэр ни в одних мирах не видел. Поэтому нужно обязательно... 　　　　　Обязательно показать сестре. Наверняка за эти пятьсот лет его сна, даже если ей был и знаком этот мир сполна... Она многое упустила, не так ли? Не успела насладиться всеми красками, всей смесью живых и нет существ — он знает, понимает, что у сестры была иная цель, которую только-только ему предстоит понять. Однако Итэру хотелось запечатлеть многое. И из рук в руки передать ей, улыбнуться и понять... Что их дороги рано или поздно будут одной сплошной, а пока... Итэр предпочел начал свою фотопленку с самого обыденного и простого. С того, что было всегда под «рукой». 　— Паймон, встань у того цветка. Итэр уже подготовил камеру, но его непослушный компаньон возмущалась и возмущалась. А впрочем... и так сойдет. Сама виновата. 　　　　　Щелчок. Он не будет против, если Люмин увидит её недовольное лицо. Именно такое, какое оно есть сейчас — застывшее в неподдельном мгновении. И Итэр также непременно пожалуется на её огромные три желудка и вообще на беспрекословную болтливость и длинный язык. А Паймон, кстати, как нельзя более натуральной получилась на этой фотографии — без доли своей напускной фальши! 　— Эй! Отдай сюда! Итэр мотает головой — не заслужила. Теперь она будет во всем своем истинном обличии на фотографиях, которые он складывает в аккуратную стопку в свою сумку. Впереди столько нужно повидать; столько всего записать на длинную фотопленку... 　— Не паясничай, Паймон. Иначе останешься без обеда. Как-то в одном мире говорили, что фотокамеры — ловцы душ: если сфотографировать что-то живое, то его душа — в твоих руках. И делай что хочешь! А если и вовсе человека... В общем, было в этой легенде что-то необычное и завораживающее, но верилось, конечно же, с трудом, однако... Эта легенда с другого мира, которая всплыла в голове Итэра резко, словно молния, — так или иначе, она сейчас уже имела совсем другой смысл и даже вес. 　　　　　Итэр смотрит на недавно сделанный снимок... 　　　　　Может, в них действительно живут души? 　　　　　Статичные, замершие в одном мгновении. 　　　　　Заточенные, словно в бездне. Да уж, становится явно не по себе — путешественник сглатывает. Но так или иначе — даже если в этих фотографиях и заперта душа, то её крохотные частички. Паймон всё также одухотворенно жужжит над ухом, а ящерицы мирно разбегаются под подводные камни по своим делам. Может... 　— Лови, — командует Итэр, подкидывая камеру в воздух. Паймон ловит её на лету, не переставая ворчать. 　— Да что ты себе позволя...! 　— Сфотографируй меня. Я... Хотел бы оставить пару фото для очень близкого человека. Паймон замолкает — даже ей понятно, что к чему. Молча кивает, прицеливая объектив прямо на янтарные глаза путешественника и его макушку. Она научилась так или иначе понимать Итэра, понимать его тревоги, его грусть и потаенные, словно бездна, мысли. Он так или иначе... Искал только её, Люмин, одну. 　　　　　Щелчок. Итэр посвящает этому кусочку фотопленки, который легким дуновением ветра вылетает ему прямо в руки, свою улыбку — ни без оттенка ностальгии и грусти. А также... Самое главное — душу. Пусть и самую малую часть, которую бы он мог отдать Люмин. 　　　　　Фотокамеры, верно, — ловцы. 　　　　　Мгновений, улыбок и душ. И даже если вдуматься чуточку больше, чем нужно; всмотреться ближе в руке фото... Неимоверная печаль, словно плотный снежный ком, накрывали его с головой. Но он старался — ради неё. Улыбнуться на этом самом куске фотопленки, что так трепетно сжимал пальцами; улыбнуться перед этим прямо в объектив. Ведь Итэру так хотелось показать сестре то, что она не видела столетиями. 　　　　　И это был он. Частичка её. 　　　　　Родной брат. Итэр. Хоть и печаль душила до сих пор, путешественник понимал — она должна сойти на нет. И можно ли разве продолжать свой ход далеко-далеко по Тейвату, ища её, Люмин, без доли уверенности и улыбки? 　　　　　Ведь в конце концов... 　　　　　Итэр покажет ей этот мир заново.