Он устал, а мир погас | Итэр & AU, где Итэр постепенно теряет зрение, находясь далеко от сестры

　　　　　　Он искал её; бороздил Тейват. 　　　　　　Косо смотрел на небесные замки; 　　　　　　и мечтал провалиться сквозь землю. 　　　　　　Прямо к ней. В бездну. 　　　　　　И как можно скорее. Но чем дальше Итэр шел, преодолевая вереницы путь; тем больше он блуждал из угла в угол. 　　　　　　В самом в себе. Буквально. 　　　　　　Теряясь и не находя света — Люмин; 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　и верной к ней дороги. Итэр терял краски, очертания; силуэты хаотичными полосами скользили вдоль рассеянной сетчатки глаз. И перед янтарным взглядом постепенно простиралась лишь одна дорога. Без подробностей: травинок, камушков, цветов. Он даже едва ли мог развидеть фигуры людей — только их вопрошающие о чем-то голоса. Хоть слух и становился острее, но пропадало желание и слышать — Итэру едва ли было дело до всех них. Ведь этот мир губил его, а может быть, и вовсе его собственная сестра? Но Итэр откидывал эту мысль прочь — вздор, навеянный напрасностью его пути. Ведь Люмин хотела, чтобы он прошел через всё, через что прошла она сама. Не так ли? Чтобы он — своими глазами — упавшие узрел небеса, эти несправедливые истины Тейвата. Весь мир, его созидание, систему и устройство… Она хочет, чтобы даже самая маленькая нить в огромном полотне звезд была им увидена до самых рваных и мелких волокон. 　　　　　　Однако ища на всё ответы… 　　　　　　Итэр лишь получал вопросы. Но тем не менее — глаза — главный атрибут путешественника, медленно меркнул. Светлячок надежды терял свет. Умирал, блуждая в клети мук. Так и не находя то, к чему стремился. Ради чего горел; ради чего так отчетливо видел каждую травинку этого мира. Итэр в беспомощности, подобно озлобленному и намученному страдальцу, хватался за собственные глазницы. С одним лишь желанием — вырвать, сдаться и забыть. Но благодаря задушевному теплу и обещанному концу этим странствиям — он наступал себе на горло. Но, может, уже и вовсе зря? 　　　　　　Он искал её. 　　　　　　Бродил, кажется, по этим землям — столетиями. Огромные вулканы; жар Натлана, опаляющий щеки и пшеничный локон волос; влажность Фонтейна, журчание рек и полные сапоги вод. Одинокие холода Снежной; метель и вьюга — не такие уж ему и товарищи. Итэр искал везде — осталось только кануть на дно Бездны. Там, говорят, до абсолютной черноты — глаза во тьме сломаешь. 　　　　　　Но он видел только лишь один ориентир. 　　　　　　Весь оставшийся мир ему не интересен. Он шёл, слушая треск костров, вой метели и рокот столь недружелюбных вод. Итэр прошёл везде — но так её и не нашел. И даже если Итэр ослепнет, то он не забудет треск каблуков, шелест экзотического платья и этот голос — голос, просящий нотками безмолвного равнодушия — только о спасении. Он шёл, завершая падением в темноту свой израненный душою путь. Итэр… Почти её нашел. 　— Сестра? — сердце предательски ёкнуло. 　　　　　　Итэр на дне. 　　　　　　Сквозь стужу; 　　　　　　сквозь выжженные черным пустоши… 　　　　　　Он тянет руку. Вслепую. 　　　　　　Он её нашел. Точно. Особая связь близнецов; особые чувства, когда из них один рядом-рядом. Сердце дрожит, дробью по грудной клетке играет, словно на клавесине — Итэр продолжает искать. Руками. Слепо и отчаянно. Глаза уж давно потеряли спектр ощущений цветов, а красоты мира — да нужен ли ему этот мир вообще?! — сгущались перед ним. У Итэра давно только одна единственная, словно морок, цель — сестра, сестра, сестра… 　　　　　　Но он устал. 　　　　　　А мир погас. 　　　　　　И бездна давно поглотила его. — Сестра? — вновь отчаянное в пустоту. Итэр бежит, спотыкается о злые потемки; снова ищет её наощупь руками. Подушечками пальцев пытаясь нащупать не только прелый воздух, но и её плечи, платья шлейф; её, Люмин, потерянную в Богами забытом месте. Или же в месте Богами погубленное? 　　　　　　　　　　Только вот это всё — уже не важно. Её руки накрывают его голову, тянутся к лицу, к щекам... Но быстро отдергиваются прочь. Мимолетное касание — свет в глазах. Как иронично. Она, Люмин, сияла для него; она — часть его. Только вот… Безропотное, тихое. Местами огорченное, жестокое: 　— Ещё рано, Итэр. И она уходит. Забирая у Итэра с собой не только свет в глазах и ясность век… 　　　　　　Но и все краски мира. 　　　　　　И самое главное — цель. 　　　　　　Саму себя. Он не видел. Итэр слеп. Только в голове, словно вихри плачущей бури, по памяти кружились образы белого платья, лилий в пшене волос и этот янтарный, почти что безнадежный взгляд. И холодное, почти что лишенное веры набатом в его голове отбивает злостную, приевшуюся в отчаянии напоследок дробь: 　　　　　　　　　«У меня больше нет сил ждать, сестра…»