А потом... он уснул | Итэр & история о Канне Капацири

　　　　　　　　　«Канна… Канна Капацири!» 　　　　　　　　　　　　　　　«Теперь это твоё имя.» На Цуруми царил вечный туман. Местные легенды говорят, что там образом Громовая Птица — местная богиня — защищала своё драгоценное население от тьмы из вне. Однако теперь остров одинок. Люди были уничтожены, а туман и по сей день простирается на каждом его уголке. Только вот… Итэр знал, что тьмы извне не было. Как и Громовой Птице, иронично, на самом деле было всё равно на людей. Они для неё — мелкие жучки. Зоркие глаза с высоты птичьего полета смотрели на них, как на назойливых насекомых. Но однажды её покорило пение — сладкое, утешающее в ней грозовую бурю, шторм. Человеческое, столь отдаленное для таких птиц, как она. И, спустившись поодаль источника мелодии, Громовая Птица впервые так близко увидела человека. 　　　　　　Люди для неё были по-прежнему малы, ничтожны. Громовая Птица лишь задирала клюв. Ей не было дела до подношений, до всех этих ритуалов — человеческая несусветная глупость, которая так трепетно искала защиты и поддержки богов, которым на людей откровенно нет и не было никакого дела. 　　　　　　　　　　　　　Но это Дитя было другим. 　— Меня зовут Ру! А тебя? Громовая Птица молчит. Ей едва ли знакомы людские слова — вернее, для неё это был просто шум. Порой назойливый, порой… Просто лишенный смысла. И именно они, слова, едва ли имели для неё вес — людям и так было проблематично друг до друга достучаться, договориться и уж тем более подобрать нужные слова. А ей — подавно не хотелось вникать в постоянную пустоту сказанного. 　　　　　　　　　　　　　　　Но вот пение… Оно не требовало слов. Оно просто струилось, звучало. И своей красотой и кристально чистыми градациями и тонами, которые пробуждали в душе Громовой Птицы что-то эдакое — наравне с невинностью и душевной гармонией. Кажется, этого так не хватало столь ожесточённой и громовой вечности внутри неё? 　— А ты? — повторяет мальчик. Птица молвит — мол ей не интересно, ведь она и так забыла своё имя, которое ей когда-то дали эти самые люди. Итэр знает впоследствии как назвали эту птицу — громовой орел — буквально. И знает (даже чувствовал и видел в отголосках волшебного тумана!) как погибла цивилизация Цуруми и почему каждый забредший на этот остров… Не находил пути вглубь его земель — они были заперты. Как того глупые люди сами и хотели. Итэр понимает, что дальше своего носа едва ли рассмотришь даже близ стоящее мрачное дерево. 　Так и народ Цуруми — не желал видеть дальше собственных убеждений. Мальчик, благословленный Громовой Птицей — должен наполнить своей кровью чашу подношения. Ведь она выбрала его — несусветная и якобы божественная благодать для всего Цуруми. Так сказали эти самые люди — мелкие животные и насекомые — они всё еще были таковыми для Канны Капацири. 　— Обещаю, — молвит Ру, гладя птицу, — завтра я спою тебе еще. 　　　　　　　　　　　Но завтра не настанет для него. Только окропленный кровью туман, слепая ярость и уничтоженный остров. Теперь плотная, окрашенный в грузно-серый, дымка в каждом уголке омывала Цуруми. Как иронично, что люди искали спасения от зла и темных сил. Они искали их извне — в путешественниках, за пределами суши и моря. 　　　　　　　　　　　　　Но только не внутри себя. Итэр повидал много историй — и все они жестоки. Искренность Ру и привязанность к Канне Капацири… комом встали у него в горле. Стоило только посмотреть в сторону — на небесно-громовые колыбели Сэйрая, которые спустя годы всё еще плачем грозы раздирали собственную глотку неистовым ревом. И вся эта мнимая нить между божественной птицей и просто маленьким человеком были так необычны и трепетны, сильны. 　　　　　Нить не оборвалась тоже после смерти. 　　　　　Тех и тех. 　　　　　　　　　　Если Ру не винил ни Канну, ни людей, то… 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　Канна Капацири… Людей простить не сможет. Вообще. И обещание для надменной птицы молний — не было исполнено. А на затуманенном Цуруми остался только призрак, который изо дня в день ждёт и ждёт — вдруг прилетит та самая птица, с которой маленький Ру так хотел подружиться. Но Итэр знает — он не дождется. Птица убита силами вечности и теми же неумолимыми грозами, что излучали её фиолетовые перья. Но он не знал. 　　　　　И не узнает. 　　　　　Для него Капацири — жива и будет жить. 　— Я… Обещал. Ты не понимаешь?! Ру негодует, злится. Итэр мог смиренно отводить поодаль глаза — верно, путешественник тоже обещал. Он помнит, как мальчик восхищался всеми-всеми рассказами о всевозможных странствиях; всеми-всеми сказаниями Итэр и Паймон. Как он хотел, больше всех, пожалуй, посмотреть на невероятный мир за пределами тумана, но… 　　　　　Остров заковал его в себе. 　　　　　Не выпускал. Итэр чувствовал, что тоже был закован. Обстоятельствами, Архонтами и путешествиями — на раз два. Которые длились, казалось, целую вечность. И этот злобный туман… Не уходил. Слепил глаза. Показывал видения, бросал в смог прошлого. Итэр также был заложником Тейвата. 　　　　　　　　　　　　Как и малыш Ру проклятьем. 　— Я тоже обещал, Ру. Скоро мы увидимся с… Итэр лжет. Канны Капацири — больше нет. Только квинтэссенция её духа, мыслей. Запертая в клети неразумной концентрации грозы и молний её сознания. Она рыдала молниями, вопрошала о неисполненном обещании — едва ли она была по-настоящему живой. Но Канна Капацири даже так просила о главном для неё — о сладком пении, о том самом, которое было блажью для божественной птицы. 　—… с Капацири! Пожалуй, ложь во благо — может успокоить беспокойные души хоть на один мало-мальский миг? Итэр подталкивает Ру вперед. Во взгляде мальчика теплится искренне восхищение — мир действительно прекрасен за пределами и оковами его родных земель. Ру бы обязательно взял Капацири с собой посмотреть вместе с ней на чужие земли вне тумана, на других людей, растения и рельефы, но… после спетой песни и исполненного обещания — ему так хотелось отдохнуть. 　　　　　　　　Заснуть. 　　　　　　　　И проспать, пожалуй… 　　　　　　　　　　　　　　　　Несколько тысячелетий. Итэр понимает — его тянуло обещание и желание свободы, жизни. Но призраки, увы, всего лишь туманные (как иронично!) иллюзии, рождённые проклятием Цуруми. Тем самым, что после себя оставила разъяренная обидой на людей Канна Капацири. Итэр чувствовал себя похоже — закованный крайне трагичными обстоятельствами судьбы. И поэтому эта история — о жестоких людях, тумане, проклятии; о некогда безымянной птице, путешествиях и желании невинного мальчишки в конце концов — найти свою собственную свободу… Оставили на душе, определенно, самый-самый что ни на есть след. Итэр держит с трепетом в руке штормовое перо — это Ру его отдал, наказал беречь и взять с собой. А потом… Ру уснул. Путешественник искренне желает ему как можно скорее выспаться и отдохнуть. А он, как и заведено, возьмёт его с собой — путешествовать по миру, не отравленным туманом. 　　　　　　　　　　Ведь Итэр обещал ему, что сделает это.