Кошмары её больше не тронут | Синьора

Синьора спит чутко, беспокойно. Синьора словно вот-вот готова разгореться тысячью льдинок — опасности ждет в каждом шаге, в каждом неизвестном шорохе. И снится ей, прошлой и забытой — ей же самой — молодая и беззаботная Розалина. И цветы — пышные, щебечущие прямо под нос пряными ароматами. Дева задыхается, дева тонет в них — и в объятиях его, Ростама. Кажется, что счастьем вот-вот сгорит юная алая ведьма. 　　　　　　　　　　　　　　　Гори, но не сжигай. 　　　　　　　　　　　　　　　Гори-гори ясно, полыхая от счастья. Синьора спит вполуха слушая — не заискрится ли огонь, не обратится ли тонкий лед пожарищем; Синьора спит словно в ледяном коконе — словно неподвластная ничему. 　— Знаешь… — роняет та, за руками мужественными погибая в огниве противоречивых чувств; в огниве злости и ненависти. 　　　　　　　　　Ненависти к миру; к миру, что отнял е г о. 　— Знаешь… Ведь я пожертвую всем светом, каждым человеком. Ради тебя. И пусть все эти демоны сгниют в пожаре. Смех — безумный и потерянный; смех — как эфемерная искра, что вот-вот пеплом до небес осядет в праведном огнище. 　　　　　　　　　　　　Только вот Розалине не суждено сгинуть 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　в тот неведомый 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　рай. Где они — Ростам и она, некогда счастливые, словно во снах — безумных, волшебных. И будут они, влюбленные когда-то, задыхаться в пряном и приторном аромате полыни и астр; зажигать одуванчики на закате; и просто, чёрт его возьми, любоваться Мондштадтом. Но огонь в руках только алеет, печалью мотыльками окутывают её светлые-светлые волосы и голову. 　— Ведьма! 　— Уходи! 　— Колдунья… Мерзость! Всё, что слышит Розалина — она лишь смеется на то, плевав на чужие возгласы; плевав на то, что медовая трава превращается в уродливый и обгоревший пепел. Вытягивает и свои собственные руки — такие же. 　　　И кому они теперь такие нужны? Смеется. До омерзения горько. И не догоревшим пеплом уносится прочь — верит ведь Алая Ведьма, верит, что если весь мир, словно легкие лепестки, сжечь — развеется печаль прочь. 　— Только вот… Зачем я всё ещё здесь? Алым рёвом мотыльки наружу рвутся, словно из клетки, словно из роковой ловушки этих бессмысленных снов — и среди них она, Розалина. Розалина, что так давно заперта в морозной клетке собственных кошмаров. 　　　　　　　　　　　　　　　Гори, да сжигай дотла. 　　　　　　　　　　　　　　　Гори-гори ясно, не жалея себя.

***

Утренняя суматоха — ничего хорошего для Прекрасной Леди. Лишь очередное утро; лишь очередная задача оправдать кристально-чистые незапятнанные идеалы Царицы. Лишь очередное утро в холодных чуть голубых её, Синьоры, глазах — словно та благодарит за спасение. За той морозной ширмой, что крепче алмаза и гранита в ржавой клети держит мотыльков и… 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　Розалину. И перед ней — вновь Мондштадт. До боли родной, печальный. Бьющий словно огненным колом с лавой по правой стороне груди. Синьора скрещивает руки, смотрит — как чистым пеплом оседает чуть редкий снег. Забавно. Почти как породнившаяся Снежная — снег круглый год. Снег, что белым налетом скрывает боль. Синьора… Нет, Розалина уже — как вырвавшаяся наружу огненная метель — смотрит с ненавистью на город, однако понимает… Что отпустить — значит пеплом до того неведомого с Ростамом Рая вознестись. Отпустить — простить. И идти дальше. Ведь того он, её возлюбленный, и хотел? Розалина прислушивается — новогодний трепет, звон игрушек, из пекарен и таверн тянет сладких винным и корично-булочным ароматом. И в нос, как и в уши, полным залпом — бьют воспоминания несколько столетней давности. Дева улыбается, скрестив руки — впервые, кажется. Улыбается, сбросив оковы льда; сбросив ту самую ржавую клеть и распустив алых мотыльков — непременно на свободу. 　　　　　　Розалине же ведь её, свободы, так сильно не хватало? 　　　　И того праздника в душе — пусть и будет в воспоминаниях он. 　— Вот как? — усмехается вовсе не злобно и надменно; вовсе не трескучим льдом в женском и жестоком голосе. Усмехается, словно молодая дева, поняв негласную истину — самую-самую простую, что существовала на свете. 　　Самую-самую простую, что понять и не смогла за пол десятка века. И пока из таверн и пекарен продолжает тянуть сладким ароматом; и пока снег каемками покрывает каменные перила и фонтаны… 　　　　　　Розалина понимает — кошмары её больше не тронут.