Сладких грёз, Розалина | Коломбина и Синьора

Чудесная песнь тонким голоском разносится в ледяных стенах; отлетает от каждой хладой льдинки, минует пируэты метели и теряется где-то на каемках алмазного надгробия. Коломбина голову склоняет, щекой чувствует эту палую гладь — ах, так только мертвые молчат! Холодно, до пробирающего мороза по костям. 　　　Но Прекрасная Леди 　　　изначально такой не была. 　　　Но — увы и ах! — как жаль, 　　　что мотылек сгорел 　　　в собственном же огне. Коломбина продолжала вытягивать чудесную песнь — ласковым тоном та рассыпалась, словно яркий кристалл. Яркий кристалл, что от одного удара крошился, да на части распадался блестящей пылью. Пальцами не уловить — только наколоться; воедино не склеить и не собрать — только любоваться. Прекрасна в своем разрезе была смерть; будто чудесный бемоль, вытянутый контральто — от малой ми октавы до соль второй. Точно и выверено, наитию внутреннему подаваясь, Голубка петь продолжала. Хоть и другие Предвестники меж собой ругались; и не разу не в битый аккомпанемент. 　　　Своего рода... 　　　это тоже песня. 　　　Но песня примеси 　　　отвратительных голосов. 　　　И Сейчас они мешали Синьоре спать, 　　　а Голубке в последний путь провожать. Хоть и маленький мотылек бесследно сгорел, как уголёк в пожаре собственных обид и стремлений; в пламени потерянного прошлого и мнимых надежд. Ах, как ретива и пылка была Розалина! И как при этом холодна и горделива; она уповала в душе на свой лёд — да только в таком же холодном гробу осталась потчевать. Коломбина лишь щекой плотнее прикасается — чувствует — мертво, холодно и тихо. Поет, тянет тонкие, обмерзшие губы, невзирая на возгласы извне. 　　　И ей ли, Голубке, не знать 　　　что такое разрушенные мечты и 　　　потерянный некогда рай? И подобно маленькой фее-проводнице — мнимый и обманчивый — сотканный из обжигающего пламени мотылек пролетает где-то мимо в мнимой надежде разжечь пламя. Взмахом крыльев, словно восставший из пепла огонёк, пытается загореться. Но приятная, обманчиво-печальная мелодия с губ Коломбины — усыпляет, на покой зовёт. И крылья мотылька тают. И благодарственно во взмахе смыкаются где-то рядом, подле щёк Голубки. 　— И пусть льды нашей новой родины станут тебе новым домом. Улыбка голубки — по-детски жестокая. Но Коломбина не злорадствовала. Скорее к смерти та относилась, как к чему-то неизбежному. Ведь только она сама расставляет всё по местам своим? Может, в конце концов, всё старое умереть должно, чтобы сладкими грёзами нагрянул н о в ы й мир; н о в о е существование каждого и каждых? 　　　В конце концов... 　　　все они пешки. 　　　И эта партия продолжится даже тогда, 　　　когда все фигуры под звучный Голубки голосок 　　　не падут за пределы шахматной доски. 　— В конце концов, партия ещё не закончена. Подожди немного, ладно? И сладко-тянущая улыбка пронзила Голубку. Не всегда партия заканчивается со смертью всех пешек; и не всегда смерть — окончание всего живого. В конце концов, тлеющий мотылек подобен угасающему свечению фей, что искали после изгнания свой дом. 　　　Может, и этот одинокий, огненный мотылек 　　　сквозь метели и бураны — 　　　найдёт свой новый дом? 　— А пока... сладких грёз, Розалина. Коломбина коротко и сладко улыбается; кисть её руки изнеженно проходится вдоль ледяного гроба, будто бы легкое, почти что эфемерное касание феи. Всё-таки с Синьорой они были несколько похожи, не правда ли? И после тишина повисла во всей зале Заполярного Дворца; а песня смолкла. Как и смолкли спорящие о чем-то голоса остальных Предвестников. 　　　И вовсе не должна каждая жизнь 　　　заканчиваться смертью. 　　　Как и не должна каждая смерть 　　　быть эпилогом истории.