Звезда и судьба | Дайнслейф & Мона

Звезды вновь сплетаются в узоры ночью — однотипные, такие недвижимые и статичные, однообразные и скучные. Изо дня в день Мона знала наизусть каждое созвездие, их места на этом туманном покрывале. Они — словно проклятье, красивое разросшееся на коже небесных куполов; они — словно та самая гадкая истина, манипуляция Богов. Мегистус в судьбу верила неоспоримо — ведь глаз бога ярко горел за спиной и надменно молвил — от истины никуда не убежать. Вдруг тяжёлая рука вновь на её плече; она не вздрагивает — привыкла. И сияние звёздного плаща она узнавала из дали. Верно, он здесь не за Мондштадским вином в Доле Ангелов; он здесь не за шумными развлечениями и уж тем более — не за её гаданиями и своей судьбой. 　— Ты снова со своим вопросом? — грузно спросила она, обхватив колени и опустив шляпу. В его присуствии — на звёзды смотреть смысла не было; Мегистус почти зазубрила его слова — да так, чтобы от зубов отскакивало; чтобы наперекор напыщенной серьёзности пойти. 　— Всего один, Великий Астролог, — он кивнул, столь аристократично произнося её имя. Мона обернулась, посмотрела — слишком статичное лицо. Он был и сам своего рода звездой — бессмертной, потерянной и истлевшей. Будто доживал этот век, а затем другой и за ним — следующий и так… До заветного падения небес. Она не могла увидеть его судьбы, но Мегистус знала — злой рок на его плечах, столь тяжелый, как и бремя звёзд; как парящая крепость над головами, сотканная из грёз. 　— Что есть судьба? Великое творение богов или всего лишь оковы бренности бытия? Голос его, как и обычно, пронзительный, несущий с собой истину, философию, несущий размышления и… Капельку разрушения. 　　　　　　　　　　　　Для Мегистус Моны, само собой. 　— То же, что и любовь, — роняет девушка, поджимая губы, — такая же жестокость неповоротливой на небесах судьбы. Дайнслейф кивнул — он был не особо разговорчив, она знала и не тревожила лишний раз тишины. Мегистус даже не было необходимости поворачиваться к нему — одно и то же выражение лица, одна и та же эмоция на лице. 　　　　　Неужели людей так ломает… Всего-навсего бесконечность? 　— Взамен прошу один такой же вопрос, — девушка встает, снимая шляпу. Мона дрожит, смотрит вниз — на край его плаща, усыпанный звёздами. Как иронично. 　— Что есть ложь? — смотрит в глаза — пытливо, пытаясь найти ответ в отголосках повисшей луны. 　— Судьба, — сухо отвечает тот. 　— Понятно… Судьбе противиться нельзя — Астролог знала; и знала также, что обман великий на небесах глаголет истину и подчиняет души неугодных. Ведь этот Глаз Бога на спине… 　　Ах, она не хотела больше думать. Слишком холодно, слишком одиноко. 　— Я замёрзла. Пошли, пора, — невинно и по-детски, не глядя в глаза Дайнслейфа, Мегистус дернула его за край одежды. Больно одной ей идти не хотелось в туманный и почти что утренний Мондштадт. Он накидку тёмную, словно ночное полотно, ловко снимает с плечей и Моне отдает — ей нужнее. И на лице — снова ничего не прочесть. Девушка лишь от досады закусывает губу, злится. 　— Пора. И ведь действительно пора — вновь и вновь скрываясь от злодейки-судьбы, что так некстати накинула эти неподъемные оковы.