Часть 5

Кабак «Ржавый гвоздь» погрузился в непривычную тишину. Нацу сидел за чистой стойкой, его пальцы медленно водили по полированной деревянной поверхности, оставляя едва заметные следы на только что вытертом барной тряпкой дереве. Раздался глухой звук, затем второй – это пробили часы. Было два часа ночи. Маг тяжело выдохнул, ощущая, как время будто застыло в этом пустом зале. Он не мог заставить себя двигаться. Тело будто налилось свинцом, а мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру. «Был бы сейчас Хэппи...» – мелькнуло в голове, и Нацу расхохотался. Его верный друг, такой маленький и шумный, всегда умел развеять мрак одним своим дурацким «Ай-яй-яй!» или «Нацу, а рыбка будет?». Но Хэппи был далеко, как и все остальные... Взгляд машинально скользнул по стойке – здесь Гаррет хранил свои немногочисленные ценности. И вдруг Нацу заметил то, что раньше не привлекало его внимания: в углу, за бутылками с дорогим виски, стояла небольшая рамка с фотографией. Молодой Гаррет, женщина с доброй улыбкой... и мальчик. Мальчик с каштановыми волосами и озорным взглядом. Тот самый, чье лицо сегодня мелькнуло на экране среди казненных. Нацу почувствовал, как в горле встает комок. Нацу замер, его пальцы непроизвольно сжали край фотографии так, что картонная рамка слегка погнулась. Он никогда не видел Эмилиана вживую – лишь слышал, как Гаррет в особенно пьяные вечера бормотал это имя, глядя в пустоту поверх бокала виски. Но сейчас, разглядывая снимок, он вдруг осознал что-то странное. Мальчик на фотографии, должно быть лет десяти, смотрел в объектив с той же дерзкой ухмылкой, что и Нацу в детстве. Те же черты лица и улыбка в 32 зуба. Даже манера стоять – ноги расставлены на ширине плечь, руки скрещены на груди – была до боли знакомой. Но больше всего поражали глаза –конец глаз немного вздёрнутый и тонкий, но сами они широко распахнутые, полные огня и озорства, точно такие же, какими Нацу видел свое отражение в зеркалах "Хвоста Феи" после особенно удачных миссий. В памяти всплыли обрывки фразы, которую Рейн сквозь зубы выкрикивал, делая Гаррету массаж сердца: «Эмилиан... чертов дурак... держись, старик...». Тогда Нацу не придал этому значения, но теперь слова обрели новый смысл. Он медленно провел пальцем по стеклу, закрывающему фотографию, словно пытаясь стереть пыль времени с этого лица. «Если бы не розовые волосы...» - подумал Нацу, машинально касаясь своих растрепанных прядей. Внезапное осознание сходства ударило как обухом по голове. Возможно, именно поэтому Гаррет в тот дождливый вечер полгода назад пустил его – грязного и напуганного беглеца – жить и работать в этом кабаке. Возможно, в его взгляде старик увидел того, кого уже никогда не сможет обнять. Нацу с силой сжал фотографию в руках, и тонкое стекло рамки с резким треском лопнуло под его пальцами. Острая боль пронзила левую ладонь – он машинально разжал кулак и увидел, как по линиям судьбы на его ладони стекает алая нить. Капли крови падали на разбитое стекло, смешиваясь с пылью лет на старом снимке. Он замер, наблюдая, как кровь медленно растекается по улыбающемуся лицу мальчика на фотографии, заливая его черно-белые черты багровым оттенком. Внезапно перед глазами всплыл образ Эмилиана с экрана – его бледное, безжизненное лицо, неестественно вывернутая шея, табличка на груди... И этот же ребенок, застывший во времени, вечно улыбающийся на пожелтевшей фотокарточке. Он схватился за край стола, чувствуя, как волна тошноты подкатывает к горлу. В ушах зазвучал навязчивый звон, а перед глазами плыли темные пятна. Кровь продолжала сочиться из пореза, капая на стойку. Нацу не пытался остановить её — боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он снова сжал кулак, чувствуя, как осколки стекла глубже впиваются в кожу. Физическая боль была якорем, единственным, что удерживало его в реальности, не давая свалиться в пучину отчаяния. «Не может быть... Вот я дурак», – его губы беззвучно шевелились. Он вдруг представил, как Гаррет каждый день видел перед собой живое напоминание о потерянном сыне. Как он молча наблюдал за тем, кто так похож, но при этом – совершенно чужой. Какую боль это должно было причинять старику все эти месяцы. Снаружи раздался стук проезжающей повозки. Нацу быстро вытер ладонь о штаны, оставив кровавый отпечаток на ткани. Он ещё долго стоял у стойки, прикрывая разбитую фотографию целой рукой.

***

Кровь на фотографии высохла к утру, превратившись в бурые разводы. Нацу не спал всю ночь – сидел на кухне кабака, сжимая в руках тряпку, которой так и не вытер стойку от каплей крови. Рейн нашел его там, когда вернулся из больницы на рассвете. – Всё в порядке? – голос Рейна прозвучал настороженно. Нацу лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. – Гаррет выживет, – сказал он, скидывая на стол связку ключей. – Но врачи говорят, что ему нужен покой. Месяц, не меньше. Глаза бывшего вояки медленно скользнули по сгорбленной фигуре Нацу и по едва окровавленной тряпке, которую он держал в руках. Он тяжело вздохнул и вдруг зашевелился с неожиданной энергией. – Лучше бы он от тебя избавился… И так проблем навалом, – пробормотал Рейн. – Но нет, надо же каждой сошке помогать. Нацу поднял голову, наблюдая, как тот начинает методично обыскивать кухню. Рейн шагал от шкафа к шкафу, его мозолистые пальцы рылись в верхних ярусах, где обычно хранились специи и редко используемая посуда. Дважды он вставал на табурет, доставая что-то с дальних полок. – Что ты ищешь? – хрипло спросил Нацу, с трудом разжимая пересохшие губы. Рейн не ответил. Вместо этого он внезапно ахнул, когда его пальцы наткнулись на небольшой сверток, задвинутый за банку с перцем. Это была тряпичная узелка, покрытая слоем пыли. – Черт возьми, старик... – пробормотал Рейн, разворачивая ткань. – Хранил же... Он тяжело опустился напротив Нацу, положив на пол между ними развернутый сверток. Внутри лежали пожелтевшие письма, какие-то паспорта, зачетная книжка и... студенческий билет. – Слушай, парень… – он потер переносицу, будто собираясь с мыслями. – Гаррет не простит мне, если вышвырну тебя на улицу, не оставив ничего. Нацу потупил взгляд. – Ты способен учиться? – повторил он вопрос, на этот раз более жестко. – Эмилиан учился на целителя. Два курса отучился, но не закончил, дураком был, да и без магии. Нацу задумался. Учиться? Он, который последние годы знал только бои и веселье? Который даже за партой почти не сидел, лекции Эрзы слушал в полсилы? Его жизнь состояла из инстинктов и выживания, а не из формул и теорий. Его максимум заключался лишь в дезинфекции и обработке ран. – Я... — голос сорвался. Он сделал глубокий вдох. – Я не знаю ничего о лечении. Рейн хмыкнул, доставая из свертка зачетную книжку. – Зато знаешь, как получать раны. Научишься. Он вложил в руки парня толстую тетрадь в кожаном переплете – старые конспекты. Листы были исписаны еле разбираемым почерком, кое-где попадались зарисовки трав, какие-то схемы, пометки на полях. Нацу машинально начал листать страницы. Некоторые формулы казались знакомыми – некоторые травы он часто видел в лазарете Полюшки, даже знал, как они действуют: старуха пыталась вдолбить каждому хвостатому основы, чтоб они банально не умерли на заданиях от простуды. Всё остальное было для него темным лесом. – Там есть основы, – сказал Рейн, словно угадав его мысли. – Первые два курса – это теория, практика должна была начаться позже. Ты не отстанешь, если возьмешься. Но и тут ты оставаться не можешь. Юноша провел пальцем по странице, чувствуя, как в висках нарастает тупая боль. – Ге... геомантия? Фито... фитотерапия? - он с трудом выговаривал незнакомые слова. В гильдии он знал только два вида зелий – те, что некоторые пили перед дракой, и те, что после. А тут целые трактаты о свойствах корней и лунных циклах. – Чёрт! – он швырнул тетрадь на пол. – Я никогда не смогу это понять! Рейн даже не поднял головы: «Тогда готовься к виселице. Выбирай.» Нацу закрыл глаза. Перед ним предстали вчерашние кадры из телевизора. Джет… Чёрт! А в следующую секунду в голове всплыло лицо Гаррета – бледное, с перекошенным от боли ртом. Он представил, как старик очнется в больнице, и первое, что он спросит... Нет, он не может его подвести. Потом он сможет отплатить старику за его доброту. – А если... если я не справлюсь? Рейн наклонился вперед, его голос стал тише: «Значит, ты не справился. И мне будет плевать на это». Тишина. Нацу медленно поднял голову. – Хорошо. Одно слово. Но его хватило, чтоб Рейн усмехнулся. – Эмилиан был немагом, что его побудило бросить институт и сбежать из дома, я не знаю. Но только посмей позорить его имя. Я тебя найду и приду не один. Рейн резко поднялся с пола, кости его коленей хрустнули, будто сухие ветки. Он шагнул к своей потертой сумке, лежащей у двери, и вытащил оттуда пузырек с густой коричневой жидкостью. Жидкость была мутной, с маслянистыми разводами по стенкам стекла. – Вставай, – бросил он через плечо, уже направляясь к узкому коридору, ведущему в подсобку. Нацу поднялся, ощущая, как немеют ноги после долгого сидения на полу. Он последовал за Рейном в крохотную ванную кабака – помещение, больше похожее на шкаф, с ржавой раковиной и облупившейся плиткой. Рейн хлопнул по краю раковины: – Наклоняйся. Жидкость в пузырьке оказалась холодной и липкой. Рейн, не церемонясь, зачерпнул пальцами густую массу и втер ее в корни розовых волос Нацу. Запах ударил в нос — резкий, тухлый. – Не дергайся! Да, неприятно пахнет, – проворчал Рейн, когда Нацу инстинктивно отпрянул от неприятного ощущения. – Как за тобой ещё не пришли? Почему до этого от этого дурацкого цвета не избавился? Пальцы Рейна грубо размазывали краску по прядям, будто замазывая не только цвет, но и всю прошлую жизнь Нацу. Грязные капли стекали по вискам, оставляя на коже липкие дорожки. В зеркале, висевшем над раковиной, Нацу видел, как его яркая индивидуальность постепенно исчезает под слоем грязновато-черной массы. – Эмилиан был брюнетом, – сквозь зубы пояснил Рейн, с силой втирая краску в затылок. – Не то, чтобы ты будешь точной копией, но хоть отдаленно... Он резко дернул голову Нацу назад, проверяя, как легла краска на макушке. В его движениях не было ни капли осторожности – только практическая целесообразность. – Держи двадцать минут, потом смоешь. И смотри – если сойдет за неделю, я с тебя кожу сниму. Сам будешь красить. – Что это? – Басма. Нацу стоял, сгорбившись над раковиной, чувствуя, как краска постепенно начинает жечь кожу головы. Вода, капавшая с его волос, оставляла черные пятна на белой эмали. Он смотрел в сток, куда исчезали последние следы его розовых прядей. – Всё. Закончили. Теперь ты – Эмилиан Адамс, – сказал он, бросив полотенце в угол. – И лучше тебе не забывать об этом ни на секунду. Рейн вытер черные от краски руки о старое полотенце, бросил его в угол и, склонившись над Нацу, все еще сидящим на краю ванны, сказал низким голосом: – Завтра же выметайся отсюда. До рассвета. В Харгеоне тебя никто не знает в лицо, а здесь... – Он мотнул головой в сторону входной двери. – Здесь каждый стражник уже запомнил твою рожу. И волосы, даже черные, не спасут. Он достал из кармана потрепанный коммуникатор, швырнул его Нацу в колени. – Звони. Сейчас же. – Рейн протянул ему бумажку, похожу на те, которые лежали в свертке с документами. На ней был записан номер с подписью «Институт». Нацу взял устройство дрожащими пальцами. Краска на волосах еще не высохла, несколько черных капель упали на экран. Он набрал номер. Долгие гудки. Потом женский голос: " Институт целительства Харгеона, деканат. Слушаю вас". Нацу сглотнул. Рейн стоял над ним, скрестив руки, глаза – два ледяных осколка. – Я... Эмилиан Адамс. Хочу восстановиться, – голос Нацу звучал чужим даже для него самого. "Адамс..." Послышался звук перелистываемых бумаг. "Вы пропали три года назад без объяснений. По какой причине хотите восстановиться сейчас?" Нацу замялся. Рейн нахмурился и еле слышно пробормотал: «Гаррет Адамс». – Гарр… Мой отец! У него случился инфаркт. Я был нужен ему, – слова давались с трудом, каждое – как нож в горло. "Значит, были семейные обстоятельства" – голос в трубке стал чуть мягче. – "Вам потребуется предоставить справку из больницы с подтверждением этой информации. Это потребуется для восстановления" – Пауза. – "И... у нас нет свободных мест для повторного прохождения второго курса. Придется зачислить вас сразу на третий. Вы будете готовы к такому уровню?" Нацу поднял глаза на Рейна. Тот кивнул, губы сложены в тонкую жесткую линию. – Да. Я справлюсь. "Хорошо. Начало обучения через шесть недель. Я вышлю список литературы для самостоятельной подготовки. И... Адамс?" – голос в трубке внезапно потеплел. – "Рада, что вы вернулись. Ваши работы по гербологии до сих пор хранятся в методическом кабинете как образцовые." Трубка захлопнулась. Нацу опустил коммуникатор, ощущая, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу. Рейн выхватил устройство из его рук. – Образцовый студент, черт бы тебя побрал, – пробормотал он. – Теперь хотя бы понятно, почему старик хранил все эти бумаги. – Он швырнул сверток с документами Нацу в грудь. – Учи. Каждую строчку. Через шесть недель ты должен быть им. Рейн повернулся к выходу, но в дверях остановился. – Посмотрим, на что ты годен.

***

Нацу сидел у мутного окна вагона, сжав кулаки на коленях. Поезд мерно покачивался, рельсы постукивали под колесами, а в животе поднималась знакомая тошнота. Он всегда ненавидел поездки – еще в гильдии товарищи смеялись, как его зеленеет лицо даже от коротких переездов. Он прижал лоб к холодному стеклу, стараясь дышать ровно. Черные волосы, все еще пахнущие краской, прилипли к вискам от пота. Он сжимал конспекты в руках, чувствуя, как буквы буквально жгут пальцы. Эти тетради принадлежали кому-то другому. Умному. Аккуратному. Тому, кто разбирался во всех этих «методах алхимического синтеза» и «основах алхимии живых существ». А он? Он знал только как бить и как убегать. Даже читал с трудом, пропуская сложные слова. Как он сможет... Нацу листал конспекты, ощущая, как шершавые края страниц царапают кожу. Его глаза скользили по строчкам, но слова распадались на бессмысленные слоги. «Хо-ли-каль-це... черт, как это читается?! Ещё и фи-то-сте-ри-ны... Вроде “фито” знаю, это что-то о растениях,» – он шептал термины, как заклинания, не понимая, что скрывается за этими пышными названиями. В гильдии он запоминал рецепты зелий по цвету и запаху — «красная жидкость от лихорадки, мутная – для ран». Здесь же требовалось знать, почему и как всё работает. Он тыкал пальцем в картинки, повторяя: – Шесть углеродов... кольцо с... с чем-то. – рот автоматически произносил заученное, но в голове всплывали только обрывки фраз Поллушки: «Эту траву жуй при боли, эту – не вздумай глотать». Нацу стиснул зубы. Он мог вызубрить весь учебник наизусть, но это было как учить песню на чужом языке – мелодия запоминалась, а смысл ускользал. В поезде он снова открыл тетрадь. Глаза выхватывали знакомые слова: «Антисептик», «Регенерация». Нацу кивнул сам себе – это он знал. Но строчка ниже: «Применение квантового заряда в клеточной терапии» – заставила его зажмуриться. Он провел ногтем под фразой, оставляя вмятину на бумаге. – Просто запомни. Не надо понимать, – прошептал он, как молитву. – Повтори сто раз, может быть, не ошибёшься. Проводник, проходя по коридору, бросил сочувствующий взгляд: – Молодой человек, вам плохо? Нацу лишь отрицательно мотнул головой, стиснув зубы. – Тогда можно взглянуть на ваш билет? – Нацу молча протянул заранее купленный Рейном билет до Харгеона. Кондуктор прищурился, сверяя данные, потом бросил ещё один короткий взгляд на парня и вернул ему билет. – Удачной поездки. Как только кондуктор ушел, Нацу закрыл глаза, стараясь дышать глубже. В голове пульсировало, в ушах гудело, а в животе все переворачивалось. Он не спал всю ночь – учил биографию Эмилиана, перечитывал его конспекты, пытался запомнить каждую деталь. Теперь усталость накрывала его, как тяжелое одеяло. Голова бессильно склонилась на бок. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в сон, – это стук колес, сливающийся с биением его сердца. А за окном мелькали поля, леса и чужие города, унося его все дальше от прошлой жизни.