Часть 8

Тьма опустилась на Харгеон, густая и непроглядная, словно черная масляная пленка, затянувшая улицы. Нацу прижался спиной к шершавой кирпичной стене заброшенного склада на самой окраине города, где даже фонари горели тускло и редко. Его пальцы непроизвольно сжали край темного плаща – грубой домотканой материи, выкрашенной в саже и дегте, чтобы не отсвечивать в лунном свете. Под плащом – простая холщовая рубаха и поношенные кожаные штаны, какие носили все поденщики в порту. На руках перчатки, он не должен оставлять прямых следов, где бы они не были. Внещне ничего примечательного. Ничего, что могло бы выдать в нем беглеца. Он медленно провел ладонью по лицу, по привычке проверяя, не стерся ли грим. Но сейчас грим уже был не нужен – если его поймают сейчас, никакая маскировка не спасет. Даже розовые волосы, теперь выкрашенные в грязно-каштановый цвет, были туго стянуты под плотной шапкой. Где-то впереди, метров за сто, скрипнули половицы – ночной дозор. Нацу замер, слившись с тенью. Двое стражников в синих плащах с серебряными пуговицами лениво переговаривались, постукивая алебардами о булыжник мостовой. – Провалились бы они под землю, – мысленно выругался Нацу. Они стояли как раз на его пути – у узкого прохода между двумя амбарами, что вел к Северным воротам. Он прикинул варианты. Обойти по крышам? Слишком рискованно – старые черепицы могли треснуть под ногами. Подождать, пока патруль уйдет? Но смена закончится только через час, а у него не было такого количества времени. Тогда – отвлечь. Нацу нащупал на земле небольшой камень, прицелился и швырнул его в переулок слева. Камень с сухим стуком ударился о деревянный забор, покатился по мостовой. – Эй, слышал? – один из стражников насторожился, поворачивая голову. – Крысы, наверное. Или ветер, – пробормотал второй, но все же сделал несколько шагов в сторону звука. Этого было достаточно. Нацу рванул вперед, пригнувшись так низко, что колени почти касались земли. Его кожаные ботинки, обмотанные тряпьем для бесшумности, мягко шлепнули по мокрому камню. Три секунды – и он уже был в тени амбара, сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышно на весь квартал. Северные ворота – массивные дубовые створки, окованные железом – были закрыты, но не заперты на замок. В мирное время Харгеон не запирали на ночь – только опускали тяжелый засов. Нацу осторожно ухватился за холодное железо, медленно, миллиметр за миллиметром, приподнимая его. Дерево скрипело, и он замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Кто там? – раздался окрик сверху, с дозорной башни. Нацу не дышал. Луч фонаря скользнул по воротам, осветил ржавые петли, скользнул по камням мостовой – и остановился в сантиметре от его ноги. – Никого, – пробормотал стражник, и свет погас. Еще одно усилие – засов подался. Нацу толкнул створку, и узкая щель распахнулась, пропуская его в ночь. Холодный ветер ударил в лицо, пахнущий прелой листвой и дымком далеких костров. Перед ним расстилались поля, серебрившиеся в лунном свете, а дальше – черная, как чернила, стена леса. Туда. Он сделал первый шаг, потом второй – и вдруг услышал за спиной: – Стой! Кто идет?! Голос был совсем близко. Нацу не обернулся. Он рванул вперед, ноги сами несли его по кочковатой земле. За спиной раздались крики, топот сапог. Выстрел – что-то жужжащее пролетело мимо уха, ударилось в землю перед ним. "Нет, нет, нет!" Он свернул влево, нырнул в канаву, заросшую колючим репейником и крапивой. Стебли хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Нацу зарылся в грязь, прижавшись к холодной земле, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань. Шаги приближались. – Может, зверь какой? – один из стражников остановился в двух шагах от канавы. – Или дезертир… Луч фонаря скользнул по краю канавы, осветил мокрые стебли лопухов в сантиметре от его лица. Нацу зажмурился, чувствуя, как капли пота стекают по вискам, смешиваясь с гримом. Его пальцы непроизвольно впились в сырую землю, готовые в любой момент выбросить его тело вперед, в безумный рывок к свободе. – Тут что-то шевельнулось, – пробормотал стражник, и Нацу услышал, как лезвие алебарды с шуршанием рассекает бурьян над его головой. В этот момент с противоположной стороны канавы раздался резкий шорох – старая лиса, потревоженная шумом, метнулась прочь, рыжая шерсть мелькнула в лунном свете. – А, чертовы твари! – стражник плюнул, отпрянув. – Опять эти лесные гады по ночам шастают. – Ладно, идем обратно, – второй стражник недоверчиво оглядел местность, но фонарь уже показывал в другую сторону. "Всё равно скоро смена. Пусть следующие ловят, если кто и был." Шаги затихли вдали, но Нацу продолжал лежать неподвижно, считая удары сердца. Только когда прошло не меньше десяти минут, он осторожно приподнял голову. Городские стены чернели в двухстах метрах за его спиной, но между ним и свободой теперь лежало открытое поле, освещенное луной. Он выбрался из канавы, отряхивая с одежды прилипшие листья и грязь. Каждое движение давалось с трудом – адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и ноющую боль в боку, где он ударился о камень при прыжке. Но останавливаться было нельзя. Передвигаясь от куста к кусту, от одной тени к другой, Нацу преодолел оставшееся расстояние до леса. Последние пятьдесят метров он пробежал в низком приседе, почти не дыша. И вот наконец – первые деревья, пахнущие смолой и прелыми листьями, закрыли его собой. Только тогда он позволил себе остановиться, прислониться к шершавой сосне и перевести дух. Ладони дрожали, когда он снял шапку и провел пальцами по мокрым от пота волосам. Где-то в глубине леса ухала сова, а в ветвях над головой зашуршала какая-то ночная птица. – Пресвятая фейри, – прошептал он, чувствуя, как смех истерики подкатывает к горлу. Он сделал это. Выбрался. Но это была только первая часть плана. Он втянул в себя воздух, резкий от ночной сырости, и шагнул вглубь леса. Ветви елей смыкались над головой, словно черные пальцы, почти не пропуская лунного света. Под ногами хрустели сухие шишки, а между деревьями висела плотная паутина, цепляясь за лицо липкими нитями. Он шел медленно, прислушиваясь к каждому шороху — лес ночью жил своей, незнакомой жизнью. И вдруг – запах. Сначала лишь слабый шлейф, едва различимый среди лесной сырости. Нацу замер, ноздри непроизвольно дрогнули. Он всегда обладал острым нюхом. Запах усиливался с каждым шагом. Гниль, разложение, что-то тяжелое и сладковатое, въедающееся в ноздри и застревающее в горле мерзким привкусом. Он шёл, почти не дыша ртом, позволяя носу вести себя сквозь чащу. То вправо, то влево – ветер менял направление, сбивая с толку, но Нацу не сворачивал. Пройдя с полсотни шагов, он наконец нашел источник. Заросли папоротника, раздавленные, будто кто-то продирался сквозь них в спешке. А между ними – труп. Молодого, судя по остаткам одежды — поношенный кафтан, грубые сапоги. Лицо уже было полуразложившимся, но Нацу различил темное пятно на груди — ножевую рану или пулевое отверстие. Возле тела валялась пустая фляга и рваный мешок. Беглец. Кто-то, как и он, пытался сбежать – и не успел. Нацу замер, глядя на мертвеца. А потом – понял. Это был его шанс. «Совпадение? Или удача?» – мелькнуло в голове. Он быстро огляделся. Никого. Только лес, ночь и этот несчастный, чья смерть теперь могла спасти ему жизнь. Он уже собирался просто сжечь свою старую куртку и шарф где-нибудь в глуши – пусть ищут пепел, пусть гадают. Но этого было мало. Слишком чисто, слишком подозрительно. Советские ищейки не дураки – они бы раскусили. А вот это... Это было идеально. «Так будет лучше». Теперь у них будет не просто обгоревшая одежда – у них будет тело. Настоящее, с костями, с плотью, с историей. Пусть проверяют, пусть копают – они найдут только то, что он хочет, чтобы они нашли. Нацу скинул плащ, завернул в него руки и ухватился за ноги трупа. Тело оказалось тяжелее, чем он ожидал – смерть сделала его неподъемным, словно налитым свинцом. Он потащил его, спотыкаясь о корни, чувствуя, как под одеждой прилипает пот. Труп оставлял за собой темную полосу – следы разложения, грязь, обрывки ткани. Нацу стиснул зубы и тянул дальше. Наконец, деревья расступились. Впереди было пустое поле, освещенное луной. Идеальное место. Нацу стоял над телом, глядя на луну, которая теперь казалась ему насмешливым оком, наблюдающим за этой грязной работой. Дрожащими пальцами парень расстегнул потайной карман своей сумки. Внутри лежало то, что он хранил как последнюю связь с прошлой жизнью – узнаваемый всеми белый шарф и потертая черно-синяя куртка, та самая, в которой он прошел десятки сражений, Он достал также хирургический скальпель, стащенный из институтского морга. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете, будто подмигивая ему своим бездушным стальным оком. Присев на корточки рядом с разлагающимся телом, Нацу содрогнулся от ударившего в нос запаха – той особой смеси сладковатой гнили и химической резкости, которую невозможно спутать ни с чем. Его желудок болезненно сжался, а к горлу поступил ком. Он отпрянул, пытаясь сдержать приступ, ощупав себя по карманам, достал мятные леденцы, которые ему передала Марго. Сейчас должно было стать легче. Сглотнув ком, вставший поперёк горла, и положив в рот леденец, маг принялся за работу. Сначала он осторожно облачил мертвеца в свою старую куртку. Ткань с трудом налезала на раздувшееся тело, пуговицы не сходились на вспухшем животе. Нацу пришлось порвать боковой шов, чтобы хоть как-то застегнуть одежду. Рукава оказались слишком короткими для длинных костлявых рук трупа, обнажая запястья с отслаивающейся кожей. Шарф должен был стать последним доказательством – только настоящий Нацу мог обладать этой реликвией. Ткань, сотканная из чешуи дракона, не горела. Никогда. Сколько раз его собственное пламя лизало этот шарф в бою, оставляя лишь копоть и вмятины! Гильдия знала это. Ребята видели, как он выходит из пожаров, сжимая в руке лишь слегка почерневший лоскут. Это и будет его главной уликой. Неопровержимым доказательством того, что здесь сгорел именно он, Нацу Драгнил. Только драконий шарф мог уцелеть в его вышедшем из-под контроля пламени. Содрогаясь от тошнотворного запаха разложения, он обмотал шарф вокруг шеи мертвеца. Пришлось затянуть узел туже – тело уже начало терять форму, и ткань проваливалась в размягчившуюся плоть. Белый цвет неестественно контрастировал с трупной синевой, делая картину еще более жуткой. – Прости, друг, – прошептал он, поправляя воротник на шее, покрытой сине-зелеными пятнами разложения. Его пальцы скользнули по холодной коже, оставляя на ней следы – верхний слой эпидермиса слезал, как мокрая бумага. Потом взял скальпель. «Не на тело... Нельзя на тело...» – мысль билась, как пойманная птица. Натянуть куртку на этот вздувшийся ужас? Безумие. Любой криминалист сразу увидит подмену. Шарф... шарф должен стать ключом. Уликой. Последней вещью «Нацу Драгнила». Дрожащей рукой сняв одну перчатку, он вонзил лезвие в собственную ладонь – резкая боль, горячая кровь, хлынувшая на бледную кожу. Он разжал кулак, позволяя алой жидкости впитаться в шарф и его бывшую одежду, создавая убедительную картину. Когда маскировка была завершена, Нацу отступил на шаг и убрал скальпель в сумку, решив потом избавиться от него. В лунном свете этот жуткий манекен действительно напоминал его. Оставалось только одно – превратить эту картину в убедительные доказательства своей гибели. «Если будут проверять... если решат, что это подстава...» – мысли метались в голове, пока он методично превращал случайную смерть в свой собственный мнимый конец. Нацу замер над телом, глядя на свои дрожащие ладони. Он давно не использовал магию – месяцы подавления, страха, жизни в тени. Но сейчас она была ему нужна. Он глубоко вдохнул и отпустил контроль. Сначала — лишь слабое тепло в кончиках пальцев. Потом — искра. Маленькая, дрожащая, как испуганный светлячок. Но он знал, что это только начало. Огонь вспыхнул в его ладонях, живой и ненасытный, словно дикий зверь, выпущенный из клетки. Он лизал его пальцы, но не обжигал – нет, этот огонь был частью его, его кровью, его дыханием. Нацу опустил руки к трупу, и пламя перекинулось на мертвеца. Оно не просто горело – оно пожирало. Земля под ногами зашипела, превращаясь в стекловидную корку, а воздух дрожал от жара. Он никогда не чувствовал такой силы — будто все эти месяцы его огонь ждал, скованный страхом, и теперь, наконец, вырвался на свободу Кожа почернела в одно мгновение, сморщиваясь, как бумага в печи. Жир зашипел, пузырясь и трескаясь, выбрасывая в воздух густые клубы черного дыма. Нацу стоял над этим кошмарным зрелищем, его лицо освещалось багровым отблеском пламени, а в глазах отражались танцующие языки огня. Он чувствовал это. Каждую вспышку, каждый треск, каждый вздох огня. Это была не просто магия – это была часть его души, вырвавшаяся на свободу. Грудь трупа провалилась с хрустом, ребра обнажились, почерневшие, как обугленные дрова. Кишечник вскипел и лопнул, выпуская зловонный пар. Глаза – те, что уже давно потускнели, испарились в жаре, оставив после себя лишь черные впадины. Нацу не отводил взгляда. Он знал, что должен был чувствовать отвращение, но вместо этого в груди разливалось странное спокойствие. Пусть думают, что он не справился с магией. Пусть верят, что огонь вышел из-под контроля – у него и правда бывали такие приступы, об этом знали в гильдии. Нередко, он сам получал ожоги от своего же пламени. Совет получит свое доказательство – обугленные кости и окровавленный шарф. Большего от такого пламени не останется. Совет должен поверить смерть огненного мага. А он... он будет свободен. Когда пламя достигло головы, раздался тихий хруст – лопнула черепная коробка. Нацу резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. За спиной трещало костерчище, освещая его путь кроваво-красным светом. Впереди был лес, а за ним – свобода. Пусть ищут. Пусть проверяют. Они найдут только пепел, кости и драконий шарф. А розоволосый маг Нацу Драгнил навсегда исчезнет этой ночью.